часть 17
Тишина в пентхаусе была оглушительной. Не та продуктивная тишина сосредоточенности, что стояла в лаборатории, когда Амелия погружалась в код. Это была тяжёлая, вязкая пустота, в которой отчётливо слышался скрип вращающегося кресла, гул кондиционера и собственное биение сердца. Винсент Грейвс стоял у панорамного окна, но не видел города. Он видел отражение — своего двойника в идеально отглаженной рубашке, с лицом, высеченным из гранита, и с пустотой внутри, которая разъедала всё с пугающей скоростью.
Он отпустил её.
Самые страшные слова, которые он когда-либо слышал, были её: «Мне нужно время». А самые трудные, которые он когда-либо произносил, были его: «Хорошо».
Разумом он понимал — это был единственно возможный ход. Давить, заставлять, запирать — значило сломать то самое, что делало её уникальной. Её волю. Её интеллект. Её дерзость, которая пробивала брешь в его броне. Он, мастер контроля, добровольно отказался от контроля над самым ценным активом. И теперь его империя, выстроенная на железной дисциплине и страхе, дала трещину в самом центре.
Работа продолжалась. Дэмиан докладывал об укреплении периметра. Вивьен, неожиданно ставшая тише и сфокусированнее после того вечера, отслеживала активность конкурентов. Всё функционировало. Но это было как управлять идеально отлаженным механизмом, в котором исчезла душа. Лаборатория без Амелии была просто комнатой с дорогими компьютерами. Кофемашина варила пустой кофе.
Он проверял её старые протоколы, её схемы защиты. Каждая строчка кода, каждая элегантная логическая цепочка говорила о ней. О её ясном, пронзительном уме, который видел угрозы на три шага вперёд. Она была права в том споре. Её план с симуляцией сбоя был не просто безопаснее — он был гениальнее. А он, ослеплённый давлением и... чем? Страхом за неё? Нетерпением?.. назвал её осторожность слабостью.
«Осторожный советчик».
Эти слова жгли его изнутри, как раскалённая кочерга. Он, который ненавидел непрофессионализм, допустил самую непрофессиональную выходку — перешёл на личности. Задел не сотрудника, а женщину. Ту, которая смотрела на него без страха даже в самую первую минуту, когда он прижал её к стене на её же кухне.
Вивьен, принося очередной отчёт, как-то осторожно спросила:
— Босс, а как... Амелия? Всё в порядке?
— Она взяла паузу, — отрезал он, даже не поднимая головы.
Больше вопросов не было. Но Винсент видел, как Вивьен иногда замирала в дверях лаборатории, глядя на пустое кресло Амелии. Эта новая девушка, со своим взрывным характером, тоже чувствовала дыру.
Он пытался заглушить пустоту работой. Провёл жёсткие переговоры, отжал выгодный контракт, устранил мелкого, но назойливого конкурента. Но триумфа не было. Было только холодное, механическое удовлетворение от выполненной задачи. Даже его собственная команда ощущала перемену — он стал ещё более замкнутым, ещё более резким, его решения — молниеносными и безжалостными, но лишёнными прежней, расчётливой глубины. Он действовал на чистом инстинкте и силе.
Однажды ночью он зашёл в её гостевые апартаменты. Всё лежало так, как она оставила. Книга на тумбочке, забытая заколка для волос на краю раковины, едва уловимый, смешанный запах её шампуня и корицы. Он сел на край кровати и провёл рукой по покрывалу. Здесь не было дорогого белья, как в его спальне. Было просто, уютно. По-домашнему.
Он думал о её двадцати годах. О своей — двадцати пяти. Разница казалась смешной на бумаге и пропастью в реальности. Он в её годы уже держал в руках пистолет и принимал решения, от которых зависели жизни. Она в его годы была... кем? Гением, запертым в четырёх стенах со своими компьютерами, боящимся собственной тени. Но какой силой духа нужно было обладать, чтобы выйти из этой тени и бросить вызов ему? И какой силой нужно обладать сейчас, чтобы уйти, когда все карты, казалось, были в его руках?
Он не отслеживал её. Его люди докладывали, что она жива, здорова, находится у друга-музыканта. Этого было достаточно. Больше — было бы нарушением их негласного договора. Но это отсутствие информации было пыткой хуже любой. Его воображение рисовало картины: она смеётся, она свободна, она уже забыла о нём, о этом кошмаре, в который он её втянул.
Он испугался.
Не за бизнес, не за репутацию. Он испугался, что эта пустота, это ощущение дисбаланса во всей его вселенной — останется навсегда. Что он вернулся к тому, с чего начинал: к абсолютной, леденящей власти, которая грела всё меньше и меньше с каждым годом. А потом она появилась — как солнечный зайчик в подземелье. Яркая, дерзкая, живая. И теперь, когда он сам позволил этому лучку уйти, темнота сомкнулась с удвоенной силой.
Винсент подошёл к сейфу, ввёл сложный код и достал оттуда не папки с документами, а простую флешку. Её флешку. Он покрутил её в пальцах, чувствуя рёбра пластика. Потом подошёл к барной стойке, налил виски, но не пил. Просто смотрел на янтарную жидкость, в которой отражался свет города. Он был Винсент Грейвс. Он выигрывал войны, которых ещё не начинали. Он ломал тех, кто считал себя сильнее. Он строил империю на костях врагов. Но как выиграть войну, когда враг — это собственная глупость и гордыня? И как вернуть то, что ушло не из-за предательства, а из-за твоей же неправоты?
Он поставил стакан. Звон хрусталя прозвучал слишком громко в тишине.
Нет, он не будет её искать. Не будет умолять. Он дал слово. Но он также знал одно: он не может позволить этому кончиться. Не сейчас, когда только-только понял, что кроме баланса сил, цифр и власти, существует нечто иное. Что-то, что заставляет его, в двадцать пять лет, чувствовать себя одновременно стариком, уставшим от мира, и мальчишкой, потерявшим самую ценную игрушку.
Он посмотрел на флешку в своей ладони и медленно сжал кулак. Отпуск — это время. И у него теперь тоже было время. Время, чтобы понять, как исправить то, что, возможно, уже не исправить. Или... найти новый способ играть. По правилам, которые он ещё только должен был придумать. Правилам, где «Пантера» была бы не пешкой, а королевой. И где он был бы не тюремщиком, а... партнёром.
Впервые за много дней в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, полную самоиронии. Задача была поставлена. Самая сложная в его жизни. И противник — он сам.