8. Начало чего то нового
Когда Аделия подошла к столовой, Илья уже ждал ее. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и выглядел непривычно напряженным. Его обычно уверенный взгляд был сейчас полон какой-то внутренней борьбы. Увидев ее, он выпрямился, и их глаза встретились. На этот раз не было ни вызова, ни привычной враждебности. Только глубокое, пронзительное молчание.
«Привет», – тихо произнес Илья, и его голос звучал немного хрипло.
«Привет», – ответила Аделия, чувствуя, как щеки заливает румянец. Она не знала, куда деть руки, и нервно теребила край своей толстовки.
Они стояли так несколько секунд, и каждый из них чувствовал нарастающее напряжение. Вокруг сновали спортсмены, тренеры, журналисты, но для них двоих мир сузился до этого небольшого пространства у входа в столовую.
«Я... я хотел поговорить о...» – Илья запнулся, словно подбирая слова. Он сделал глубокий вдох. «О том, что происходит между нами».
Аделия подняла на него взгляд, в котором читалось удивление и настороженность. «Что происходит?» – ее голос прозвучал холоднее, чем она хотела.
Илья покачал головой и тяжело вздохнул. «Что происходит ? Аделия, ты сейчас серьёзно?».- Илья начал переходить на повышенный тон, но быстро сбавил . Ведь на него уставилось половина взглядов столовой .
«Мы соперники, Илья», – попыталась она возразить, но ее голос дрогнул. «Мы из разных стран. У нас разные цели».
«Разные цели?» – Илья сделал шаг к ней, сокращая расстояние. «Твоя цель – золото. Моя цель – золото. Но что, если есть что-то большее? Что, если эта... война, которую мы ведем, мешает нам обоим?»
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени лжи. Только искренность и какая-то отчаянная надежда.
«Мой отец... он считает, что я должен сосредоточиться только на спорте. Что эмоции – это слабость», – продолжил Илья, словно исповедуясь. «Но после того, как я проиграл... я понял, что что-то не так. Что я не могу просто отмахнуться от того, что чувствую».
Аделия слушала его, и в ее голове боролись два голоса. Один – голос Этери, голос долга, который кричал: «Отойди! Это отвлечение!». Другой – голос ее собственного сердца, который шептал: «Послушай его. Он прав».
«Я не знаю, Илья», – наконец произнесла она, опустив взгляд. «Это... это слишком сложно. У меня через пару дней главное выступление в жизни. Я не могу позволить себе...»
«Позволить себе что?» – мягко спросил Илья, и его рука осторожно коснулась ее плеча. От этого прикосновения по телу Аделии пробежала дрожь. «Позволить себе быть человеком? Позволить себе чувствовать? Аделия, я не прошу тебя бросить все ради меня. Я просто прошу перестать отрицать то, что между нами. Перестать воевать».
Она подняла на него глаза. Его рука все еще лежала на ее плече, и от нее исходило тепло. В его взгляде она увидела не только надежду, но и понимание. Он не давил, не требовал. Он просто предлагал.
«Что ты предлагаешь?»
«Я предлагаю... перестать играть в эту игру», – тихо ответил Илья, его пальцы слегка сжали ее плечо. «Перестать видеть друг в друге только соперников. Может быть, мы можем быть... чем-то другим. Друзьями, например. Или...» Он запнулся, его взгляд стал еще более напряженным. «Или просто людьми, которые понимают друг друга в этом сумасшедшем мире спорта».
Аделия смотрела на него, пытаясь осмыслить его слова. Друзьями? Это казалось немыслимым, учитывая их прошлое, их национальности, их амбиции. Но в его глазах она видела нечто, что заставляло ее сердце биться быстрее. Нечто, что было сильнее всех правил и запретов.
«Друзьями...» – повторила она, и в этом слове было столько сомнения и столько же надежды. «Но как? Как мы можем быть друзьями, когда в ближайшие дни я должна буду выйти на лед и бороться за золото, а ты...» Она осеклась, вспомнив его провал.
«А я буду смотреть», – закончил Илья, и в его голосе не было ни тени горечи. «Я буду смотреть и болеть за тебя, Аделия. Потому что, несмотря на все, я хочу, чтобы ты показала все, на что способна. И я хочу, чтобы ты знала, что есть кто-то, кто видит в тебе не только соперницу, но и... талантливую, сильную девушку».
Он отнял руку от ее плеча, и Аделия почувствовала легкое сожаление. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой – наполненной не напряжением, а каким-то новым, хрупким пониманием.
«Я... я не знаю, что сказать, Илья», – призналась она, ее голос стал тише. «Это все так... неожиданно. Я привыкла к тому, что мы враги. К тому, что мы должны ненавидеть друг друга».
«А я устал от этой ненависти», – сказал Илья, его взгляд стал мягче. «Она выматывает. Она мешает. Я проиграл свое золото, Аделия, и это было больно. Но, возможно, это поражение дало мне что-то взамен. Оно заставило меня понять, что есть вещи важнее медалей».
Он сделал шаг назад, давая ей пространство. «Я не буду настаивать. Я просто хотел, чтобы ты знала. Что я не тот, кем ты меня считаешь. И что я не хочу больше играть в эту войну».
Аделия смотрела на него, и в ее глазах отражалась буря эмоций. Страх, сомнение, но и что-то новое – любопытство, притяжение, и, возможно, даже робкая симпатия. Она понимала, что он прав. Эта война была изнурительной, и она действительно мешала ей сосредоточиться.
«Я... я подумаю, Илья», – сказала она, и это было самое честное, что она могла сказать. «Я должна подумать. У меня завтра тренировка, потом...»
«Я понимаю», – кивнул Илья. «Просто знай, что я здесь. И если ты решишь... если ты захочешь поговорить еще, или просто выпить кофе, или... что угодно. Просто дай мне знать».
Он улыбнулся ей, и эта улыбка была совсем другой – открытой, искренней, без тени соперничества. Аделия почувствовала, как уголки ее губ невольно приподнялись в ответ.
«Спасибо, Илья», – прошептала она.
«Береги себя, Аделия», – сказал он, и, бросив на нее последний взгляд, повернулся и пошел прочь.
Аделия осталась стоять у входа в столовую, провожая его взглядом. Мир вокруг нее снова наполнился звуками и движением, но для нее он изменился. Искра, которую они так долго отрицали, теперь горела ярче, но уже не как пламя вражды, а как что-то новое, что-то, что могло бы стать началом чего-то совершенно другого.
Она не знала,что из этого выйдет, но впервые за долгое время она почувствовала не только давление ответственности, но и легкое, трепетное предвкушение.