Глава 10 : Донской пег
Животные часто погибают от элементарных ран, потому что кусают руки врача, разлизывают швы и срывают наложенные повязки. То же самое происходит с людьми, которые начинают расковыривать прежние обиды вместо того, чтобы простить их и позволить им изгладиться.
Йозеф Эметс
Разместилась Рина быстро. Гораздо больше времени она провела в душе. Одеваться пришлось в мокрое, а потом, прямо на теле, сушить одежду найденным в шкафу феном. Способ, конечно, дурацкий, но эффективный.
Перед обедом к ней снова заскочил Ул.
— От тебя кошмарно пахнет мылом! — сказал он.
Рина смутилась.
— Я нашла только хозяйственное, — сказала она.
— Которое «семьдесят два» процента? Кузепыч его обожает. Ядрено и дешево. Кстати, ты в курсе, что оно делается из раздавленных автобусом кошек? — уточнил Ул и, не давая Рине опомниться, поманил ее за собой.
— Куда? — спросила Рина, которая, по закону подлости, успела высушить все, кроме головы.
— Увидишь, — пообещал Ул и, открыв окно, спрыгнул на клумбу.
— Тут все так делают! Выходов из школы слишком мало, а окон слишком много, — объяснил он Рине, когда она последовала его примеру.
— Кузепыч... — начала она.
— Про одеяло была шутка. Он шутит ее уже много лет подряд, — мгновенно угадал Ул.
— Странная шутка. Несмешная, — удивилась Рина.
— Шутка не обязана быть смешной. Это практическая шутка в стиле: «На телефонной станции пожар. Положите трубку в тазик с холодной водой!» Всегда находится кто-то, кто действительно прыгает на одеяло, а потом не знает, куда его девать. Так и таскается с одеялом, — объяснил Ул.
— Откуда ты знаешь? — спросила Рина.
— Я сам когда-то жил в этой комнате. И сам когда-то сбрасывал одеяло. Зеленый был, верил всему, — засмеялся Ул и быстро пошел по аллее.
Двигался Ул пугающе моторно. Ощущалось, что для его жизненной силы дистанция слишком короткая — надо бы втрое больше, да еще с чем-нибудь громоздким за плечами. «Если хотите, чтобы я замедлился, — сделайте так, чтобы я выбился из сил!» — означала его стремительность.
Белая гравийная дорожка решительно прочерчивала молодой лесок. Территория ШНыра впечатляла. Еще до того, как дорожка закончилась, стало ясно, что вести она может в единственное место — к одноэтажному, протяженному строению из красного кирпича, под шиферной крышей.
Миновав Зеленый Лабиринт, про который Ул неопределенно сказал, что: «Эти цветочки лучше не срывать», — они вышли на открытый участок, примыкавший к воротам красного строения. Послышался всплеск, и шедший впереди Ул стал ниже ростом.
— Осторожнее! Здесь моя личная лужа! Я в нее посторонних не пускаю! — предупредил он.
У входа в пегасню разлилась здоровенная лужа, самодовольная и втайне мнящая себя озером. В разных местах лужи цепочками валялись камни и плавали доски, безуспешно пытавшиеся ограничить ее могущество.
Ул захлюпал по луже. Шел он быстро, наступал со знанием дела. Рине с ее страстью к самовредительским экспериментам вздумалось взгромоздиться на доску. Доска, заманивая, позволила ей сделать два шага, после чего Рина с воплем ушла под воду до середины голени.
Ул поймал ее под локоть.
— Ты восьмая на этой неделе! Мы с Афанасием считаем. Первым был Кузепыч! Или, может, девятая? Что-то у меня разладилось с арихметическим прибавлянием! — сказал он удрученно.
Рине, переставлявшей по дну переполненные сапоги, стало ясно, почему доске позволяют тут плавать. Чтобы великовозрастные приколисты Ул и Афанасий могли упражняться в «прибавлянии».
В центре лужи Ул остановился. Накрапывал дождик. Он почти не ощущался, но на личной луже Ула появлялись отметины.
— Я был у Кавалерии... — сказал Ул и поперхнулся. — Валерьевны... Новички обычно сваливаются к нам к осени, а сейчас май, и чего с тобой делать, большой такой вопрос. В общем, Калерочка-Валерочка просила меня рассказать тебе про ШНыр и ввести в курс дела. Не слишком напрягайся запоминать, что я буду говорить. Что надо — в мозгах все равно отложится. Что не отложится, то, значит, не главное. Голова, она как дуршлаг: мелкое проваливается, а важное застревает.
— Я стою в луже! — напомнила Рина.
— Я буду краток, — смилостивился Ул. — Основали ШНыр скифы, хотя они представления не имели, что чего-то там основали. К скифам попало несколько летающих коней, что зафиксировано в греческих летописях. Скифы сильно не стали заморачиваться, откуда они взялись. Выдернули пегам маховые перья и принялись их разводить. Чужеземцам пегов не продавали, хотя золота им предлагали завались и больше. Вначале разводили, конечно, для разведки и для связи между дальними поселениями, потому что снайперская стрельба из лука со спины у летящей лошади — утопия. Мы экспериментировали с Максом — после полугода тренировок максимум стали попадать в метровый деревянный круг. А если, предположим, в тебя еще с земли долбят...
Ул ткнул себя пальцем в грудь и дернулся, будто в него попала стрела.
— Вскоре у скифов возникли проблемы с сарматами и готами. Малочисленная крылатая конница от многочисленной сердитой пехоты их не спасла. Дальше никаких исторических сведений о пегах не сохранилось. Только отголоски легенд о Тугарине на коне с бумажными крыльями. В Средние века несколько пар пегов оказались в донских и кубанских степях. Откуда они там взялись, никто не знает. Может, и всегда были, только человеку на глаза не попадались. Пеги же дикие, пугливые. Чуть что — на крыло, и иди поймай!.. А тут, может, кобыла крыло сломала, а жеребец ее не бросил.
Ворота пегасни открылись. Ул оглянулся. В проходе стояла круглолицая Окса и держала на согнутых руках длинноногого, с коротким телом жеребенка. Жеребенок, не ощущая привычной опоры, опускал морду и пытался посмотреть на себя снизу.
На спине у жеребенка были крылья, естественно продолжавшие лопатки. Изредка он расправлял их и делал один-два неуверенных взмаха. Перья едва отросли, и крылья казались до смешного маленькими, будто переклеенными от курицы.
— Ну идем, что ли, внутрь! — сказал Ул, не слишком огорченный, что его лекция прервалась.
Рина вошла и робко остановилась в правом из двух длинных проходов. Чего здесь не было, так это тишины. Непрерывные звуки доносились отовсюду. Кто-то вздыхал, возился, фыркал, ел, хотя самих пегов Рина пока не видела. Только за загородками мелькали быстро исчезавшие морды.
Дежурные из двух пятерок сноровисто работали каждая в своем проходе. Бряцали ручки ведер. Бритая наголо девушка через всю пегасню очень громко хотела напильник. Напильник ей не давали. Девушка не смущалась и хотела его еще громче.
— Наста, проснись и пой!!! — крикнул ей Ул. — Ты у нас что, в Кузепычи записалась?
Наста повернулась к нему.
— У Цезаря опять фигня с подковами! Ничего не держится! — пожаловалась она хриплым голосом.
Из денника вышел крупный буланый жеребец. Заржал и расправил крылья, мгновенно заполнившие и пегасню, и ошеломленное воображение Рины. При каждом ударе крыльев тугая волна воздуха прокатывалась по проходу. С противоположного края пегасни на ржание жеребца задиристо отозвался другой. И еще один серый трехлеток тоже отозвался, но смутился и «сдулся», сообразив, что лезть во взрослые разборки ему еще рановато.
Почувствовав, что жеребец, взбудораженный свободой, вот-вот рванется и поскачет, Ул побежал ему навстречу.
— Эй, кто денник не закрыл? Цезарь крылья себе переломает!
Из-за широкой спины Ула к Цезарю метнулся щуплый паренек в красной майке и повис на уздечке. Рина узнала его — тот самый Витяра, который дал ей резервную нерпь.
— Я ж на секунду! Я на пролетку хотел! — крикнул он, оправдываясь.
— А поседланного кто оставляет? Он же заподпружится! Дежурство еще одно поймаешь, Витяра! — предупредил Ул.
Маленький Витяра бесстрашно развернул Цезаря и, отчитывая его, потянул в денник. Цезарь шел неохотно, продолжая объясняться с дальним жеребцом.
— Если будут попрошайничать — ничего не давай! Пегас не песик. За кусок сахара хвостиком не завиляет, — предупредил Ул.
— А зачем тогда дают? — спросила Рина, у которой ничего не было в карманах.
— Для поощрения. Но подлизываться к пегу с сахаром, с морковками всякими, яблочками — дохлый номер. Некоторые думают, что пега этой белибердой подкупить можно! Фигуса с два! Что кобыла, что жеребец — они чайника быстрее любого кофейника просекают! Если пег тебя как наездника не уважает — хоть чего ему скорми, работать не будет. Хлеб сожрет, а уздечку в руках увидит — скалиться начнет и прижимать.
Ул шагал, дружелюбно отталкивая то одну, то другую лошадиную морду, тянувшуюся к нему из денника.
— А ну, уберись! Не шлагбаум!.. — весело покрикивал он. — По левому проходу это все ваши, учебные! Мы им маховые перья подсекаем, чтоб они учеников не расшибли! А многим и подсекать не надо. У Икара вон одно крыло. Второе ему жеребенком воротами прихлопнуло... Бедолага!
Ул остановился и сунул сухарь грустной, с тоскливым глазом (Рина стояла сбоку и видела только один глаз) лошадиной морде. Морда бережно коснулась ладони Ула губами, и сухарь исчез безо всякого сопровождающего хруста. Только нижняя челюсть качнулась.
— А вот тот здоровенный — Фикус — вообще никогда не летал. Ты его крылья видела? Недомерки! На таких взлететь, а потом сверху ухнуть — никакой бомбардировки не надо! Рабочий размах крыльев у пега — семь-восемь метров, а у этого два... Но зато каков пройдоха! Я тридцать раз могу войти в конюшню, и он даже не подвинется. Так и будет торчать в проходе. Хоть пинка ему давай. Но если я со щеткой или седлом — тут уже начинается беготня.
Бритой Насте, которая шла за ними с ведром, слушать про толстого Фикуса — самого ленивого и хитрого пега на всей конюшне, который вечно, сделав круг, ложился или притворялся хромающим, — было неинтересно. Она с жалостью смотрела на Икара. Это был красивый, нервный, пугавшийся всего мерин. Когда другие кони летали, он грустно задирал морду и смотрел на них с земли. Изредка Икар раскрывал второе крыло — громадное, белое, с силой взмахивал им и падал, не устояв на ногах. На месте отсутствующего крыла у него была короткая, примерно полуметровая культяпка.
— А новые крылья разве не... — начала Рина.
— Новые отрастают перья! — перебил Ул. — Крылья у пегасов — гибкая костяная трубка. Тут вот и дальше до сгиба... — он смело хлопнул по основанию крыла Фикуса, — она мощная. А ближе к краю ее и ребенок сломает.
Ул скользнул в проход между денниками среднего ряда и оказался в другой части пегасни.
— А тут уже не учебные! Это вот Аза! Ух и коварнющая кобыла! Ндрав из ушей лезет и колечками завивается!
Рина увидела некрупную кобылу с умной выразительной мордой. Гнедую, с белой звездочкой над правым глазом. Совсем небольшой звездочкой — эдакий случайный мазок белилами. Никакого очевидного коварства в ней Рина не увидела. Стоит себе смирная кобылка со сложенными темными крыльями и что-то жует, непрерывно поводя ушами. По морде, к углу выпуклого глаза, ползет муха. Кобыла терпеливо моргает, муха взлетает и садится ближе к носу, чтобы снова ползти к глазу. Это у нее такой прогулочный маршрут.
— Почему коварная? Нормальная кобыла.
— Узнаешь скоро почему! — пообещал Ул. — Чиститься любит, это хоть сто раз в день, а вот седлаться — вешалка!.. Седло в руках увидит — хитрит, в денник не пускает! В пролетке ничего, бодро ходит, но как увидит узкие воротца или калитку — норовит тебя коленом приложить! В дверях опять же зажимает! Ты когда выводить будешь — у левого плеча держись, и руку на уздечке под самой челюстью! А ну, пр-рими!!!
Ул решительно вошел в денник. Аза подняла морду, посмотрела на него и, не увидев в руках седла, успокоилась. Рина осторожно скользнула в денник следом за Улом.
— Поговори с ней! — предложил Ул. — Говори-говори! Они ушам больше верят, чем глазам! С лошадью молчать не надо! Пусть она тебя слышит!
— Привет! Как дела? — заискивающим голосом произнесла Рина и пальцами осторожно провела лошадь по шее, сразу под щеткой гривы. К пальцам прилипла темная жесткая шерсть.
Ул засмеялся и ладонью поощрительно похлопал Азу по крутому боку. Крылья лежали у Азы, как и у всех пегов, вначале вперед, а потом, сложившись, с закруглением назад. Самые длинные маховые перья были с человеческую руку. Они почти закрывали круп и заканчивались примерно на уровне хвоста.
— Чего ты по ней комаром ползаешь? — весело спросил Ул. — Чтоб лошадь прочухала — похлопывай ее! Они знаешь как холки друг другу зубами чешут? Человеку бы скальп содрали!
Кобыла переступила. Грудные мышцы напряглись, заиграли. Повернувшись к Улу, кобыла стала крупом притирать Рину к стене. Рина решила, что Аза ее просто не разглядела.
— Умная, славная лошадка! — Рина попыталась вежливо отодвинуть Азу, да куда там. Кобыла не сдвинулась и на сантиметр. Ума в «славной лошадке» было несколько центнеров.
— Слушай: ну с тобой не соскучишься! Где ты тут видишь славную лошадку? Увидишь — мне покажи, вместе поглазеем! А ну, прррими! У, морда! Ишь ты, зажимает! Видит, человек новый! — Ул погрозил Азе кулаком.
Аза печально вздохнула. Круглые бока надулись и опали. Кобыла отодвинулась, опустила морду и уткнулась в кормушку. Ела она с разбором, раздвигая корм верхней губой.
— Молодец, лошадка! Хорошая лошадка! Милая, добрая лошадка! — залепетала Рина.
Ул уставился на нее с тревогой.
— Осторожно! — предупредил он. — Не нарвись! Очень прошу! Просто натурально умоляю!
— Не нарвись? Ты о чем? — растерялась Рина.
— Да была тут у нас одна. Сюсюкала, умилялась, лошадок пальчиком отодвигала. А то стоит с полным ведром воды и по два часа ждет, пока у Фикуса проснется совесть и он освободит проход. В общем, натуральная Сметана Петровна! А через месяц мы с ней расстались.
— За что?
— Да все за то же. С лопатой за пегами бегала. В Фикуса вилами бросила. Максу, когда он ее оттаскивал, чуть мизинец не отгрызла. С тех пор я ласковым людям не доверяю. Лучше уж сразу не особо вежливым быть, но ровным, чтобы через месяц не скурвиться. А то истратят все терпение в первую неделю, а потом хоть в поилку от них ныряй!
Рина осторожно провела пальцами по жесткому маховому перу Азы.
— Значит, гениальность никому из нас не грозит? — уточнила она.
— Чего не грозит? — озадачился Ул.
— Ну, пегас — символ творчества? — подсказала Рина.
— Пег — это лошадь. Пусть крылатая, но лошадь! Он должен на что-то наложиться. Хотя бы на талант. В общем, если кто-то пачкал бумагу раньше — он в группе риска. Если же нет, то хоть спи в конюшне. Максимум начнешь строчить всем знакомым эсэмэски, — обяснил Ул.
Рина издала короткое восклицание. В спину ей что-то уперлось. Она увидела хитрую вислогубую морду, смешную челочку и два здоровенных уха: одно торчащее и одно слегка ломаное, похожее на вопросительный знак. Загадочное копытное было песочного цвета, линючее и упрямое.
— А вот и исключение из правил! Наш уникум: крылатый ослик Фантом! — с гордостью сказал Ул. — Каждый, кто его погладит, начинает с дикой скоростью графоманить. Правда, хватает только на десять минут. Потом вдохновение спадает, и человек приходит в норму... А... не трогай его!
Поздно. Рина уже провела ладонью по ослиной шее. В следующую секунду она уже схватила обгрызенный карандаш и начала строчить прямо на оштукатуренной стене:
Этим утром Луиза была завораживающе хороша. Зеркала слепли, служанки травились фосфорными спичками. Ее тянуло проказничать. Ручкой в белой перчатке она коснулась могучего плеча ужасного человека.
— Маркиз дю Грац! Вы обещали научить меня уклоняться от кулака!
— Да, сударыня! Я позаимствовал этот навык у американского индейца. Он был силен, как Голиаф, и быстр, как Гермес. Служил у меня два года и умер от сущего недоразумения. Зашел с трубкой мира в пороховой погреб... Итак, Луиза, когда я вам скажу, ударьте меня в нос!.. Проклятье! Что вы наделали, очаровательница!
Луиза достала кружевной платок и заботливо приложила его к носу, бывшему некогда римским. Близость ее руки отчасти примирила ужасного человека с утратой.
— Вы должны были ударить меня, когда я скажу! И не головой!!! Вы русский язык понимаете? — с укором произнес маркиз дю Грац.
В его глазах отразилась дикая страсть, а заодно рейсовый дилижанс № 14 Мытищи — Париж.
Карандаш в руках у Рины поломался. Она вытерла пот. Пальцы дрожали.
— Я предупреждал! — сказал Ул.
Те десять-пятнадцать минут, что Рина строчила, он спокойно сидел рядом и ждал. Знал, что останавливать бесполезно.
— Эй, народ! Кто к Эриху со стороны слепого глаза сунется — подкрадусь ночью и убью по голове тумбочкой! — хрипло проорал кто-то.
По проходу, толкая жеребца пятками, проезжала бритая Наста верхом на одноглазом Эрихе. Рине показалось, что Наста в большинстве случаев начинает кричать, когда рядом Ул.
— А почему со стороны слепого нельзя? — спросила Рина. Причем дальновидно — у Ула, а не у Насты.
— Испугается еще и «в крыло» сорвется. А ей просто поработать Эриха нужно, без пролетки, — неохотно объяснил тот.
Рина безошибочно ощутила, что на Эриха Ул старается не смотреть. Сам стыдится своего неприязненного чувства к коню, но не может пока подавить его. Если б сердце соглашалось понимать все, что уже понимает голова, насколько проще стало бы жить.
— А мне можно на пролетку? — спросила Рина нетерпеливо.
— Кавалерия не разрешит. В первые месяцы только учебные нелетающие лошади. Икар, Фикус, старушка Лана... — заявил Ул.
Когда прозвучало имя «Лана», Рина услышала дружелюбное фырканье. Большая серая кобыла подняла морду. Глаза у нее были тускловатые. Морда печальная, с проседью, а на нижней челюсти — редкая старушечья бородка.
— Самая умная лошадь здесь. После меня! — улыбаясь, представил Ул.
— А почему на пролетку нельзя? — разочаровалась Рина.
— Пеги — существа нервные! Не любят, когда у них на спине сидит что-то непонятное и делает нечто туманное. А когда пег боится, он начинает паниковать, козлить, свечить и выкидывать всякие фортели. А заканчивается все тем, что в новостях передают: «В районе улицы Дубнинской найден человек, воткнувшийся головой в асфальт. На человеке кожаная куртка. На ногах — ботинки и пластиковые краги. Особые приметы погибшего не установлены. По мнению патологоанатома, падать ему пришлось с высоты примерно в полтора-два километра. Наша съемочная группа обзванивает подмосковные аэродромы в надежде узнать подробности этого чрезвычайного происшествия».
Ул остановился рядом с раздвижной дверью, на которой под оргстеклом желтела бумажка:
«Мерин Бинт.
Донской пег».
— Желаешь проехаться — пошли к Бинту! Он как раз оседланный, — предложил Ул.
Посмотрев сквозь решетку денника, Рина увидела меланхоличного серого мерина, который, как супермен сигару, держал в зубах старый веник.
— Это его любимый веник. Он с ним не расстается. Когда потеряет — переживает, — пояснил Ул.
Рина прикинула, что крылья у Бинта на месте.
— А Бинт летающий? — спросила она.
— Корова тоже летающая! В вертолет заталкиваешь, а оттуда пинками! — громко сказала появившаяся рядом с Улом Наста.
Куда она спровадила Эриха, Рина так и не поняла. Видно, кому-то перепоручила. Ул погрозил Насте кулаком.
— Ленивый он, — сказал он. — Не то что на пролетку, в галоп не поднимешь. Зато добрый и безотказный. Смешит тебя! На ходу мусор всякий подбирает, тряпки, жестянки. Бутылки пластиковые любит. Мнет зубами, хрустит... Выводи!
Рина потянула за повод. Бинт остался стоять, всем своим видом показывая, что никаких встреч у него на сегодня не назначено.
— Лошадь, иди! Да иди же!.. Она меня не слушает! — пожаловалась Рина.
— С каких это пор мерин Бинт стал «она»? — насмешливо вклинилась Наста. — А чего не идет? Да вон синей тряпки испугался. Повесил кто-то на решетку.
По проходу Бинт шел, дружелюбно фыркая и обнюхивая высовывающиеся из денников лошадиные головы. Единственным, к кому Бинт отнесся без симпатии, оказался Икар. Ему Бинт попытался отхватить зубами ухо. Ул, уже готовый к такому раскладу, хлопнул Бинта по крупу, заставив его ускориться.
— Вечно эти два тихони что-то делят! — пожаловался Ул. — Все равно как целый подъезд алкашей и среди них две тихие библиотекарши. Казалось бы, дружите себе, а они друг друга на куски порвать готовы... Дай повод!
Обойдя лужу по краю, Ул вывел Бинта на луг. Недалеко от пегасни было два вытоптанных круга. Маленький — со вкопанными по центру автомобильными покрышками. Здесь Бинт привычно остановился. Отмахиваясь хвостом от оводов, он терпеливо топтался на месте и щурился.
— Ну давай! Ногу в стремя! Погоди: дай ему время крылья поднять! Не цепляй за круп — укусит! Не мешай крыльям! Сейчас он не летит, но если полетит — сама за него махать будешь?
Бинт расправил светлые, будто распыленным серебром обрызганные крылья. Ветер гудел в напружиненных перьях. Седло, касавшееся основания крыльев, дрожало, и Рина дрожала с ним вместе. Ей казалось, что Бинта сорвет и унесет. Чтобы не улететь вместе с ним, Рина вцепилась Улу в плечо.
Ул с интересом посмотрел на ее пальцы.
— А самолеты с аэродрома ветром сдувает? — спросил он.
Однако это доказательство было слишком мужским и логичным, чтобы успокоить Рину. Убедившись, что слова не действуют, Ул решительно освободился.
— Дальше — сама! Запоминай: поводья — руль и тормоз. Нога до колена, шенкель, — педаль газа. Голос — бибикалка. Все ясно? Поехали! — Ул хлопнул Бинта по шее и, отскочив, внезапно свистнул.
Испуганный Бинт сорвался с места и поскакал, неуклюже помогая себе крыльями, как курица, собравшаяся вспрыгнуть на забор. Рина, от неожиданности потерявшая поводья, подлетала на седле и не падала только потому, что ее то справа, то слева било восходящее упругое крыло.
Ей казалось, что Бинт вот-вот оторвется от земли и понесется по воздуху. Но именно в этот момент, когда, по ее мнению, она должна была уже воткнуться головой в низкие облака, мерин окончательно перешел на шаг, остановился и стал щипать траву, забираясь мордой между вкопанными покрышками. Изредка он всовывал губы и в саму покрышку, проверяя: отличается ли трава, растущая на солнце, от той, что пробилась внутри.
Несчастная Рина торчала на Бинте верховым сусликом, толкала его пятками и кричала: «Н-но!» Всякий раз, как звучало «н-но!», Бинт махал хвостом в строго горизонтальной плоскости, однако этим его участие в скачках и ограничивалось.
Ул достал из кармана яблоко и подзывающе свистнул. Бинт вскинул голову, недоверчиво посмотрел на яблоко и сделал шаг к Улу.
— Давай! — поощрил Ул.
Бинт стал осторожно приближаться, буксируя на себе Рину. Когда он оказался возле Ула, тот спокойно пронес яблоко мимо его носа и крупно откусил. Мерин разочарованно смотрел, как Ул с хрустом жует яблоко, и печально поджимал уши.
Съев половину яблока, Ул сунул вторую половину Бинту.
— Если б ты со мной не хитрил, и я б тебя не дурачил! — назидательно произнес он.
Внезапно «кентавр» на нерпи у Ула вспыхнул.
— Ул, это я, Платоша! — заторопился незнакомый голос. — Я на Воробьевых горах! Шесть четверок из форта Тилля «чешут» ниже смотровой! В небе — гиелы.
В «кентавр» пробивались и другие голоса. Ощущалось, что Платоша стоит у перил смотровой площадки и говорит прямо в нерпь, оттянув рукав. И еще — что он чудовищно нервничает. Слов «не паникуй!» Ул дальновидно произносить не стал, понимая, что они могут стать прямым сигналом к панике.
— Шесть четверок? На Воробьевых? — недоверчиво переспросил Ул, и Рина ощутила, что это непривычно много. — Там же зарядная закладка! Они далеко от горнолыжного спуска?
— Почти уже у него! — отозвался Платоша.
— Тилль с ними?
— Не знаю. А вот Белдо я точно видел!
— Былиин!.. Старикан в форте Тилля!!! Поменялись они, что ли? А его собственный форт? — деловито уточнил Ул.
— Вроде без форта... — без большой уверенности ответил Платоша. — Да вот же он!
От кентавра отделилось и повисло в воздухе объемное изображение старичка в шелковой рубашке, расстегнутой на две верхние пуговки. На шее кроваво алел кокетливо повязанный платок. Непрерывно и рассеянно улыбаясь чуть приоткрытым ртом, старичок шел по влажной траве и высоко задирал ноги, чтобы не замочить туфли. Безошибочно ощутив, что на него смотрят, он обернулся и полусердито погрозил пальцем в сторону смотровой.
— Вот собака!.. У меня кровь носом пошла! — убито сказал Платоша.
— Платоша! Былиин! — заволновался Ул. — Вас там сколько? Вся пятерка?
«Кентавр» замерцал. Чувствовалось, что парню чудовищно не хочется сознаваться.
— Только я и девушка! Она тут в Гэ-Зэ, в общаге живет.
— Девушка не наша, не шнырка?
— Ну... э-э... пока нет, — признал Платоша. — Но они ее не видели. Она тут у столиков, матрешек смотрит.
— Это хорошо, — одобрил Ул. — От девушки избавься.
— В каком смысле «избавься»? Пристрелить, что ли? — напряженно спросил Платоша. Ул запоздало сообразил, что люди в состоянии стресса шуток не понимают.
Белдо махнул рукой, и к Платоше свернули два берсерка. Шли они не слишком быстро. Им приходилось подниматься по крутому склону.
— Пусть девушка возвращается в общежитие, — распорядился Ул. — Сирин у тебя, конечно, разряжен?
Платоша стал что-то горячо объяснять.
— Так я и думал! — перебил Ул. — На метро надо ездить!.. Когда отправишь девушку, держись людных мест. В толпе они тебя не тронут. Я скоро буду.
«Кентавр» погас.
Ул задумчиво посмотрел на шею Бинта.
— Закладку на Воробьевых мы никогда не использовали. Она резервная. Хотел бы я понять, как...
Не договорив, Ул повернулся и быстро пошел в сторону ШНыра.
— Эй кто-нибудь! Дежурные! Снимите ребенка с забора, а Бинта расседлать и в денник!.. — крикнул он в ворота пегасни.
Ул оглянулся, перешел с шага на бег и, выставив вперед лоб, помчался на стену пегасни. Когда до пегасни осталось чуть больше метра, Ул прыгнул. Рина зажмурилась. Она был уверена, что Ул сейчас разобьет голову о стену, однако прежде, чем это произошло, он коснулся рукой нерпи и исчез.