часть 10
Прошла неделя их нового, тихого договора. Неделя совместных ужинов, просмотров сериалов и разговоров в полутьме гостиной, где его рука лежала на её талии, а её голова — на его груди. Неделя взглядов, которые задерживались чуть дольше, и прикосновений, которые становились всё смелее, но никогда не переходили черту, которую он сам для себя очертил. Он давал ей задать ритм.
Амелия чувствовала, как её страх и неловкость тают, замещаясь другим, более глубоким чувством — доверием, граничащим с дерзостью. Она изучала его. Как он щурился, читая отчёт. Как водил пальцем по краю бокала, думая. Как его рука непроизвольно искала её, даже когда он спал на том же диване, пока она дремала у него на плече.
Именно в одну из таких тихих вечерних минут он, глядя в потолок, сказал:
— Мне нужна новая точка входа. Не цифровая. Физическая. Локвуд осторожничает после истории с «Пауком». Но у него есть слабость — его сын. Молодой, глупый, обожающий эксклюзивные, закрытые вечеринки в особняке за городом. Туда невозможно пронести прослушку, сканеры на входе безупречны. Но туда можно попасть по приглашению.
Амелия приподнялась на локте, глядя на него. В её глазах зажглась знакомая искра «Пантеры».
— И ты хочешь, чтобы мы пошли туда? Как гости?
— Я хочу, чтобы ты пошла туда. Как приглашённая дама одного из молодых партнёров Локвуда, который будет должен мне огромную услугу. Ты будешь моими глазами и ушами. Твоя задача — не взламывать, а наблюдать. Запоминать лица, разговоры, кто с кем общается. И оставить в определённом месте вот это. — Он достал из кармана тонкий, похожий на страз, маячок. — Просто пройди мимо вазы с орхидеями в зимнем саду и урони его. Всё.
Задание было опасно, но изящно. Оно играло на её умении растворяться в толпе и запоминать детали. Дерзость ситуации — проникнуть в логово врага на глазах у всех — заставила её кровь бежать быстрее.
— Когда?
— Послезавтра. У тебя будет вечер, чтобы подготовить образ. Безграничный бюджет.
— А ты?
— Я буду рядом. В машине с командой. Если что-то пойдёт не так, мы тебя вытащим. Но у тебя всё получится.
Подготовка к вечеринке заняла весь день. Платье было выбрано идеальное
(причёска и макияж как на фото)
Оно кричало о деньгах, но шептало о классе. Украшения — только тонкая бриллиантовая нить на шее и серьги-гвоздики. И сумочка, в тайном отделении которой лежал тот самый «страз». Амелия, глядя на своё отражение, видела не себя. Она видела «Беатрис Шелдон» — уверенную, слегка скучающую светскую львицу с безупречным вкусом и холодными глазами.
Винсент, наблюдавший за её трансформацией, стоял молча. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.
— Ты помнишь план? — спросил он в последний раз, когда лимузин уже ждал внизу.
— Войти. Смешаться. Пройти к зимнему саду. Уронить маячок. Выйти. Никаких разговоров по существу, никакого алкоголя, — отчеканила она, поправляя перчатку.
— Машина будет ждать в двух минутах ходьбы от выхода через кухню. Я буду на связи. — Он сделал шаг вперёд и, к её удивлению, притянул её к себе в объятие, не боясь помять платье. Его губы коснулись её виска. — Возвращайся ко мне целой. Или я спалю этот особняк дотла.
В его голосе не было пафоса. Была холодная, железная правда. Это признание ответственности за неё, за её безопасность, согрело её изнутри лучше любой уверенности.
Вечеринка была адом в золотой оправе. Музыка, кричащий смех, толпы красивых, пустых людей. Амелия держалась на расстоянии, улыбаясь ровно настолько, чтобы не привлекать внимания. Она чувствовала на себе взгляды мужчин и оценивающие взоры женщин. Она была чужой здесь, хищником в стае павлинов, и это придавало ей сил.
Зимний сад оказался оазисом тишины. Огромная ваза с белыми орхидеями стояла у фонтана. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно. Она сделала вид, что поправляет прядь волос, рука дрогнула, и крошечный маячок бесшумно упал в сырую землю у основания вазы. Задача выполнена.
Именно в этот момент её заметил сын Локвуда — самоуверенный мажор с пустым взглядом.
— А мы здесь не встречались, — сказал он, блокируя ей путь обратно в зал. — Ты новая игрушка кого-то из папиных друзей?
Его тон был неприятным, собственническим. Амелия почувствовала, как по спине пробегает холодок. Она знала, что любой скандал сейчас — провал.
— Я просто люблю орхидеи, — сказала она ледяным тоном, пытаясь обойти его.
— Подожди, не спеши... — Его рука схватила её за локоть.
В этот момент в её скрытом наушнике раздался низкий, опасный голос Винсента:
— Отойди от него на два шага. Сейчас.
Она рванула руку и отступила. В ту же секунду где-то в особняке разбилось стекло, послышались женские крики и грохот падающей мебели. Устроили драму у бассейна. Отвлекающий манёвр. Сын Локвуда, заинтригованный, обернулся на шум. Амелия, не теряя ни секунды, растворилась в толпе и через пять минут уже выскальзывала через кухню в холодную ночь, где её ждала неприметная машина.
Дверца захлопнулась, и лимузин рванул с места. Только тогда она позволила себе выдохнуть и задрожать. Адреналин отступал, оставляя после себя слабость в коленях.
— Всё в порядке? — его голос был прямо рядом. Он был здесь, в машине. Не в штабной машине, а здесь, с ней.
— Да, — прошептала она, глядя на его лицо, освещённое мелькающими огнями.
— Получилось.
Он не сказал ни слова. Просто взял её холодные руки в свои большие, тёплые ладони и растирал их, пока они не перестали дрожать.
В пентхаусе он приказал всем покинуть этаж. Он сам налил ей коньяку, заставил выпить, снял с неё туфли и укутал в мягкий плед. Он был собран, эффективен, заботлив. Но в его молчаливых движениях, в слишком твёрдой линии губ Амелия видела сдерживаемую ярость. Ярость от того, что его послали в логово врага, что к ней прикоснулись, что она рисковала.
— Он схватил меня за руку, — тихо сказала она, глядя в огонь камина.
Всё его тело напряглось, как у зверя перед прыжком.
— Я знаю. Я видел на камере, — его голос звучал как скрежет металла. — Ещё секунда, и я бы вошёл туда сам.
— Но ты этого не сделал. Ты доверился мне. И у нас получилось.
Он обернулся к ней. В его глазах бушевала настоящая буря: остаточный страх, злость, безумное облегчение и что-то ещё, тёмное и всепоглощающее.
— Я чуть не потерял тебя сегодня из-за своей же игры, — прошептал он. — Эта мысль сводит меня с ума.
Амелия сбросила плед и встала. Адреналин сменился другим, более жгучим чувством. Она прошла к нему, остановившись в сантиметре. Её бархатное платье шуршало в тишине.
— Но не потерял. Я здесь. Я твоя. И я больше не хочу бояться.
Она взяла его руку и положила её себе на талию, затем на спину, чувствуя, как он вздрагивает от прикосновения к её обнажённой коже. Дерзость, рождённая сегодняшней победой и его неподдельной заботой, переполняла её.
— Амелия, — он предупредил её, но в его голосе уже не было сил сопротивляться.
— Замолчи, Винни, — повторила она своё заклинание, поднимаясь на цыпочки и целуя его. В этот раз поцелуй был не исследованием, а требованием. Победным трофеем и обещанием.
С его губ сорвался стон. И всё, что он сдерживал весь вечер — страх, ярость, дикое облегчение, — вырвалось наружу. Его ответный поцелуй был огненным, почти болезненным в своей интенсивности. Он сорвал с неё платье, и оно беззвучно упало на пол. Его собственные вещи летели следом. Он не нёс её в спальню. Он опустил её прямо на мягкий ковер перед камином, в свете dancing flames. Здесь не было места нежности первого раза. Здесь была жажда. Жажда подтвердить, что она жива, что она здесь, что она его.
— Ты уверена? — он спросил в последний раз, его тело напряжено над ней, каждый мускул дрожал от сдерживаемой силы.
— Я никогда не была так уверена ни в чём, — выдохнула она, обвивая его шею и притягивая к себе.
Его вхождение было стремительным, глубоким, заполняющим всё её естество. Не было боли, только волна огненной, почти невыносимой полноты. Он замер, давая ей привыкнуть, его лоб прижат к её плечу, дыхание срывается.
— Боже, Амелия... — это было молитвой и проклятием в одном слове.
А потом он начал двигаться. Это не было любовью в привычном смысле. Это было слияние. Слияние накопившегося страха в страсть, облегчения — в ярость обладания, доверия — в абсолютную самоотдачу. Он диктовал жёсткий, неистовый ритм, а она с готовностью принимала его, отвечая ему движением бёдер, хриплыми стонами, царапинами на его спине. Она не была пассивной. Она метилась с ним в этом безумном танце, кусая его губу, когда волны наслаждения начинали смывать разум, дразня его шёпотом: «Я здесь. Я с тобой. Я твоя».
Он называл её, своей, своей единственной, срывая с губ слова, которые, вероятно, никогда раньше не произносил.
Его контроль был разрушен до основания, и на его месте бушевала голая, первобытная эмоция, которую он доверил только ей.
Когда кульминация настигла её, это был не взрыв, а обрушение всего мироздания в ослепительную белую точку. Она закричала, и её крик был тут же поглощён его поцелуем. Он последовал за ней через мгновение, с глухим рыком, вжимая её в ковер, как будто пытаясь защитить или навсегда впечатать в себя.
Они лежали, тяжело дыша, в сплетении конечностей. Жар от камина и от их тел создавал вокруг них собственную атмосферу. Он первым пришёл в себя, откатился на бок, но тут же притянул её к себе, прижимая к груди так крепко, что ей стало трудно дышать.
— Больно, — прошептала она без упрёка.
Он немедленно ослабил хватку, но не отпустил. Его губы коснулись её волос.
— Прости. Я... я не мог сдержаться.
— Я и не просила, — она улыбнулась, прижимаясь к нему. — Это было... нужно. И мне тоже.
Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах буря утихла, оставив после себя тихое, потрясённое спокойствие и нежность, от которой перехватывало дыхание.
— Ты невероятна, — сказал он просто. — Сегодня на задании. И сейчас. Всё.
Потом он поднял её на руки — на этот раз бережно — и отнёс в свою спальню, в душ, где смыл с неё следы вечеринки и собственной страсти, а затем уложил в свою огромную кровать.
— Завтра, — прошептал он, обнимая её сзади и пряча лицо в её шее, — завтра начнём анализировать данные с маячка. А сегодня... сегодня просто спи. Ты в безопасности.
Амелия закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание выравнивается у неё за спиной. Задание было выполнено. Страх остался позади. А то, что родилось сегодня в огне камина — это было сильнее любого взлома, любой опасности. Это было настоящее принадлежение. Не как собственности, а как части одного целого. И засыпая, она поняла, что нашла в этом жёстком, опасном мире не просто убежище. Она нашла дом.