Глава 2. ...Самолёты.
Первое июня оказалось длинным и тяжёлым днём.
При нормальном жизненном графике человек в сутки восемь часов спит и шестнадцать бодрствует. У меня один только перелёт из Таллинна в Денвер со всеми пересадками составил те же шестнадцать часов. И настроение никуда не годилось.
В аэропорт я ехал молча, потупив взгляд, словно узник, отправляемый на каторгу. Конвоем выступили мама с сестрой. Они приехали в столицу тридцать первого мая, под вечер. Решили проводить и ещё раз взглянуть на сына и брата прежде, чем попрощаются с ним на долгих четыре месяца. Помогли упаковать чемоданы: я складывал вещи, а мои гостьи - мой конвой, следивший, чтобы узник не сбежал по пути в аэропорт – сидели рядом и переживали о том, всё ли необходимое запихано в две нерезиновые сумки и рюкзак, занявшие утром своё место в багажнике такси.
Машина остановилась у главного входа. Я заметил вышедшую на солнце из-под широкого козырька здания Татьяну, она приехала проводить меня. Впереди ждало множество впечатлений и ярких эмоций, предстояло пересечь несколько часовых поясов, а я не думал об этом - ушел в себя, переживая близкую разлуку с ней.
Из такси вылез последним.
- Привет! – хором, с грустью в голосах сказали мы и поцеловались.
Я обнял Таню, прижал к себе, запустив пальцы в её длинные волосы. На душу обрушился увесистый камень.
- Я тебя пригласил, - прошептал ей на ухо. - И теперь жалею.
- Не хочешь меня видеть? – отпрянула Татьяна.
- Наоборот. Потому и пригласил. Но сама понимаешь, что разлука на время даётся нелегко...
- Понимаю. Если бы ты не позвал, я всё равно приехала бы и наблюдала со стороны, - она снова прижалась ко мне и отпустила только, когда нетерпеливый таксист с помощью моей мамы и сестры вытащил из багажника чемоданы.
- Пошли? – я кивнул в сторону аэропорта. – Мне надо зарегистрироваться на посадку. Сдам сумки, и у нас останется еще минут двадцать побыть вместе.
Прощание получилось долгим, полным маминых наставлений:
- Будь осторожен! Не ввязывайся в сомнительные авантюры. И постарайся найти вторую работу.
- Постараюсь, - отвечал я, слыша эти слова не в первый раз.
- Перед тем, как путешествовать по Америке, позвони папиному другу. Они обещали принять тебя, если поедешь в Нью-Йорк.
- Хорошо.
- Проверь, документы с собой? Деньги, дорожные чеки?
- Да! Здесь, в кармане рюкзака, - я похлопал по лямке сумки, висевшей на спине.
- Мягкой посадки, сынуля! Звони.
Я поцеловал маму в щеку, повернулся к сестре. Она оказалась скупой на эмоции и слова.
- Ждём твоего скорейшего возвращения с морем впечатлений! – мы обменялись поцелуями в щёки. – Удачи!
Татьяна, дождавшись, оказалась в моих крепких объятиях.
- Люблю тебя, - прошептал я ей. – Вернусь. Может, тогда подумаем... о детях?
Таня улыбнулась и прошептала в ответ:
- Подумаем...
Я не хотел её отпускать. Мы стояли, обнявшись, целовались, клялись не шалить, ворковали на своём языке, непонятном со стороны, пока мне не напомнили про самолёт.
Я исчез в зоне паспортного контроля и через полчаса, оставив позади дотошных таможенников и пройдя мимо магазинчиков «Дьюти-фри», поднялся на борт старенького, если мне не изменяет память, «Боинга 737» компании Эстониан-Эйр. Это был мой первый самолёт в тот день, с потёртым, тесным салоном, пожелтевшим от времени белым пластиком - всё, чем могла похвастаться данная машина, стоя на земле. А во время взлёта к списку добавились настораживающие постанывания обшивки и внутренних панелей облицовки. Их не мог перекрыть приглушённый шум турбин.
Деваться было некуда, оставалось смириться с судьбой, поэтому, несмотря на пленившую меня апатию, внутри очнулся и не побоялся показаться на свет загнанный несколько месяцев назад в тёмный угол сознания любитель путешествий. Будучи слабым после долгого заточения, он нашёл силы, чтобы интересоваться всем новым и нестандартным, что окружало меня: от видов до ощущений.
При регистрации я попросил место возле иллюминатора, и вот, удобнее расположившись в тесном кресле и заранее пристегнув ремни, стал наблюдать за происходившим снаружи. Обзор загораживал рукав перехода из аэропорта на борт самолёта, так что увидел лишь пару рабочих, мелькнувших внизу окошка, жёлтый проблесковый маячок на крыше заправочной машины и шланги-провода, извивавшиеся змеями на сером бетоне. Бросил короткий взгляд на рассаживавшихся пассажиров, на помогавшую им стюардессу, на чуть ли не молившегося человека, сидевшего на соседнем ряду сидений по правому борту. Зачем он сел в самолёт, раз так боится летать?
Гулкий удар... это закрылся люк. Ожил рукав, складываясь гармошкой. Мужчина на соседнем ряду наклонил голову чуть ли не к коленкам и закрыл лицо руками. Невидимый для нас буксир стал отодвигать многотонную махину «Боинга» от аэропорта. В иллюминаторе мелькнул хвост ещё одного самолета, готовившегося к взлету. Мы были следующими.
Показались стоявшие далеко за забором маленькие фигурки сестры, мамы и моей девушки. Было видно, что они плакали. Я попытался приободрить их, помахав рукой, но понял, что с такого расстояния вряд ли меня видно в маленький иллюминатор.
Самолёт развернулся и уже самостоятельно покатился к взлётной полосе - начиналось моё большое и самое противоречивое приключение.
Взревели турбины, «Боинг» дёрнулся и помчался, набирая скорость. Я оказался вжатым в тесное кресло, а попытка приблизиться к окну отозвалась лёгкой тошнотой. Самолёт потряхивало на неровностях взлётной полосы, и чем быстрее он нёсся вперёд, тем сильнее была вибрация. Но в какой-то миг какофония звуков пропала, появилась даже определённая лёгкость, хотя кресло пока не собиралось меня отпускать, так и держало в тесных объятиях. Пропала и вибрация от сосчитанных «Боингом» неровностей.
Мы взлетали. В иллюминатор я уже видел садовые участки, сиротливо прижавшиеся к территории аэродрома и уменьшавшийся один из многих спальных районов Таллинна, посмотрев в окошко правого борта, поверх спины старавшегося ни на что не реагировать мужчины. Девятиэтажные дома из терракотовых кирпичей обступили широкую, серую полосу скоростного шоссе. Поодаль обосновались угрюмые, белёсые панельные высотки, собравшиеся тесными группами. Но через считанные мгновения машина задрала нос – все виды за стеклом сместились под крыло, оставшись крохотными треугольниками внизу иллюминатора – и стала поворачивать направо.
Земля, деревья, дороги, машины уменьшались с завидной быстротой. В этой массе слившихся воедино мелких деталей я потерял ориентиры и не мог узнать места, где, наверное, гулял не раз.
За окном появились лёгкой завесой маленькие облака. Прозрачные и невесомые они играли своими объёмами с моим воображением. Так и хотелось посмотреть на них под другим углом; посмотреть со стороны, как «Боинг» пролетает мимо,распыляя парообразные лоскуты завихрениями воздуха. Они густели, пока самолёт поднимался, клубились плавно и беззаботно, подставляясь солнечным лучам и оттеняя пробуждавшийся внизу мир. Я с тоской смотрел, как миниатюрные просторы родной Эстонии исчезали под этой пенистой массой, расставаясь с ними на долгих четыре месяца.