(7)Неприемлемо
Прямо под большим мозгом и перед мозжечком расположен мозговой ствол. Если представить, что большой мозг – всемирно известная рокзвезда во время концертного турне, то мозжечок будет хореографом, который отвечает за каждое движение, выполняемое мозгом, а мозговой ствол – гастрольным менеджером, следящим за тем, чтобы турне проходило по плану, а у звезды было все, что ей может понадобиться. Мозговой ствол значительно меньше большого мозга, но именно он отвечает за все те функции, что поддерживают жизнедеятельность нашего организма, а заодно служит магистральной линией связи, по которой в обе стороны передаются миллионы сигналов между мозгом и остальным телом.
Мозг начинает формироваться приблизительно через три недели после зачатия, когда закрываются края нервной трубки и под действием первых синапсов центральной нервной системы плод получает возможность двигаться. Следом формируется мозговой ствол, отвечающий за координацию таких жизненно важных функций, как сердцебиение, дыхание и кровяное давление, – обеспечиваются условия для существования за пределами материнской утробы. Высшие отделы головного мозга – лимбическая система и кора головного мозга – в момент рождения довольно примитивны, и лишь со временем жизненный опыт и окружающая среда помогают им развиться должным образом. Процесс формирования и развития высших отделов головного мозга не прекращается никогда (мозг не выходит на пенсию), и каждая жизненная ситуация вносит в него вклад.
Ноэль обратилась в приемное отделение с жалобами на головные боли, тошноту и рвоту. За ней хвостом шли муж и двое детей: четырехлетняя девочка и шестилетний мальчик. В свои тридцать с небольшим Ноэль была на восьмом месяце беременности. Головная боль и тошнота считаются нормальными симптомами в начале беременности, однако их внезапное появление в третьем триместре вкупе с резким повышением давления может свидетельствовать о развитии преэклампсии[16] – опасного заболевания, представляющего угрозу как для матери, так и для ребенка. В то утро я был на дежурстве и, когда Ноэль поступила, делал обход больных. Акушера сразу же вызвали, однако он еще не успел добраться до больницы, когда пациентка внезапно потеряла сознание.
К тому времени как я подошел, ей провели интубацию и начали делать компьютерную томограмму мозга. В процессе сканирования все показатели жизнедеятельности сходили с ума, а давление было чрезвычайно нестабильным. Взглянув на томограмму, я увидел на месте мозгового ствола сплошную кровь[17]. Ноэль перенесла обширное интрапаренхиматозное кровоизлияние, после чего люди обычно не поправляются. Мы приступили к реанимационным мероприятиям прямо в кабинете компьютерной томографии, но я не питал особой надежды на успех, так как отсутствовали рефлексы мозгового ствола – те непроизвольные движения, которые наблюдаются, когда мозговой ствол функционирует должным образом. Зрачки женщины были расширены и не двигались. Она ни на что не реагировала.
Тело Ноэль оставалось живым, однако мозг ее умер.
Я назначил лекарства для поддержания кровяного давления в пределах нормы и позвонил в операционную, чтобы там все подготовили.
– Вызовите акушера, – крикнул я медсестрам. – Роды нужно принятьнемедленно, иначе ребенок умрет.
Я бежал по коридору рядом с каталкой, моля бога о том, чтобы акушер поскорее объявился. Операционная бригада подготовилась к экстренному кесареву сечению быстро. Когда мы вкатили пациентку в операционную, педиатр уже был на месте, а вот акушер по-прежнему отсутствовал. Кровяное давление Ноэль начало стремительно падать, а сердечный ритм становился все более неровным[18]. Внезапно я заметил, что все смотрят на меня. Время было на исходе. Последний раз я пробовал себя в роли акушера двадцать лет назад, будучи интерном, однако других хирургов в операционной не было. Если я ничего не предприму, ребенок погибнет.
Сомневаться было некогда: надо было срочно делать кесарево сечение и спасать малыша. Мозг Ноэль умер. Долго поддерживать ее кровяное давление мы не сможем.
Мы поместили Ноэль на операционный стол. Анестезиолог быстро ввел наркоз, а я спешно подготовил пациентку к операции. Еще раз я осмотрелся по сторонам, надеясь, что в последнюю секунду зайдет акушер. Внезапно сердце Ноэль начало пропускать удары под характерный писк электрокардиографа. Анестезиолог произнес:
– Давление падает. Препараты больше не помогают. Сделайте чтонибудь.
На лбу у меня проступила испарина, а дыхание участилось. Я почувствовал страх. Тогда я закрыл глаза и принялся медленно дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я снова вернулся в лавку чудес. Я взял скальпель и разрезал ткани живота, а затем матку. Погрузив руки в тело Ноэль, я извлек оттуда ребенка. На его лбу виднелся крохотный порез от скальпеля, однако в остальном он был жив и здоров. Я протянул малыша педиатру, перерезал и пережал пуповину и зашил живот.
Сердце пациентки перестало биться через считаные секунды после того, как ребенок родился.
Сложно радоваться рождению, когда оплакиваешь смерть, но разве не к этому в конечном счете сводится наша жизнь?
На медицинском факультете не учат, как сообщить мужу и двум маленьким детям, что их любимой жены и матери больше нет. Как и любой человек, врач не может не чувствовать отголосков боли, которую испытывают родственники пациента. Скорбь, злость, отрицание и отчаяние накатывают волна за волной. Вот почему многие врачи просто говорят: «Я сделал все, что было в моих силах. Сожалею» – и сразу же уходят, оставляя раздавленных горем людей на попечение больничного священника или другого сотрудника больницы. Не так-то легко сказать мужу о том, что его жена умерла. Никакие слова сочувствия не облегчат боль ребенка, который пока не может в полной мере осознать, что мама никогда больше не приготовит бутерброд с арахисовым маслом, не прочитает сказку на ночь, не поцелует и не обнимет после того, как он упадет.
Я отвел мужа Ноэль в сторону и рассказал, что произошло. Он закрыл глаза и разразился жутким плачем, в котором смешались боль и отчаяние. Мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять его. Дети, увидев отца плачущим, тоже разрыдались. Я сделал все возможное, чтобы семья Ноэль смогла оплакать свою утрату. Я порывался сообщить мужчине о младенце, но он не слышал ничего, кроме горькой правды о том, что его жены не стало.
Усевшись рядом с ними, я заметил крохотные пятна крови на своем хирургическом костюме. Кровь Ноэль? Кровь со лба ребенка? Имело ли это какое-либо значение? Мы рождаемся и умираем, а все, что происходит между этими двумя событиями, кажется настолько случайным, что бросает вызов логике. Единственное, что мы можем выбрать, – это как реагировать на каждый бесценный момент, дарованный нам. В тот момент не было ничего, кроме боли, и передо мной стоял выбор – предложить утешение и разделить эту боль или развернуться и уйти.
Я остался, хотя и не помню, надолго ли. В любом случае я поддержал этих людей как мог.
Мозг Ноэль умер, и все функции ее организма прекратились. Однако на свет появился ее сын, чей мозг теперь впитывал реалии окружающего мира. Еще один яркий пример вселенской непредсказуемости и несправедливости. Наш жизненный опыт, наше окружение делают нас такими, какие мы есть, и оставалось лишь надеяться, что семья оправится от трагедии и малышу не придется носить на себе невидимые шрамы, оставленные историей его рождения и неожиданной смертью матери.
Эта смерть на операционном столе была не первой в моей практике, равно как не была она и последней. И я не впервые покидал скорбящую семью, унося кровь на своей одежде.
Первый такой случай произошел, когда я учился в колледже, а та семья была моей собственной.
* * *
Узнав о том, что меня приняли в колледж, родители одновременно и обрадовались, и не поверили своим ушам. Я говорил им, что хочу учиться дальше, но не думаю, что они всерьез рассчитывали, будто меня могут зачислить в колледж и я покину их. День моего отъезда уже приближался, когда отец пропал в очередной раз. Стоило впереди замаячить проблеме или какому-нибудь знаменательному событию, как он, будучи не в силах справиться с эмоциями, сбегал, чтобы заглушить страх и тревогу с помощью любимого лекарства – виски. Вечером накануне отъезда я без конца метался по квартире: меня одолевали радостное нетерпение и отчасти беспокойство. Все мои пожитки без труда уместились в большую тканевую сумку, и к моменту, когда пора было ложиться спать, я полностью собрался, готовый вот-вот сбежать на волю. Я даже спал в той одежде, в которой планировал ехать в Ирвайн, чтобы утром впопыхах ничего не забыть. Я не ощущал сантиментов или ностальгии. Все, о чем я мечтал, – поскорее уехать. Отца не было дома почти неделю, и, хотя он знал, в какой день мой автобус отправляется в Ирвайн, я не был уверен, что удастся попрощаться с ним.
Я пытался убедить себя, что мне все равно. Но это не так. Я любил отца со всеми его слабостями и недостатками. Трезвый, он был веселым, умным и добрым. Он был моим отцом.
Часа в три утра я услышал крики, грохот, а потом снова крики. Отец –
судя по шуму, пьяный в стельку – стоял у входной двери, запертой изнутри.
Мама дрожа вышла из спальни, и я заметил ужас на ее лице. Широко распахнутыми глазами она смотрела на дверь, которую явно не собиралась открывать, а уши она заткнула руками. Мы начали подумывать о том, чтобы вызвать полицию.
Крик по ту сторону двери становился все громче, и я знал, что вскоре полицию непременно вызовет кто-нибудь еще. Мой автобус отходил через несколько часов, и я не собирался на него опаздывать из-за того, что остаток ночи придется разбираться с полицией. Я шагнул к двери в тот самый миг, когда отец разломил ее практически надвое, пробив ногой дешевую фанеру. Его рука потянулась к дверной ручке.
Очутившись внутри, он заорал с удвоенной силой.
– Черт побери, да кто вы такие, чтобы не пускать меня в собственныйдом! – крикнул он, глядя на меня.
От злости его лицо перекосило, а глаза стали безумными. Мама попятилась в угол комнаты, и он мигом переключился на нее:
– Какого черта ты не открыла дверь?
Он начал наступать на маму, которая пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену. Раньше я не видел отца таким свирепым. Напившись, он, как правило, просто отрубался. И никогда не поднимал руку ни на кого из нас.
– Не смей подходить ближе, – услышал я собственные слова.
Не знаю, услышал он меня или нет. Так или иначе, он сделал еще один шаг в сторону мамы, которая в своем огромном халате напоминала трепещущую птичку. Я никогда прежде не давал ему отпор. Мы все мирились с его поведением и его пьянством. Но больше я не собирался это терпеть. Не в этот раз.
Я встал между родителями и крикнул как можно громче, чтобы отец обратил на меня внимание:
– Если ты не остановишься, я тебя ударю. Я сделаю это, можешь несомневаться.
Он пропустил мои слова мимо ушей и шагнул вперед. Тогда я тоже шагнул ему навстречу. Я двигался словно в замедленной съемке или под водой. Сжав руку в кулак, я нацелился ему прямо в нос. Я услышал и почувствовал, как трескается кость. А потом он упал на пол с глухим ударом, будто я только что повалил дерево.
Мама закричала, а я смотрел, как отец падает лицом вниз и во все стороны хлещет кровь. Я ощущал вонь спиртного вперемешку с резким, отдающим медью металлическим запахом. Так пахнет кровь.
А ее было очень и очень много.
К горлу подкатила желчь, и меня неудержимо затошнило. Я бросился в ванную и едва успел добежать до унитаза. Стоя перед ним на коленях, я пробормотал слова, наиболее близкие к молитве из всего когда-либо сказанного мной: «Помоги мне». Я вытер рот рукавом и вернулся в гостиную. Отец по-прежнему неподвижно лежал ничком на полу. Неужели я убил его? Я перевернул отца на спину. Никогда не видел столько крови. Нос его был перекошен влево. «Что же я натворил?! – вертелось в моей голове. – Какой ужас!»
Я услышал, как отец застонал, приходя в сознание, и положил его голову себе на колени. Я не отдавал себе отчета в том, что плачу, пока не увидел, как слеза упала в лужицу свернувшейся крови на щеке отца. Удар его отрезвил. Он медленно поднял на меня глаза: никогда еще мне не доводилось видеть такой взгляд. А потом он произнес:
– Все в порядке. Все в порядке, сынок.
Мама все еще плакала, я же вытер слезы. В тот момент я осознал, что отношения между мной и отцом уже никогда не станут прежними.
Было шесть утра, мой автобус отправлялся в полвосьмого. Мама хлопотала возле отца, который, изрядно протрезвев, сидел на стуле и попивал кофе. В носу у него виднелись ватные шарики. Он снова посмотрел на меня, а затем опустил глаза. Мама сказала, что не хочет, чтобы я опоздал на автобус. Я поцеловал их обоих, обнял и вышел через разломанную входную дверь. Так я покинул родной дом, чтобы отправиться в колледж. Подходя к машине друга, который должен был отвезти меня на автовокзал, я заметил, что брюки мои спереди забрызганы кровью. Времени на то, чтобы вернуться домой и переодеться, у меня не было. Да и в любом случае вся моя одежда лежала в сумке. Я плохо представлял, как другие ребята прощаются с родителями перед первым отъездом в колледж, однако был уверен, что совершенно не так, как я.
Хоть меня и приняли в колледж, я оказался не готов совмещать работу на полную ставку с лекциями и зубрежкой. А еще я занимался греблей, так как твердо вознамерился заполучить куртку с эмблемой колледжа. Год за годом мне, казалось, приходилось стараться больше, чем кому бы то ни было еще, – и все для того, чтобы мне поставили удовлетворительную оценку. Первые пару лет я частенько ездил на автобусе, а иногда и на попутках из Ирвайна в Ланкастер. И пусть я трудился усердно, учебные недели, которые я пропускал, чтобы позаботиться о маме, разобраться с отцом или помочь им решить ту или иную проблему, складывались в месяцы. Когда настало время подавать документы на медицинский факультет, мой средний балл был 3,5 и шансы получить диплом были невелики. Для того, кто хотел стать врачом, я учился из рук вон плохо. В те годы на медицинский факультет принимали со средним баллом около 4,7.
Тем не менее я не терял уверенности в том, что стану врачом. Образ меня в белом халате не был плодом моего воображения – он казался настолько реальным, словно я смотрел на себя в зеркало. Вот уже почти семь лет я методично выстраивал этот образ у себя в голове, и его воплощение в реальность было для меня единственным приемлемым исходом. Впрочем, сокурсники не упускали возможности напомнить, что с моими отметками мне никогда не попасть на медицинский факультет. К сожалению, слишком многие из нас позволяют другим решать, что им под силу или не под силу сделать. Еще один дар, который преподнесла мне Рут, – способность верить в себя и помнить, что не каждый будет желать мне успеха или великих достижений, а также умение спокойно относиться к подобным вещам и не реагировать на них эмоционально.
Процесс подачи документов на медицинский факультет начался, когда я учился на третьем курсе. Я узнал, что первым делом студенты Калифорнийского университета в Ирвайне должны пройти предварительное собеседование, по результатам которого комиссия решит, рекомендовать ли студента к поступлению на медицинский факультет или нет. Я отправился к секретарю комиссии, чтобы договориться о собеседовании.
До сих пор – более четверти века спустя – отчетливо вижу, как она достает папку с моим досье, бегло просматривает его, окидывает меня пренебрежительным взглядом и продолжает перелистывать страницы. Наконец она закрывает папку и говорит:
– Я не стану назначать вам собеседование, это пустая трата временидля всех. Вы ни за что не поступите на медицинский.
Я застыл как вкопанный. Мне необходимо было это рекомендательное письмо! Оно стало бы первым шагом в длинном списке шагов, которые нужно проделать, чтобы поступить на медицинский факультет. После этого мне предстояло заполнить множество бланков, написать несколько эссе, а потом с надеждой ждать приглашения на собеседование, которое проводилось уже на самом медицинском факультете. Впереди меня ждали серьезные испытания, и все, чего я хотел, – это получить возможность их преодолеть.
Еще один урок, который преподнесла мне Рут, – способность верить в себя и помнить, что не каждый будет желать мне удачи и великих свершений.
Я сделал глубокий вдох.
– Да, я понимаю, о чем вы говорите, но мне нужно записаться на собеседование.
– Этого я сделать не могу. Вы не подходите. – Она постучала пальцемпо моему досье.
Я знал, что досье не могло дать верного представления обо мне. Оно не было мной. В нем не указывалось, что я работал по двадцать пять часов в неделю с полной нагрузкой. В нем не указывалось, сколько раз мне приходилось уезжать из колледжа, чтобы разобраться с семейными неурядицами. В нем не указывалось, что каждый день я вставал в пять утра, чтобы позаниматься греблей. Там было указано только одно – мой средний балл. И если это единственный критерий для получения рекомендательного письма, то секретарь действительно права. Мне никогда не поступить на медицинский. Но это досье не было мной.
Рут научила меня чему смогла, а дальнейшие тренировки помогли мне постичь остальное. Она также сказала, что я не должен принимать неприемлемое. Я должен отстаивать свой выбор. Позади уже много взятых препятствий, и никакая комиссия меня не остановит. Мне надо пройти собеседование.
– Это неприемлемо.
– Простите?
– Я не уйду отсюда, пока вы не назначите мне встречу с комиссией. –Я говорил спокойно и тихо, глядя ей прямо в глаза.
– Но я и правда... не могу этого сделать, – повторила она.
Я уловил в ее голосе нотку неуверенности, крохотную запинку, которая меня обнадежила.
– Послушайте. Я понимаю, что не подхожу. И я знаю, что обычно выэтого не делаете. Но вы ведь можете это сделать. Все, что мне нужно, – это шанс.
Она покачала головой.
Я попытался снова:
– Я не хочу, чтобы вы или члены комиссии впустую потратили время,и никому не хочу создавать проблемы. Но я отсюда не уйду, пока мне не будет назначено собеседование. Неважно, сколько придется ждать. Я не могу смириться с тем, что я – безнадежный случай. И я не смирюсь с этим.
В моем голосе не было злости, и, думаю, секретарь расслышала в нем решимость и искренность. С минуту она в упор смотрела на меня.
– Хорошо, – наконец ответила она. – Следующий вторник, три часа.
– Спасибо. Искренне вам благодарен.
Направляясь к выходу, я услышал, как она пробормотала вполголоса:
– Это будет занятно.
В день собеседования декан биологического факультета занял место одного из постоянных членов комиссии. Судя по всему, он был заинтригован, да и всей комиссии было известно о том, как настойчиво я добивался этой встречи.
Секретарь сухо поздоровалась со мной и открыла дверь в зал заседаний. В его дальнем конце стоял длинный прямоугольный стол, по одну сторону которого со скрещенными руками и с каменным выражением лица сидели три профессора, включая декана. Ни единой улыбки. У каждого перед глазами – копия моего досье и выписка из зачетноэкзаменационной ведомости. С другой стороны стола стоял одинокий складной стул. Три на одного... не очень-то честно. Мне было двадцать лет.
Я зашел, огляделся по сторонам и осознал, что это никакое не собеседование. Это суд инквизиции.
А я – еретик.
– Мистер Доти, – начал один из членов комиссии, профессор химии,чей курс я с горем пополам прослушал в предыдущем семестре, – у вас есть несколько незаконченных курсов, а ваши отметки свидетельствуют о том, что вы вряд ли получите диплом колледжа, не говоря уж о том, чтобы поступить на медицинский факультет университета. Они служат показателем того, что вы не сможете стать успешным студентом-медиком и что вам несвойственны дисциплина и интеллект, необходимые врачу.
– Я убеждена, что все мы здесь лишь зря теряем время. Вы можетеубедить нас в обратном, мистер Доти? – спросила преподавательница, известная своей строгостью, хотя мне и не довелось у нее учиться. – Я ценю то, что вы заставили секретаря организовать это собеседование. Однако ожидать, что мы сочтем вас достойным кандидатом для получения профессии, преуспеть в которой у вас нет ни малейшего шанса, – верх самонадеянности. Медицинский факультет весьма престижен (о чем, полагаю, вам известно), и ваш средний балл явно не соответствует его стандартам.
Я взглянул на декана. Тот ничего не говорил, а лишь смотрел на меня с любопытством. Сюда он пришел понаблюдать.
– Я бы хотел кое-что объяснить, – сказал я.
– У нас на сегодня назначены собеседования и с другими студентами.
Вы можете высказаться, но будьте предельно кратки.
Складной стул, на котором я сидел, был маленьким и очень напоминал тот, на котором я часами просиживал в лавке чудес. Рут говорила, что нельзя позволять обстоятельствам ограничивать себя. Позволять другим людям определять, чего я стою. Да, отметки у меня ужасные – это факт, однако главное в другом. Я глубоко вдохнул и поднялся.
– Кто дал вам право рушить чужие мечты? – Я выдержал небольшуюпаузу, после чего продолжил: – Когда я учился в четвертом классе, то познакомился с одним врачом. Он посеял во мне надежду на то, что в один прекрасный день я тоже стану врачом. Это казалось малоправдоподобным. Никто из моей семьи не учился в колледже. Среди моих близких не было ни одного квалифицированного специалиста, не говоря уже о врачах. Перейдя в восьмой класс, я повстречал женщину; она научила меня тому, что в этом мире возможно все, стоит лишь поверить в себя и заглушить внутренний голос, который только и делает, что сбивает с толку. Я вырос в нищете. Я вырос одиноким. Мои родители делали все, что могли, но у них хватало собственных трудностей.
Я оглядел членов комиссии. Оба профессора по-прежнему сидели со сложенными руками, но декан чуть наклонился вперед. Он слегка кивнул головой, призывая меня продолжать.
– Я мечтал стать врачом большую часть жизни. Эта мечта направляламеня. Поддерживала меня. Была единственной стабильной вещью в моей жизни. Да, мои отметки зачастую оставляли желать лучшего, однако не все зависело от меня. Я старался не меньше, если не больше, чем остальные. И пускай по моему досье этого не видно, я гарантирую вам, что никто из студентов, когда-либо выступавших здесь перед комиссией, не был настроен решительнее меня в том, чтобы преуспеть на медицинском факультете.
Я посмотрел на троицу, в руках которой сосредоточилось мое будущее. Двое, казалось, не слушали меня, и впервые за долгое время я почувствовал страх и тревогу. Мне было прекрасно знакомо это ощущение. Я часто испытывал его в первые двенадцать лет жизни. Мое сердце застучало. Я вновь чувствовал себя потерянным мальчиком, и в душу начали закрадываться сомнения. Да как мне вообще пришло в голову, что я смогу стать врачом? Профессора разбираются в этом лучше меня... Внезапно в голове моей зазвучал голос Рут: она говорила, чтобы я раскрыл сердце. Я закрыл глаза и увидел, как Рут улыбается. «Ты сможешь, Джим, – сказала она. – Ты сможешь сделать все, что угодно. Внутри тебя есть магия.
Выпусти ее наружу».
– Знаете, нет доказательств того, что высокий средний баллпомогает стать хорошим врачом. Высокий средний балл не делает человека заботливым.
И я продолжил изливать душу. Я рассказал о том, как рос в нищете и до чего непросто мне было попасть в колледж. Я рассказал об отце и о матери. Я рассказал, как часто мне приходилось уезжать из колледжа, чтобы позаботиться о родителях. Я рассказал, как усердно мне приходилось учиться, просто чтобы не вылететь из колледжа. Уже то, что я стоял перед ними, желая поступить на медицинский, само по себе было чудом, и я сделал все возможное, чтобы они тоже увидели, насколько это поразительно.
– Знаете, нет ни малейших доказательств того, что высокий среднийбалл помогает стать хорошим врачом. Высокий средний балл не делает человека заботливым. Каждому человеку в тот или иной момент жизни бывает необходим шанс, чтобы сделать то, что все остальные считали невозможным. Каждый из вас сидит сейчас здесь потому, что однажды ктото в вас поверил. Потому что кому-то было не все равно. Я прошу вас поверить в меня. Больше ни о чем не прошу. Я прошу вас дать мне возможность осуществить свою мечту.
Когда я закончил, ненадолго воцарилась тишина, после чего кто-то сказал, что комиссии нужно время, чтобы обдумать мои слова.
Затем декан встал и пожал мне руку.
– Джим, полагаю, ты заставил нас взглянуть на ситуацию совершеннопо-новому. Мы забываем, что перед нами живой человек, а не досье. Пускай многие кандидаты и отвечают всем нашим требованиям, по большей части эти требования – чистая условность. Тебе, должно быть, пришлось набраться храбрости, чтобы выступить перед нами. Нужно быть по-настоящему целеустремленным и смелым, чтобы поделиться с нами всем, что ты рассказал. Ты никогда не сдаешься, верно?
– Да, сэр. Я никогда не сдаюсь. Спасибо вам за потраченное время.
С этими словами я покинул зал.
Когда я проходил мимо, секретарь посмотрела на меня.
– Как прошло?
Я пожал плечами. Поживем – увидим.
Она тепло улыбнулась.
– Я слышала кое-что из того, что вы им говорили. Думаю, у вас всеполучится. – Она протянула мне буклет. – Возможно, вам будет интересно на это взглянуть. Крайний срок записи уже прошел, но чувствую, что и крайних сроков для вас не существует.
В буклете рассказывалось о подготовительной программе, которую проводил медицинский факультет Тулейнского университета. Она предназначалась для несовершеннолетних студентов из малоимущих семей, рассчитывающих в будущем заняться медициной. По сути это был летний обучающий курс с лабораторными занятиями, который помогал подготовиться к вступительным экзаменам.
– Спасибо.
Я еще раз взглянул на буклет. Медицинский факультет Тулейнского университета. Никогда раньше я не слышал об этом учебном заведении, но сейчас ясно почувствовал, что оно станет ключом к моему будущему.
Комиссия предоставила мне высочайшие рекомендации из всех возможных. Магия Рут сработала в очередной раз.
Когда я позвонил по указанному в буклете телефону, на том конце провода сообщили, что запись на курсы закончилась. Я попросил позвать к телефону руководителя программы, доктора Эппс, которая, выслушав мою историю, сказала:
– Джим, посылай заявление на участие. Все будет в порядке.
Две недели спустя я держал письмо с уведомлением о том, что меня допустили к участию в летней программе медицинского факультета. К несчастью, у меня не было денег на самолет, чтобы добраться до Тулейнского университета, который расположен в Новом Орлеане. По удивительному стечению обстоятельств сразу же после того, как я получил письмо, мне позвонил отец. Он сидел в лос-анджелесской тюрьме, но его вот-вот должны были выпустить, и он хотел, чтобы я забрал его оттуда. Он сказал, что ему нужны деньги на продукты и жилье, иначе ему придется спать на улице, потому что мама больше не пускала его домой. У меня самого денег хватало только на еду и арендную плату, которую следовало внести через две недели. Отец попытался уверить меня, что скоро должен получить чек. «Старая песня», – подумал я. Тем не менее я не мог отказать ему в помощи. В конце концов, это же мой отец. Моя подруга Кейт, которая кое-что знала о моей семье, предложила отвезти меня в Лос-Анджелес, чтобы я смог забрать отца. Кстати, выглядел он неплохо, так как провел в тюрьме несколько недель и все это время не пил. Мы с Кейт отвезли его в ночлежку, где сняли комнату на две недели, а кроме того, я дал ему двести долларов наличными. Я сообщил отцу о летней программе в Тулейне – он улыбнулся, сказал, что гордится мной, и поблагодарил меня.
Таким образом, я не имел ни малейшего понятия, на какие деньги доберусь до Тулейна. Однако еще через две недели по почте пришел конверт с подписью отца, где лежал чек от его имени на тысячу долларов. Отец отдал мне последние деньги, чтобы я мог добраться до Нового Орлеана. Я заплакал.
Та летняя программа дала мне невероятно много. Я на практике узнал, что представляют собой лабораторные работы, и пообщался с преподавателями медицинского факультета. Благодаря программе я подготовился к вступительным экзаменам и научился проходить собеседования. Мне пришлось изрядно попотеть, но я полностью сосредоточился на учебе и чувствовал себя совершенно счастливым. Теперь ничто не могло помешать мне стать врачом. В этом я был уверен.
Осенью я подал документы в Тулейнский университет и принялся с волнением ждать ответа. Я неплохо проявил себя во время подготовительной программы и хорошо справился со вступительными экзаменами, но понимал, что из-за низкого среднего балла моя кандидатура проигрывает в сравнении с другими абитуриентами. Кроме того, я работал в двух местах сразу, что тоже сыграло отрицательную роль: было сложно концентрироваться на учебе. Как раз в этот период мне позвонила мама. Отец, который снова запил, внезапно решил сесть на междугородний автобус, чтобы навестить родственников в Кентукки. Мама переживала, потому что он не взял с собой никаких вещей и вот уже две недели от него не было весточки, а в Кентукки он так и не появился. Хотя отец и пропадал частенько, я не мог припомнить ни одного случая, чтобы он отсутствовал так долго и даже не звонил или чтобы нам не звонили из тюрьмы. Список моих волнений увеличился. Но через несколько дней мама перезвонила, чтобы сообщить, что отец лежит в госпитале для ветеранов в ДжонсонСити, штат Теннесси.
* * *
Был вечер, однако я немедленно связался с госпиталем и побеседовал с дежурным врачом. Отец лежал в реанимации, где его подключили к аппарату искусственного дыхания и пичкали антибиотиками. Лишь изредка он ненадолго приходил в сознание. У него развилась острая пневмония, и медикам с трудом удавалось насыщать его легкие кислородом. Врач объяснил, что отец вроде бы реагирует на лечение, но ситуация критическая. А когда он начал расспрашивать о том, чем отец болел в прошлом, я понял, как мало знал своего отца. Я понятия не имел, были ли у него какие-либо хронические заболевания. Я понятия не имел, принимал ли он какие-нибудь лекарства, оперировали ли его, была ли у него аллергия... Единственное, что я знал о нем, – это то, что он пил.
Повесив трубку, я попытался вспомнить все случаи, когда мы с отцом просто сидели вдвоем и болтали или что-нибудь делали вместе – чтонибудь не связанное с пьянством, – но нащупал лишь отдельные туманные образы. Ничего, за что можно было бы ухватиться. И вот он уехал на автобусе, чтобы повидаться с родственниками, к которым так и не добрался. Что он делал в автобусе? Что хотел отыскать? Почему решил отправиться в такую даль именно сейчас? В этих вопросах не было пользы, да я и сам в принципе знал, что это из-за пьянства отец оказался в далеком госпитале один-одинешенек.
Я опустился на кровать и расплакался. Мне нужно было в ДжонсонСити, но где взять деньги? У мамы их тоже не было. К тому же на носу экзамены.
Следующие дни прошли в сплошных тревогах. Я несколько раз звонил в больницу. Отец больше не приходил в сознание, а его внутренние органы начали отказывать. Врач сказал, что прогноз неблагоприятный и отец, скорее всего, не выживет. Сосед по комнате одолжил мне денег на самолет, и назавтра я решил двинуться в путь. Я понятия не имел, что буду делать, когда приеду в госпиталь. Но я не хотел оставлять отца одного.
И тут я внезапно понял, что ничего не знаю о своем отце. Единственное, что я знал об отце, – это то, что он любил выпить.
Я лег спать, но никак не мог успокоиться. Раньше я не летал на самолете. Я не знал ровным счетом ничего о Джонсон-Сити. Меня переполняли страх и усталость. Наконец я глубоко уснул – но лишь для того, чтобы вскоре проснуться. Не могу сказать, что меня разбудило нечто конкретно. Просто вдруг оказалось, что я уже не сплю, а лежу с широко открытыми глазами. Я огляделся и увидел отца, сидящего на краю кровати. Он посмотрел на меня. Выглядел он неплохо – на самом деле лучше, чем я мог припомнить. Он был спокоен, а на его лице я заметил легкую улыбку или, вернее, доброту и смирение. Он произнес:
– Здравствуй, сынок. Я пришел попрощаться. Извини, что я не был таким отцом, каким хотел быть. Извини, что меня не было рядом, чтобы поддержать тебя. У каждого из нас свой путь в жизни. Мне пришлось пойти своим. Я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой и очень сильно тебя люблю. Мне пора. Помни, что я тебя люблю. Прощай, сынок.
Я ответил:
– Я тоже тебя люблю, папа.
После этого он исчез.
Я сел. Приснилось ли мне это или произошло наяву? Я не знал, что и думать. Поэтому я сидел, представляя, как при встрече обниму отца и скажу, что все в порядке, что я его люблю. Постепенно я снова уснул и второй раз проснулся от телефонного звонка. Медленно, в полудреме я поднял трубку. Звонил врач, лечивший отца. Он сообщил, что очень сожалеет, но отец скончался часом ранее. Кроме того, он сказал, что в последние мгновения отец открыл глаза и улыбнулся. Он также дал понять, что отец не мучился перед смертью. Я поблагодарил его и повесил трубку, а затем позвонил маме, и мы вдвоем поплакали. Она сказала, что отец делал все, что в его силах, и что в глубине души он был хорошим человеком, который любил меня всем сердцем.
Отец действительно меня любил.
Я знаю, что он меня любил.
А я любил его.
* * *
Менее чем через год после памятного собеседования в университетском колледже Ирвайна и ровно через две недели после смерти отца меня приняли на медицинский факультет Тулейнского университета. Получив письмо о зачислении, я вернулся в свою комнату, опустился на кровать и не спеша распечатал конверт, думая об отце. Я посмотрел туда, где он сидел в ночь, когда пришел со мной попрощаться. Я знал, что сейчас он мною гордится.
Я знал, что природный интеллект и решительность сделают из меня первоклассного врача.
Теперь осталось всем это доказать.
Как и предполагали члены комиссии на собеседовании, мне не хватило пройденных курсов, чтобы получить диплом колледжа. Но я все же пошел на церемонию вручения дипломов вместе с остальными выпускниками 1977 года. Меня тревожило лишь одно: без диплома я не смогу учиться на медицинском. На третьем курсе я пропустил много занятий, поскольку вынужден был уехать домой, чтобы позаботиться о маме после очередной попытки самоубийства. В результате у меня оказалось три хвоста по биологии, и подтянуть их до начала осенних занятий я бы не смог ни при каких условиях. Я уже столько всего преодолел, и вот теперь моя мечта была под угрозой срыва! Я не знал, что делать, однако потом понял: единственное, что в моих силах, – это рассказать все как есть. Я позвонил в Тулейнский университет и попросил к телефону декана, ведавшего приемом студентов на медицинский факультет. Я ждал, казалось, целую вечность, пока нас с ним не соединили. У меня сложилось впечатление, будто он все обо мне знает. Я объяснил ситуацию, после чего в трубке воцарилась тишина. Еще на одну вечность. Наконец он сказал:
– Джим, мы хотим, чтобы ты учился в Тулейне. Если в Ирвайне позволят зачесть баллы с медицинского факультета, чтобы восполнить недостающие курсы, то дело в шляпе.
Я поблагодарил его, наверное, миллион раз и повесил трубку. А затем произошло нечто поразительное. Я объяснил преподавателям, чьи занятия пропустил, что меня приняли на медицинский факультет и что в последнем семестре я не посещал лекции из-за семейных проблем, после чего спросил, нельзя ли перезачесть курс по медицине, чтобы соблюсти необходимые формальности. Каждый из них охотно выполнил мою просьбу и поздравил меня с поступлением. Только потом до меня дошло, что преподаватели полагали, будто я сдал вступительные экзамены на «отлично» и что у меня высокий средний балл, и поэтому, разумеется, они были готовы закрыть глаза на недостающие факультативные курсы.
Иногда правила и требования крайне важны, но зачастую они являются формальностью и служат лишь для того, чтобы отсеять неподходящих претендентов и ограничить возможности. Сплошные пятерки в аттестате и наличие диплома бакалавра – это условные преграды на пути к тому, чтобы стать успешным врачом. Я знал, что природный интеллект и решительность сделают из меня первоклассного врача.
Теперь оставалось доказать это всем остальным.