Глава XV, в которой собирают трофеи
Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат
Демонам не полагалось видеть снов.
Не таких ярких. Великая мать, создавая их, подарила с Даром умение проваливаться в чёрное забытье. Уберегла от дурных картинок, что видели лишённые, оставив только слабые судороги мышц. Так сохранялись силы, так берегли запас чар... И всё же она видела сон, тёплый, ласковый, – слишком хороший, мирный, чтобы проникнуть в её реальность.
Сон, где был дядюшка, Нура, Али, голубое платье с белым фартуком. Светлый императорский дворец, поезд в Феодорию. Льняные косы. Бравурная музыка бала. Детский смех-
Сон, которого не было.
Сладкий, горячечный морок. Она не заслужила его, вот и напридумывала невесть зачем. Всё это время вместо фантазий вокруг была знакомая стальная клетка.
Диляр-Бакыр.
– ...А эта откуда взялась?
– Тю! Это же пери! То тебе не суккубиха, ты с ней аккуратнее. Что, не слыхал, что случилось с дочкой магистра Искандера?
Голоса раздавались, как в толще воды, то ли эхом, то ли призраком воспоминаний. Раз, два, три – где-то по очереди звякнули железные заслонки. Значит, уже пробило шесть. Или семь? Сколько она не ела? Надо вставать, иначе охрана её изобьёт. Как трудно двигаться, как больно конечностям – лапы почему-то тяжёлые, грузные, словно налиты свинцом. Пытаясь оглядеться, она с трудом повернула шею; мышцы, дубовые, слушались через раз.
Мутное зрение заметило железное небо. Стены, углы, потолок и пол – идеальные отражения друг друга. Зеркальные поверхности, в которых громоздким пятном угадывался силуэт...
Монстра.
Рогатое алое чудовище шевелилось в цепях, раскрыв кожистые крылья. Тяжёлое, вздыбленное горой конечностей, оно казалось незнакомым... Бугры мышц пучили согнутые пары рук, чёрная грива кудрей бежала вдоль угловатого хребта; раздвоенные копыта скрежетали о металлический пол. Две пары глаз уставились на своё отражение, моргнули испуганным взглядом раненого зверя.
Когда она успела поменять облик? Или ей наоборот, мерещилась людская форма? Проклятье, как трудно соображать...
Алое оказалось обрамлённым серебром. Все четыре руки, оба копыта – каждое было сковано браслетами оков. Шею сдавила тяжёлая оглобля ошейника, от которой жестокой пуповиной бежала массивная цепь. Она дёрнулась, – натянулось где-то под брюхом, не дало рвануть вперёд.
На Диляр-Бакыр это было не похоже. Она готова была поклясться, что вчера цепь тянулась над головой. Кто успел поменять её положение?
Куда она попала на самом деле?
– ...Извините за беспорядок, дон генерал, – послышалось резкое, – Кровь ещё вытирают.
– Право, Фридрих, я не вправе сейчас требовать от вас чистоты. При таких обстоятельствах... Значит, лейтенант Камски тоже?
– ...И Август, и Войцех, к сожалению. Умерли мгновенно. Тварь-
– Поймана, к счастью. Ужасная потеря! Лейтенант Камски был со мной с девятой кампании...
В этот раз голос бухнул кувалдой по перепонкам. Живой, настоящий, громкий – настолько, что она рванула рогатой башкой на звук. Охрана... Сейчас откроют заслонку в двери, плюхнут на пол миску с помоями. Единственный короткий миг, когда она может услышать своих собратьев через маленькое окошко-
А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят, пел кто-то неизвестный. Женщина или мужчина? А может быть, их было двое? Весёлая когда-то песня теперь звучала плачем о потерянной свободе.
– ...Говорите, она пришла за сатиром?
– Свидетельства налицо, дон генерал. Прослушка записала их диалог, пери хотела освободить его.
– Тогда почему не среагировали сразу? – злился всё тот же голос, – Лински, займитесь проверкой внутренних служб немедленно! А ты, Фридрих – подключай систему согласно протоколу.
– Для обоих, дон генерал?
– Пока хватит и сатира, не будем тратить электричество зря. Используем их связь с умом и пользой. А ему прикажи замолчать, глупое пение только мешает!
А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят...
Голос звенел в её голове, требовал обратить внимание. Слова, смешиваясь в дурной водоворот, теряли смысл, почему-то превращались в другие. Теперь песня звучала иначе. Просила, приказывала, будто обращалась к ней лично.
Ты свободна, дитя.
Свободна.
СВОБОДНА!
БЕГИ!
– ...Слышите?
– Очнулась! Звенит цепями, зверюга!
Под веками полыхнуло светом. Живым, священным, естественным. Белоснежным, как дарованное ей при рождении имя. Цепи стали легче – или должны были стать? нечто освободило её? – и тут же сдавили сильнее горло. Бежать? Ждать, когда откроют заслонку? Попытаться понять, что происходит? Откуда это странное чувство, что она уже была здесь, но при иных обстоятельствах?
Откуда страшное ощущение, что шанса на спасение нет?
Нет, нет, нельзя паниковать. Мысли возвращались с трудом, короткие, как импульсы инстинктов. В чудовищном теле было опасно. Незнакомо и отчуждённо. Разум нащупал точку фокуса, попробовал перебросить тело в привычный облик...
И тогда пришла боль.
Горной лавиной она обрушилась на проснувшийся разум. В её жизни хватало боли; с болью она сражалась, когда впервые обретала чудовищное обличье; когда получала от матери порку чарами; когда сражалась с лишёнными и снова проигрывала. Она знала боль, как свои пять пальцев, но эта боль была другой. Не похожей на тошноту и слабость от потери чар. Не похожей на пухнущие раны и ноющий зуд регенерации...
Эта боль была вязкой, как болотная трясина. Липкая, въедливая, и вместе с тем – пронзительно-острая, дурманящая разум. Невыносимая. Не осталось ни косточки, ни клеточки, что не покорилось бы этой боли. Только Зов ещё продолжал сражаться. Единственное, что было живо.
Во имя Матери! Почему так больно?...
– Пора, – приказал голос. – Подготовить мою маску. Да, и примите противопожарные меры, и побыстрее.
– Так точно, дон генерал, – и вдруг за железными стенками послышались шаги.
С лязгом отодвинулась створка двери. Внутрь зашли четверо в мундирах; двое поставили у стены простой стул, ещё двое подошли к ней. Движения их, спокойные, выверенные, напоминали какой-то отработанный протокол. На руках их были белые, как у докторов, перчатки, и наспех подумалось про некое лечение... Но она быстро поняла, как сильно ошибалась.
– Держи-ка башку, – скомандовал один из двоих, – Вот так, за цепь, оттяни наверх-
Шею свело, и теперь боль отрезвила окончательно. Сном был призрачный Диляр-Бакыр, растаявший в плёнке болезненной истомы. Сном были надежды, когда-то уже ей потраченные, прежний побег. Нет, лучше бы ей не просыпаться вообще, – она узнала, где находится. Стены вокруг были стенами подземелья канцлера.
Стенами её будущей могилы.
– А-А-А! Держи! ДЕРЖИ!
Не помня себя, она кинулась на мучителей. Леденящий ужас заставлял метаться, биться в оковах с неистовым рёвом. Голова рванула вперёд – тут же в висок пришёлся удар приклада; она замахнулась лапой, стотонной, непослушной...
– А-а, Х-Хоа... Сволочь, задела!
– Да стреляй, СТРЕЛЯЙ! ИДИОТ!
Бах! Лопатку опалило. Боль, рождённая там, растекалась по крючкам позвонков, сливалась с общей в огненный водопад. Смутно вспомнилось: туда пришёлся последний выстрел. В неё ведь стреляли, кажется?
Ничего, регенерация всё залечит. Дар, данный Матерью, спасёт и в этот раз. Тиамат никогда не забывала о своих детях, не забудет и теперь.
– Держишь?!
– Тварь обездвижена! Давай, лейтенант, действуй!
Ощущения притупились, утихли, тело онемело, каменное и вялое. Одна из перчаток потянулась к её голове – и вдруг ударила чем-то прямо ей в десну.
– ААРГХ! – вырвалось из горла, и на язык брызнула кровь. Мышцы, мягкие, больше ей не подчинялись; удавалось лишь с ужасом наблюдать, как с ней управляются, как с цирковым львом. Пасть легко раскрыли, наградили ещё парой колючих ударов.
От бессилия, от утраченной воли захотелось выть. Скоро тот, что копался в её пасти, спокойно убрал руки. На белых перчатках узором мелькнули бурые брызги.
– Пирогенные железы обезврежены, дон генерал. Всё готово.
– Дон генерал, ваша плеть-
– Благодарю, – сказал голос – и вдруг послышался совсем близко.
Четверо удалились. Вместо них явился пятый; маленький, в чёрном, тоже в белых перчатках, державший в них крупную плеть. Концов у плети было несколько, все – блестящие, с острыми зазубринами на кончиках. Поджилки затряслись, предчувствуя, как будут ощущаться удары кожей. Едва ли этот человек принёс плеть для простого маскарада.
Моргнув, четыре глаза прищурили вытянутые зрачки. Зрение сфокусировалось на госте. Седые волосы, шрамы, карие глаза... Металлическая маска, закрывающая рот и нос, усеянная респираторами.
Впрочем, она и без маски узнала бы это жестокое лицо.
– Так-так-так, – медленно произнёс Альберт Мандорф, –Добро пожаловать обратно, донна Палома. Приятно видеть ваше истинное обличье.
Устроившись на стуле, он откинулся на спинку, уложил плеть удобнее в руки. Мандорф выглядел, как обычно, – непроницаемый взгляд карих глаз, мундир, сапоги. Голос его звучал из-под маски тихо, искажённо, будто не принадлежал ему вовсе. Похоже, ещё одна личина, искусно надетая вместе с униформой.
– Или мне стоит звать вас Бинт-аль-Карталь? О, прошу прощения, я немедленно исправлюсь. Какое прискорбное недоразумение...
Говорил он подчёркнуто вежливо, спокойно, словно пришёл на чаепитие, а не на допрос. Издевался – и издёвка эта пугала сильнее любых криков. Страх начал бить её; она знала, что выхода теперь два, разница лишь в том, сколько времени понадобится ей на то, чтобы принять решение. Позволить им довершить начатое или найти способ сделать это самой.
– Да, Бинт-аль-Карталь, – каждое слово Мандорф произнёс со вкусом, смакуя по слогам. – Весьма говорящее прозвище. Дочь Орла, не так ли? Красивое имя для преступницы, но совсем не подходящее для гувернантки юной княжны. Отдам вам должное, над прикрытием вы поработали, как следует. Ангела Палома... К орлу вы всё-таки ближе, чем к голубке.
Поднявшись, он подошёл, заглянул в её морду; отразился во всех четырёх радужках с вытянутым зрачком. Что чувствовал он, глядя в её чудовищные глаза? Видел ли прежнее, человеческое? Да и хотел ли видеть?...
Нет, вряд ли, поняла она. В выражении его маленького лица светилась лишь зловещая радость охотника, любовавшегося своим трофеем.
– И всё же вы здесь, – он сделал галантный жест рукой, – А я, признаться, совсем не люблю незнакомцев в своём доме. Не откажете мне в удовольствии познакомиться заново?
Ещё чего.
Он знал, чего требует, и знал, чего ей это будет стоить. Назвать своё имя демону всё равно, что добровольно вручить ключи от собственного жилья. Что там, права воли – с её именем Мандорф сможет приказывать ей, управлять, как рабыней. Феодорцы не хуже таманов знали нужные заклинания, разве что применяли их куда реже.
Представить только, что может приказать ей Верховный канцлер, как именно сделать своей марионеткой...
Нет. Она умрёт молча. Только демоны её Дома знали, кто такая Галатея Бен-Картале. Альберт Мандорф и в другой жизни не смог бы обрести этого права.
– Ч-чёрта с два, – с трудом прохрипел голос. Звериные связки слушались плохо, вибрировали, срываясь на рык.
– Ну и ну, зачем же переходить на грубости, – говорящему чудовищу Мандорф не удивился. – А ведь вам стоит быть мне благодарной, донна. Таким, как вы, в былые времена была показана гильотина без суда и следствия. Я оказал вам милость, а вы не удостоите меня даже капелькой доверия?
Молчание. Пальцы в перчатках погладили плеть, как покладистую ручную змею. Если она помнила верно, в показном спокойствии Мандорф успешно прятал ледяную злобу.
– Жаль, – мягко сказал он, – Видит Хоа, мне не хочется переходить к силовым методам. Но вы, похоже, не оставляете мне выбора...
Прежнее выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Брови свело хмурой судорогой, собрало гофрами злых морщин. Глаза сощурились так сильно, что маленькие щёлки их казались шилами, готовыми вспороть ей нутро. Гела сглотнула, вжалась в пол камеры брюхом. Я не буду его бояться, твёрдо повторила она себе.
Я предпочту бояться позора, чем смерти.
– Хватит этих игр, – прошипела она. Во рту горчило болью и металлом. Мандорф как будто обрадовался её фразе и коротко кивнул.
– Читаете мои мысли. Иного от демона я и не ожидал, – помедлив, он покрутил рукоять, разглядывая сплетение кнутов. И прибавил задумчиво:
– Вы правы, донна. Пожалуй, и мне притворяться ни к чему.
Размахнувшись, тяжёлым ударом он хлестнул плетью по её хребту. Боль рассыпалась по ней мириадами острых осколков; изо всех сил Гела сжала клыки, стараясь не издать ни звука.
– Так-то лучше, – сплюнул её мучитель, – Так тебе больше нравится, тварь? Говори имя!
– Никогда!
Ещё удар. Больно, как больно! Суставы от серебра гнуло, корёжило, как у ломаной куклы. Кожей она ощутила первые потоки крови... Мандорф бил её жестоко, слепо, не давая и шанса на вздох между ударами. Руки у него вело крупной дрожью, на лбу выступила испарина.
– Имя! ГОВОРИ!
Боль очертила их портреты, окончательно связала кровавыми нитями. Не было больше Альберта Мандорфа, государственного лица; не было её, Гелы-под-очередным-псевдонимом, невидимки с долгом перед Домом. Остались жертва и палач, две стороны, разделённые теперь живой, общей яростью. Непробиваемой стеной, возводимой с каждым новым ударом.
Так даже лучше. Теперь она знала его, знала по-настоящему, каждый штрих его ненависти. Пусть калечит её: тело залечит всё, что позволит воля Матери. Великая Мать не оставит её, даже, если ей не суждено выжить...
Это конец?
– ИМЯ!
Имя, имя, эхом гуляло в ватных ушах. Край его сапога был совсем рядом. Захотелось... Накинуться, сорвать его, впиться прямо в артерию. Разорвать на куски бледную плоть. Успеть то, что не успела в кабинете...
Ослеплённая болью, она бросилась наперерез страху. Вниз, смыкая клыки прямо на брючине его ноги. И-
Не смогла. Лапы, крылья – всё онемело, ослабло, повисло убогими культями.
– Знал, что ты попытаешься, – прохрипел над головой голос, – Всегда находил демонов ужасно предсказуемыми. Особенно таких, как ты.
Размашисто заправив непослушную прядь ей за ухо, Мандорф заставил её поднять голову.
– Могучая пери, – усмехнулся он, надсадно дыша в маску. – Вас ведь боятся даже сородичи, не так ли? Демон крови, которой у всех в избытке, а с ней и твоей силы...
Рука его дёрнула цепь на шее, и Гела заскулила от боли.
– Посмотри на себя, перворожденная. Сейчас ты никто. Жалкое животное на цепи, не больше. Думаешь, твоя сила тебе поможет?
– Глупый... лишённый...
– Это я глуп? – Мандорф хмыкнул и натянул цепь; она стала задыхаться. – Из нас двоих сейчас ты боишься меня, как огня, и правильно делаешь. Всё ещё собираешься молчать?
Удар.
– Что ж, воля твоя. Если не хочешь без сюрпризов...
Удар.
– ...Поговорим иначе. Приготовить ток!
Снова ворвались четверо, притащили путаные змеи проводов. В пасть ей запихнули тряпку, сухим полотном заставившую подавиться; хлопнул какой-то щелчок, – её прошило такой судорогой, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди.
Молчать не вышло. Вопль, что вырвался из глотки, показался чужим и жутким. Так не кричали живые, – лишь те, что уже стояли на пороге агонии.
Я умру?
– ИМЯ!
Плеснуло водой на голову. Рот освободили от тряпки, и Гела хлебнула, хапнула жадным ртом воздуха... Жить, жить. Изо всех сил она ещё пыталась жить. Пока это было возможно.
– Молчишь? Тебе недостаточно? Прибавь-ка силу тока, Фридрих.
– Вы ничего не добьётесь, – сплюнула она Мандорфу под ноги, – Не от меня.
Вид у неё, должно быть, был таким убогим, что вызвал у её мучителей хохот. Переглянулись гвардейцы, обмениваясь улыбками; обессиленная, она рухнула на пол камеры, уронила на лапы тяжёлую морду. Ненадолго – кожаный сапог потрепал её подошвой по щеке, заставляя очнуться.
Альберт Мандорф стоял прямо перед ней, как само воплощение её кары. В зеленоватом воздухе камеры Геле привиделись в его лице очертания черепа, осунувшегося и ссохшегося от времени, - бессмертного духа возмездия.
– Ты ещё глупее, чем я думал, – резко сказал он. – Если ты ещё не поняла, демоница, то я всегда добиваюсь своего. Фридрих, ток!
Я умру.
В голове окончательно утвердилась страшная мысль. Это конец. Это настоящий конец. У неё была одна секунда на принятие правильного решения, и она оступилась. Гела не раз представляла этот миг, – момент осознания, последний вздох перед тем, как попасть в объятия Тиамат. Перед тем, как её душа отправится к Саркофагу...
Пусть по ней не сожгут погребальных костров. Пусть. Да, говорят, так демонской душе будет сложнее найти дорогу, но она переродится – вернётся на эту землю, на это проклятое Побережье, если будет нужно. Лишённые верили, что в посмертии царит безмятежное блаженство, вечное благо для праведных. Демонам, и так уставшим от их непростой жизни, вечность была не нужна.
Она вернётся. Обязательно. Жаль покидать Нуру и Али, но она найдёт способ за ними присмотреть. Может, и к лучшему, что они не узнают, что с ней случилось. Её смерть не стоила ни одной слезинки её младших.
Ничего, что могло бы разрушить тот прекрасный – и такой короткий – сон.
– ИМЯ!
Кем она умрёт? Героиней? Неудачницей? Гела зажмурилась, чувствуя, как ледяные слёзы потоком текут по щекам. Плевать на себя, она не успела даже спасти дядюшку. С самого начала мать была права, – она не должна была называться пери.
К горлу подкатил ком тошноты. У неё не было ни единого права себя жалеть. Её удостоили великой чести, удостоили сложного, опасного дела, от которого зависело слишком многое... Что будет с планом, когда Мандорф от неё избавится? Получится ли у Лилит найти другого агента?
Конечно, получится. Она пыталась служить Дому, кое-как, но пыталась. Просто единица, одна из многих. Захотелось связаться с тем Старейшиной, кто освободил её из Диляр-Бакыра; вместе горько посмеяться над пустыми усилиями.
Ай, в Надийяре гвардейцы да баре, пел голос за стенами. Пел громко, напористо, перебивая её крики.
– Имя! Говори, проклятая скотина!
– Лучше убейте меня, – прохрипела она, оскалив ряд острых клыков. Чёртов канцлер вздрогнул, почти незаметно, и отступил назад. Испугался?
– О, нет, – опомнившись, сказал он. – Смерть слишком простой исход для таких, как ты... Я предпочитаю извлекать пользу из моих пленников.
Шагнув ближе, Мандорф приблизился к её острому уху. Зашептал, едва слышно – знал, что слух её не подведёт.
– В моей власти, – пообещал он, – Отправить тебя на опыты в Риффенсдаг. Там достаточно докторов, и они отнюдь не так милы, как доктор Аппельбаум. Я прикажу им вскрыть твою тупую черепушку и проверить каждый дюйм твоего крошечного мозга, пока не найду участок, отвечающий за волю. Затем они вырежут его и сошьют всё серебряными нитями, как уже делали сотни раз. Знаешь, что случится после?
Догадываюсь, подумалось слабое.
– Ты превратишься в овоща, – не стал дожидаться ответа Мандорф. – Удивительное дело наука, умеющая как воскресить, так и лишить рассудка. Тебе он, впрочем, больше не будет нужен. Зачем мыслить, когда тебя отдадут на потеху солдатне? Мучиться от пережитых страданий? Как по мне, гораздо приятнее оказать пленнику последнюю милость.
– Значит, я ошибалась, – в ужасе вырвалось у Гелы, – Вы не просто палач. Вы чудовище.
Мандорф не отзывался долго. Наконец он позволил себе тихо усмехнуться; в карих глазах плескалось неподдельное, циничное веселье.
– Как видишь, даже с тобой у меня есть кое-что общее, – насмешливо протянул он, – Это тебя радует, teufellin?
Молчание в ответ начинало заметно его утомлять. Гела заметила, как на седом виске толстым червём набухает венка.
– Как с тобой сложно, – вздохнул он и устало потёр переносицу. – Войцех, убирайте ток. Открыть двери камеры!
Заскрипел металл створок. Разум встрепенулся было, но тут же затих. Не было сил гадать, как ещё они решат пытать её; что бы это ни было, оставалось только собраться с духом.
– Отдам тебе должное, план был неплох, – громко, как конферансье, огласил Мандорф. – Подозреваю, что жандармерия раскрыла только часть преступной схемы. Жизнь во дворце, связь с Петку, доступ к Его Величеству... Похоже, ты и правда старалась, если бы не одно «но». Не стоило делать ставки на тех, кто может всё испортить.
Открылась дверь. Одна, затем вторая, уже не её пыточной. Тут она поняла, что может быть хуже её собственных мучений. В конце коридора, в камере прямо напротив, согнулся демонский силуэт, – сухой, исхудавший, надломленный.
– Узнаёшь подельника, чудовище?
Красные радужки нашли взглядом жёлтые. Узнали – увидели в них схожее выражение. Никогда ещё она не видела дядюшку Йозефа таким: запертый в чудовищной форме, закованный в цепи, он забился в угол камеры, озираясь на стражу. Если подумать, Гела и в этом теле-то его не видела. Для неё он всегда был добрым соседом, безобидным, родным...
То, что сидело в камере, разом напомнило ей о их общем горе. Одной беде на двоих. Теперь и он видел перед собой кошмар, о котором предупреждала его Фатима... И всё же рогатая голова поднялась без страха.
Пленённый Йозеф подтянулся на локтях, показал морду. У сатиров она напоминала бычью, трепеща большими ноздрями; острые уши пряли по-лошадиному, настороженно и мелко. Всхрапнули губы; в одной из них рабским грузом висело тяжёлое серебряное кольцо.
И тогда дядюшка запел. Так, как пел всё время до этого.
– Сколько нас было, сколько нас сгнило...
– Горькая доля – твари судьба, – подхватила Гела и всхлипнула. Всё это время... Вот, кто давал ей угасающий маячок надежды. Через собственное отчаяние, из последних сил... Так, как помог бы и Нуре, и Али, и всей огромной киликской семье.
– Держись, – прошептала она, зная, что он услышит. И гаркнула, уже охране: – Отпустите его. Он ни в чём не виноват!
– Он совершил покушение на второе лицо государства, – проговорил Мандорф, опять переключаясь на вежливость – легко, будто зачитывал список десертов к ужину. Может, для него это и так был свой собственный поганый десерт. Коронное блюдо мясника. Мясник, да, вот как стоило его назвать – какой там Серебряный змей...
– Он ничего не знает, – залепетала Гела и скривилась от того, как жалко это звучало. – Мы с ним никак не связаны, я действовала в одиночку!
– Да? Хочешь сказать, никакого сговора тоже нет? Что ж, посмотрим...
Поступь Мандорфовых шагов прорезала дрожащую тишину. Медленно он прошёл в конец коридора; остановился у камеры Йозефа, выправив офицерскую осанку.
– Стало быть, если он для тебя ничего не значит, ты не будешь против нашего маленького эксперимента. Просто полюбуемся на чудо феодорской техники, только и всего. Фридрих!
Взмах перчатки – четверо направились к дядюшке. Застрекотали цепи, застучали замки: к Йозефу присоединяли нечто путаное, полное прозрачных трубок и коробок-накопителей. Невесть откуда нарисовались автоматоны, зафиксировали бычью шею руками-щупальцами. Один выпростал из спины тонкий щуп-инструмент, направил им, как чертёжник циркуль, одну из трубок. На конце её виднелся небольшой механический цилиндр с иглой, похожей на иглу детектора пери.
– Таманы тратят на свои ошейники фунты серебра, – донёсся до неё голос Мандорфа, – У нас же есть кое-что получше. Знаешь, что это, teufellin?
– Мне плевать, – каркнула Гела, сплюнула спекшуюся во рту слюну.
– Что ж, прискорбно. Твоему вниманию «Стригой-1», экспериментальный истребитель магических частиц. Интересная штучка, не находишь? Такой маленький, – он сделал жест, чтобы цилиндр показали в воздухе нагляднее, – Такой въедливый. Эта кроха способна уловить то, что не видят даже самые точные детекторы. Нравится?
Совсем как ты, хотела бросить Гела, но в горле как будто слиплось от кровяного комка.
– Твоя удача, что разработку закончили совсем недавно. Именно «Стригой-1» способен извлечь самый чистый магический материал без особых повреждений. Думаю, он весьма пригодится в наших исследованиях, – Мандорф сделал жест, и иглу приставили к шее Йозефа, куда-то пониже загривка. Прямо туда, где находились кли, поняла Гела. В желудке похолодело.
Они собирались иссушить дядюшку. «Стригой-1» был создан, чтобы раз и навсегда избавлять демона от чар. И выбрасывать в мир обратно, зная, что тому всё равно не выжить.
– Наконец-то ваша поганая кровь послужит Империи, как надо, – хмыкнул Мандорф, подтверждая худшие из её опасений. И приказал: – Фридрих, подключайте!
– Ай, да вся Империя – демону тюрьма, – тихо вывел дядюшка Йозеф, глядя в потолок. Замок на его спине щёлкнул хищным укусом.
И, если до того она не осознавала до конца, Гела поняла – остро, ясно – что сейчас произойдёт.
– НЕТ! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!
Поздно.
С громким хрустом железный стержень впился в позвонки. Йозефа выгнуло неестественным углом, выпростало вперёд, как пружину; крик его, далёкий, ненастоящий, Гела не слышала. Всё это не могло происходить с её добрым дядюшкой. Не на её глазах. Должно быть, обманчивый сон с самого начала был кошмаром.
– Напор, Фридрих!
– Запускаем насосы, – скомандовал гвардеец, и узкие трубки засвистели со зловещим воем. Всё внутри в ней свернулось в клубок, сжалось испуганным зверьком. Нет, нет, этого не случится, он не пострадает, это невозможно!
– ГЕЛА-А-А!
Она обмерла. По трубкам прямо от кли из тела дядюшки пошло нечто. Светящееся ослепительно-зелёным, оно сияло так, как не сиял ни один источник естественного или искусственного света на Побережье. И, чем больше тянули трубки, жадно высасывая загадочное вещество, тем быстрее Гела понимала всё. Понимала, что они творили, что забирали–
– ПРЕКРАТИТЕ! Умоляю! Я сделаю всё, что нужно!
– Не СМЕ-Е-ЕЙ, – раззявил рот дядюшка, извиваясь в конвульсиях. Глаза его закатились, изо рта потекла струйка крови. Невозможная, неправильная картина. Её вина. Только её вина.
– Остановитесь! Я всё скажу...
Прости меня, мама.
– Я скажу своё имя! Скажу всё, что нужно! Остановите аппарат!
Проигрыш ощутился освобождением. Можно было больше не бороться – борьба всё равно окончена, финал истории давно определён. Гудение трубок остановилось; дядюшка бросил на неё взгляд, но она не стала смотреть в ответ. Меньше всего хотелось увидеть в знакомом лице выражение презрения. Он имел полное право презирать её теперь – но жив, всё ещё был жив.
Вспышка холода ошпарила затылок, заставив ахнуть. Мандорф приставил рукоять плети прямо к её загривку, там, где прятались кли.
– Удивительное зрелище, – заурчал он, – Впервые вижу тварь, сочувствующую собрату. Ещё и пери... Всё равно, что волк, сочувствующий ягнёнку. Если ты думаешь, что выиграешь себе время, то ошибаешься – эти трюки меня не проймут. Но если ты готова говорить?
Вздрогнув, Гела кивнула.
– В самом деле? Что ж, отлично. Итак, имя.
– Галатея Бен-Картале, – сквозь зубы пробормотала она, и в его лице мелькнула тень неподдельного удивления.
– Никакой фантазии, – вдруг фыркнул он, – Я слишком рано похвалил твои псевдонимы. На кого ты работаешь? Рассказывай, teufellin, рассказывай. Я внимательно слушаю.
– Я...
Боль отвлекала, кололась, напоминала о промедлении. И всё же она оттягивала момент. Не хотелось говорить правду при дядюшке, впутывать его в игру ещё опаснее.
– Молчишь?
В карих радужках мелькнул пронзительный блик, жгучий, как искра пламени.
– Tahawallah, – выплюнул он, – Говори, Галатея Бен-Картале. Сейчас!
Всё, что казалось ей страхом до того, было детским лепетом.
Приказ пробрался в голову скользкими щупальцами. Испачкал грязью чужой воли; начал копаться в мозгах, переворачивать желания. Железные стены завертелись волчком, и контроль над разумом начал медленно утекать. Она сходила с ума? Похоже на то. Гела перестала понимать, где её мысли; в голове шумело. Приказ – говори! – давил все попытки думать безжалостным сапогом.
Изо всех сил она начала бороться. Нельзя было выдавать план подчистую; магия пери спасала, прибавляла мощи. Язык больше не слушался – она уже бормотала что-то – но Гела успела упрятать часть плана в закрома памяти. Всё, что связано с Богданой и матерью.
В себя она пришла, когда почувствовала собственные губы.
– Ц-цель... Уничтожить Дракулешти...
– Ага, – приказ вдруг затих в мозгу, и она выдохнула. Мандорф отпустил мысленное усилие, видимо, удовлетворённый результатом. – Значит, они не оставили попыток ещё с войны. На поле боя тебя тоже подослали?
– Что?!
Морок спал, как не было. Удивлённая, она уставилась на Мандорфа, словно увидела его впервые.
– Какое поле боя?
– Вот только не рассказывай сказки, – лицо у него потемнело. – У меня хорошая память на лица, а у тебя – паршивая фантазия, как мы убедились. Ты ни капли не изменилась за эти двадцать лет, teufellin. Да и я ничего не забыл.
О чём он говорил? В выражении его, в голосе сквозила какая-то застарелая боль, и Гелу злило, что она не понимает причины. Двадцать лет назад едва закончилась Девятая магическая война. Что же могло...
– Освежить тебе память? Шестой нордландский пехотный полк, регион пустыни Кимер. Мой взвод и ещё три уничтожены до последнего солдата. Это, – Мандорф указал на шрам, – Тоже твоя печать.
Что ещё за бред?
– Но это попросту невозможно, – запротестовала Гела, – Я тогда только родилась!
– Лжёшь. Сколько тебе лет, чудовище?
– Двадцать семь...
– И давно тебе двадцать семь? – прищурился Мандорф. – Не пытайся оправдываться, я знаю, кого видел. Такие, как ты, живут по сотне лет и больше!
– Не все, – тихо возразила Гела. – Старейшины, верно, но большинство из нас-
Вдруг она поняла. Мама. Кто же ещё мог выглядеть, как её точная копия.
Могла ли Лилит и правда быть на той войне? Некоторые демоны шли подневольно, в составе таманской армии, но Лилит Бен-Картале к таким не относилась. Впрочем, на фронте она могла легко подкормиться. Что ещё делать демону на поле боя? Летать себе, пикировать над ранеными, выхватывать и добивать добычу.
Но ожог у Мандорфа на щеке подсказывал о чём-то другом.
– Там был огонь?
Не просто так ей обезвредили пирогенные железы. Огонь и правда был сильной стороной пери, но применяли его редко. Расход магии высок, выше, чем от других чар; если что-то пойдёт не так, рискует и сам демон.
Вот только мать всегда действовала осторожно и думала в первую очередь о себе. Для чего Лилит идти на этот риск?
– Много огня, – Мандорф вдруг нахмурился, заговорил глухо и отстранённо. – К чему ты спрашиваешь? Наслаждаешься воспоминаниями?
– Всего лишь хочу...
Прояснить? Нет, лучше подыгрывать ему в этой легенде. Не хватало ещё вывести его на ниточки, что потянут к матери и Старейшинам.
– Да, – опомнилась она, изображая узнавание – и оскалилась: – Да, кажется, припоминаю.
– Чудно, – плечи у Мандорфа оцепенели, выпрямились в жёсткую линию. – Стало быть, помнишь и то, как напала на Его Величество. Это тоже часть плана? Кто заказал его?
Значит, Раду Дракулешти. А теперь Богдана... Прежде, чем она успела осознать новый факт, снова свистнула плеть.
– На кого ты работаешь, сука?!
– Понятия не имею... Я...
– Говори, тварь!
– Я не знаю! – забилась в крике Гела, – Не знаю! Не знаю! Я исполнитель! О заказчике меня не предупредили!
Секунду на принятие решения она в этот раз уловила. Тонкий рот Мандорфа уже раскрылся, готовя приказ. Ясно, какой – опять копание в мозгах, опять бессилие, страх-
– ...Не знаю, но могу помочь узнать об этом, – поспешно добавила она.
Воцарилась тишина. Карие глаза смерили её непроницаемым взглядом.
– Что?
– Я... – начала шёпотом Гела, – Если вы оставите меня в живых, если оставите в живых Йозефа... Я могу достать информацию, дон канцлер.
Это предательство, чётко пульсировало в висках. К тому же, дядюшка всё равно её слышал.
– Что с того? – прищурился Мандорф, – У меня достаточно своих шпионов, пусть и людей. То, что не достают обычные жандармы, всегда достают гвардейцы.
– Гвардейцы? Те гвардейцы, что пытались выкрасть Великую княжну, как товар?
Настала его очередь замешкаться.
– Какое ещё... Как ты смеешь о таком заикаться?!
– О, я слышала ваши планы, – Гела вдруг воодушевилась. Настало время выложить карты на стол, хотя бы по своей воле. – Гвардейцы несколько раз говорили, что готовы использовать Её Высочество для шантажа. Для этого автомобиль и отправился другим путём в день Вознесения. Или хотите сказать, что ваши люди действовали в обход приказов?
Бледное лицо застыло. В чертах его печатью отразилось какое-то осознание, – знать бы ещё, какое.
– Или ты лжёшь, отводя подозрения... Или в Феодории зреет что-то хуже просто демонского заговора. Значит, предлагаешь мне обменять мои принципы на твою жизнь? С какой стати мне вообще верить тебе, а не гвардейцам?
– Возможно, у меня найдутся доказательства, – стоило сказать это, и Мандорф скептически уставился на неё:
– Слово ребёнка за них я не посчитаю, даже, если этот ребёнок венценосный. Ещё неизвестно, что вообще ты вкладывала в голову княжне-
– Нет, нет. Речь о другом. О моих, – она сглотнула, – Способностях, дон канцлер.
От неожиданности он так и вытянулся, удивлённый.
– Способности? У тебя, чудовища? Что ещё ты умеешь кроме того, как вырезать нас, как кроликов?
– За кого вы меня принимаете?! Я высший демон-
– Да, да, премного наслышан. Чем вы там дурите голову в Килике? Порча, предсказания на картах и звёздах? Может, и мысли читаешь?
– Играть с картами смогут и люди, – ощерилась Гела, – А вы, похоже, считаете меня несмышлёным зверем. Очень зря, дон канцлер. Я ведь, как вы выразились, построила неплохой план.
Замечание его задело. Надо думать, канцлера Мандорфа нечасто уличали в лицемерии.
– Хорошо, – буркнул он, – Если это развлечёт меня перед тем, как я пристрелю себя, как псину...
Рукоятка плети застучала о ладонь в перчатке, мерно, как удары часовой стрелки. Раз, два, три. Секунды. Может, её последние.
– Что ж, продемонстрируй, что ты умеешь. Что-нибудь эдакое, чтобы я посчитал это полезным. Ну?
– Постойте...
– Сейчас, демоница. Ты что, оглохла?!
– Нет, нет! – замотала головой Гела, – Я... Мне нужен какой-то... Источник. Якорь для того, чтобы извлечь сведения.
Вздохнув, она пояснила:
– Предмет, мысль, слово. Что-то, что знаете вы, но о чём я могу не догадываться вовсе. А может быть, что-то, о чём вам хочется узнать-
– Ты угадала, – вдруг он отложил плеть, передал что-то ближайшему гвардейцу на ухо. Расслышать Гела не успела, – уловила только слова «в хранилище». Скоро парнишка вернулся: в руках его был деревянный ящик с инвентарным номером, и никаким образом тот не давал подсказок о своём содержимом.
Мандорф сделал гвардейцу знак, и дверь хлопнула, оставив их наедине.
– Расскажи мне, откуда появилось то, что лежит в этом ящике. Не открывая его, само собой разумеется.
– А вам самому об этом известно?
– Будь это так, я не тратил бы время на всякую чушь. Тебе-то что?
– Чем меньше в наличии фактов, тем больше я потрачу колдовства, – проворчала Гела. – Дело ваше, но если вам нужен точный результат... В таком случае придётся пойти мне навстречу.
Рисковать или... А, плевать. Всё равно он убьёт её, рано или поздно.
– Если вы знаете хоть что-то, хотя бы детали, то мне, – она всё же помедлила, опасаясь его реакции: – Для связи с Зовом мне... нужна кровь. Лучше всего ваша кровь, дон канцлер, раз вы задаёте вопрос.
Фраза, что странно, его не поразила. Мандорф прищурился, оценивая искренность её слов. Видно, чем-то удовлетворившись, он снял перчатку, неторопливо достал из кармана галифе складной нож.
– Узнаю, что ты что-то планируешь, и одним демоном на этом свете станет меньше, – пообещал он, поглядывая на её ошейник. Волнами она почувствовала его страх, сладкий, мятно-холодный, как вкус её любимых леденцов. Боится. Всё-таки боится – и всё равно выбирает подобраться ближе к монструозной морде.
Похвастаться ответной храбростью Гела не могла. Нагнувшись, она ткнулась в его ладонь, обнюхала сухую кожу. Ладонь оказалась тёплой, мозолистой и крепкой, пахла псиной и чем-то медицинским. Наверное, аржентиком в жидкой форме, – ноздри сразу начало щипать.
– Нужно сделать надрез, – рыкнула она, предвкушая кровь, – Я возьму совсем немного.
– О, я прослежу за этим, – скривился Мандорф и щёлкнул лезвием ножа. – Мои люди наблюдают за тобой, teufellin. Вздумаешь атаковать – прощайся со своим сатиром... А, verdammt!
Лезвие рассекло кожу неаккуратным росчерком. Багровая струйка потекла по бледной руке на каменный пол, и густые капли закапали чёрным потоком. У неё закружилась голова; кровь, такая желанная, такая нужная, совсем рядом...
Она припала к ладони, как голодный зверь, прошлась по коже шершавым языком. Кровь его горчила, – алкоголь? – отдавала вязкой, травянистой сладинкой. Мандорф вздрогнул от боли, шипя себе под нос ругательства на левенском языке.
– Сейчас, сейчас, – забормотала Гела, – Сейчас всё закончится...
И, зажмурившись, отчаянно прошептала:
– ...Aftaḥ ya!откройся (иск. араб.)
Радужки начало жечь ослепительным огнём. Сознание помутнело. Постепенно стали рождаться образы, – смутные силуэты людей в каких-то коридорах. Чёрные униформы. Чёрные автомобили. Феодорские флаги-
Темнота ночи. Длинное туловище, тонкий хвост, чешуйки... Какая ирония. Пусть ящик и был закрыт, она без труда поняла, что именно в нём скрывалось.
– Змея...
Голос в ней рокотал, как в глубине колодца. Зов говорил за неё, – Гела лишь видела, позволяла магии течь сквозь тело.
– Серебряный пустынник. Кажется, среднего размера. Давно мёртв, осталась только шкурка. Зачем она вам? Храните для коллекции?
– Здесь я задаю вопросы, – услышала она ледяное. – Это всё? Может, расскажешь, откуда именно он взялся у меня?
– Что ж, если вы настаиваете...
Запаха Мандорфа на змее определённо не было. Странно. И почему ей казалось, что он мог бы собирать экзотических созданий? Гела сосредоточилась, прислушалась к Зову получше...
Перед глазами вдруг появилась тень в ночном коридоре. В чёрном, но это была уже не униформа – что-то проще, пиджак или пальто скромной отделки. Копна курчавых волос. Запах, такой же резкий, как от мандорфовых рук, но сухой, как от порошка.
– Взломщик... Похоже, я у вас не первый незваный гость.
Тяжёлое дыхание Мандорфа ни подтвердило, ни опровергло её догадки. Колкость он тоже пропустил мимо ушей.
– Человек... Не демон, – глаза закатились, позволили забыть о реальном зрении. – Униформы не вижу... Аржентик... Руки в порошке. Впервые в вашем доме... Страх... Приказано оставить знак...
Под веками мелькнула яркая, чёткая картинка трещин на мраморе.
– И он оставил. Холл... Этаж невысокий. Рядом пальто и мундиры. Пол разбит... Положил под-
– Мраморную плиту, – внезапно закончил за неё Мандорф. Скрипнула крышка ящика: она оказалась права – внутри и правда лежала змеиная шкурка. Наваждение спало; голову повело резкой волной головокружения, во рту пересохло, как в пустыне.
– Воды, – с трудом выдохнула Гела.
О чудо – к её морде приставили стакан воды, похоже, из чистого хрусталя. Она приоткрыла пасть с опаской: хрусталь на вид стоил больше, чем всё её состояние. Мандорф заметил её взгляд и нахмурился.
– Пей, – приказал он. – Травить тебя пока я не собираюсь. Похоже, у нас намечается долгая и весьма важная беседа.
Она послушно открыла пасть, позволила влить в себя глоток под пристальным взглядом карих глаз.
– Благодарю.
– Не стоит, – рассеянно сказал Мандорф, – Твой фокус всё равно не удался. Какого демона ты угадала всё?
Напряжённый, он принялся расхаживать по камере, слепо и нервно. Выглядел Мандорф взбудораженным. Даже, наверное, встревоженным.
– Хочешь сказать, в моём доме был кто-то посторонний?
– Разве? – переспросила она, чувствуя, как стучат клыки. – Я не помню, что говорила.
– Зато я запомнил чертовски хорошо. Гвардеец или гражданский? Ты его видела? Сможешь описать внешность?
– Нет, – вздохнула Гела, – Я сказала всё, что смогла рассмотреть...
– Не лги мне!
– Я не лгу, не лгу! – закричала она, – Пожалуйста, поверьте мне! Я не в том положении, чтобы врать!
Плеть на секунду провернулась в его руке. Мандорф уставился на неё долгим, пронизывающим взглядом без слов.
– Как именно он смог пробраться сюда? Кто впустил его? Хотя бы это ты видела?
– Я не знаю, дон канцлер, – Гела зажмурила усталые веки. – Правда, не знаю. И имён вам тоже не назову. О трактовке образов, причинах и следствиях судить исключительно вам.
– Прекрасно, – раздражённо оскалился Мандорф, – Теперь вместо того, чтобы тратить время на дела, мне придётся раскидывать мозгами, как прорицатель из палатки. Ладно, как скажешь. Вижу, что больше из тебя не выбить.
С кислой миной он убрал плеть, поджав губы в раздумьях.
– Проблема в другом. Если взломщик, как ты говоришь, не демон, мимо гвардии он бы не проскочил. Стало быть, у него были сообщники, – перчатка рассеянно коснулась обожжённой щеки, но быстро опустилась обратно. – Что ты там говорила насчёт дня Вознесения? Гвардейцы хотели увезти Её Высочество?
– Если не чего хуже. Я слышала угрозы, – мрачно сказала Гела, – Вплоть до убийства императора и всей его семьи. Хотите сказать, вашей власти это было бы не на руку?
Молчание нависло над ней с тяжестью мясницкого топора. Мандорф словно не поверил, что она осмелилась на такую дерзость.
– Конечно, – наконец сказал он, – Для вас, тварей, понятие офицерской чести – пустой звук. Однако не для меня. Я приносил императору присягу, teufellin. В том числе поклялся защищать его до гроба от таких, как ты...
Вздох. Хмурая гримаса исказила его тонкие черты.
– И всё же те, кто в этом сомневаются, решили меня остановить. Использовать мою верность Дракулешти, чтобы выставить меня узурпатором? Очень грязно и очень хитро.
Жёсткая линия плеч на мгновение ослабла. Вдруг он показался не канцлером, не генералом – просто смертельно уставшим мужчиной средних лет. Слишком рано поседевшим, постаревшим раньше срока, придавленным тяжестью взваленной на него власти...
Ненадолго. В следующую секунду Мандорф уже собрался, снова заходил взад-вперёд, меряя шагами тесную камеру.
– Мне нужно знать больше, демоница. Всё, от начала и до конца. Твои сведения, информацию об уликах, возможных подозреваемых. Ты же понимаешь, – сузил он глаза, – Если кто-то пытается меня убрать, на одной попытке он не остановится. Похоже, у меня будет много работы...
Палец в перчатке нажал что-то в металле стены. Щелчок, и кандалы её постепенно начали открываться.
– ...Как, впрочем, и у тебя. Глупо будет не использовать столь ценные умения.
Не веря своим глазам, она осторожно пошевелила лапами. Её палач стремительно превращался в её нового... заказчика? Неужели Мандорф действительно проявил милость?Сердце билось так быстро, что она не рискнула встать, – обморока не хотелось. И свобода...
Свобода от боли накрыла её эйфорией. Телу стало легко и сладко, и всё вернулось в прежний, естественный мир; думалось ясно, и сердце забилось от волнения, живое и благодарное. Тёплая волна радости затопила естество: ей снова подарили жизнь.
Смазанные черты Мандорфа тоже окатило в её глазах теплом, заодно с этой мощной, витальной силой. Он смилостивился, совсем как мать, – похожую радость она ощущала после окончания её наказаний. Тупой гул пережитых страданий смешивался с усталым счастьем воедино, и брызги этой смеси пятнали для неё всё вокруг. Даже бледное канцлерово лицо.
– Считай это первым и последним отступлением от моих принципов, – отчеканил он, – И не рассчитывай, что у тебя будет право свободной воли.
– А вы умеете расположить к себе, – скривилась Гела.
– Радуйся уже этому. Хочешь жить? Придётся работать, как следует. К тому же, я лично прослежу, чтобы информация о твоей природе никуда не просочилась. Представляешь уровень своего везения? Цени это, тварь.
Везение. Гела подавила дрожь. Собственные пальцы вдруг показались ей игрушечными, спаянными с невидимыми шарнирами в суставах. Полезными до тех пор, пока ей не будет место на свалке. Свалка казалась не худшей перспективой для брошенных кукол.
– И приведи себя в приличный вид. Живо, пока я не передумал.
– Думаете, я буду слушаться вас, как цирковая собачка?
– Придётся, если не понимаешь сама. Рано или поздно ты отправишься обратно во дворец, – Мандорф глянул исподлобья: – Боюсь, если мы хотим распутать этот клубок, наше расследование стоит начать с точки исхода. Я предупрежу, чтобы готовили автомобиль.
Он вышел. Встряхнувшись, Гела поджала лапы. Успокоиться... Надо было успокоиться, собраться с духом. Все потенциальные ходы без того были предопределены.
Вдох, выдох. Вдох, выдох. Сердце забилось быстрее, и скоро, неторопливо, она ощутила, как тело уменьшается в размерах... Гладкую лишёнскую кожу приятно холодило сквозняком. Сколько шрамов на ней осталось?..
– ...Да, Фридрих, – услышала она в проёме. Хлопнула дверь – Мандорф вернулся в камеру, снимая на ходу защитную маску. – Систему оставить под напряже-
Остатком фразы он так и поперхнулся, застыв в дверях. Гела вдруг поняла, что совершенно обнажена – ну конечно.
С плеч свисали остатки порванного платья, и она стряхнула их с невозмутимым видом. Хвост свободно скрутился вокруг щиколотки; она поднялась во весь рост, гордо подняла голову, возвышаясь над Мандорфом даже в этом обличье. Лицо его было где-то на уровне её тяжёлой груди, поднимавшейся с каждым вдохом.
– Мне нужна одежда, – произнесла она. Голос, хвала Тиамат, тоже стал прежним.
– Вижу, – как-то задушенно каркнул Мандорф. Маска всё ещё болталась на его груди ненужной уже бутафорией. Пальцы, сжимавшие её, едва заметно пробрала дрожь.
Она смущала его? Едва ли. Взгляд его обшарил жадно по её плечам, шее, груди, – ни капли скрытых намерений, ни капли сомнения. В запахе его, мыльном, по-людски скучном, она вдруг уловила знакомое, звериное; солоновато-жёсткое, как омытую морем дублёную кожу.
Похоть.
Её не должно было это удивить. Даже он, при всех его регалиях, оставался мужчиной – самым обычным, со своими слабостями и желаниями. Пороками, как называли это люди, считающие всё телесное – животное – демонским, греховным. Гела нечасто, но всё же видела такие взгляды в свой адрес. Похоть людских мужчин она знала, – но эту не узнавала.
Может быть, потому, что она пополам смешивалась с трепетом ужаса. Пепельные глаза тяжелели, блестели, как две свинцовые пули, но запах его - о, запах... Ароматный, терпкий, он насквозь пропитался истерическим звоном тревоги. Ещё через миг Мандорф отпрянул.
– Я узнаю о наличии одежды у слуг, – буркнул он и снова исчез. Патока его желания незримой волной струилась вдоль серебряных стен.
Ну и ну.
Стоило ли воспринимать это всерьёз? Должно быть, таких, как она, он видит ежедневно и не по разу. Просто реакция тела, самая обыкновенная... И не хотелось думать, как она отозвалась в ней самой. Из всех людей его страх, вплетённый в возбуждение острыми иглами, зацепил и её.
Пусть на эту мысль Галатея Бен-Картале не имела никакого права. Если у неё вообще остались хоть какие-то права.
– Одевайся, – приказал Мандорф. Вошли гвардейцы, бросили ей под ноги стандартную униформу горничной; чёрное платье оказалось тесным и не застегнулось на спине. Плевать. Гела перебросила копну волос назад, закрыла оплошность с нарядом.
Хвост свободно расправился под юбкой, привычно спрятался у ног. Туфли тоже ей жали. Ничего, доберётся до Килика и сбросит это тряпьё, а лучше – сожжёт.
– Что ж, раз уж мы вернулись к цивилизованному диалогу...
Перед ней снова оказался её новый начальник. Стоило принять людской облик, и Мандорф заметно расслабился: разговор с женщиной явно давался ему легче разговора с чудовищем. В её глазах он теперь куда больше напоминал того обаятельного кавалера, кружившего её на балу.
И всё же нельзя забывать, что совсем недавно он пытал дядюшку Йозефа без всякой жалости.
– Мне всё же нужны гарантии, – с нажимом произнесла Гела, и он едва приподнял бровь:
– Не знаю, то ли поражаться твоей глупости, то ли предложить тебе шампанское. Риск в твоём положении?
– Вам меня не запугать, – не дрогнула она. – Гарантии, или никакой работы не будет. Я сказала, что предоставлю информацию только ради свободы Йозефа. Без этого сразу можете возвращать меня обратно в цепи.
Грязная, грязная игра. Должно быть, её сведения и правда сильно его взволновали, – борьба, написанная на его лице, казалась нешуточной. Были ли у Мандорфа собственные подозрения насчёт той змеи? Мог ли он уже откопать что-то, к чему она только подбиралась?
– Фридрих!
Заглянувший в камеру гвардеец бросил молчаливый, готовый ко всему взгляд.
– Отключай систему, – нехотя, тяжело, с нажимом сказал Мандорф. Она победила; маленькая, но всё же победа, и это согрело Геле сердце. Как хотелось сейчас услышать вздох облегчения дядюшки!...
– ...На сегодня.
Дыхание застряло в глотке. Непонимающе, растерянно она уставилась на канцлера.
– Сегодня?
– Ты же не думала всерьёз, что я отпущу его? – хмыкнул он, донельзя собой довольный. – Столь ценный для тебя пленник? Нет, нет, пусть он пока побудет здесь. Гвардейцы окажут ему всю гостеприимность, а он послужит гарантом твоей работы в ответ. Знаешь, как звучит девиз Змеиной гвардии?
Он шагнул ближе, коснулся её челюсти большим пальцем. Отвратительный, снисходительный жест.
– Верность. Точность. Тишина. Если с последними двумя у нас проблем нет, то с первой... М-да, возникнут сложности.
– Прекратите меня трогать, – зашипела Гела и оттолкнула его руку. Мандорф отступил; на бледном лице мелькнула туча свинцового гнева.
– На твоём месте я бы поумерил строптивость, женщина. Тебе напомнить, что я спасаю твою жизнь буквально за пару ничем не подтверждённых фразочек?
– А я, конечно, должна буду за это целовать вам ноги?
– Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! Со мной, главой Правительства Феодории! С кавалером ордена Золотого Дракона! Ты, ничтожная...
– Да, – с непроницаемым лицом кивнула Гела. – Вы правы. Я ничтожество, и всё же вы отчего-то прислушались к моим словам. Кем это делает вас, дон канцлер?
И прибавила:
– Вы не думали, что унижаетесь не меньше?
Инстинкт самосохранения, должно быть, умер в ней навсегда. Сцепив зубы, Мандорф ещё какое-то время сверлил её взглядом, полным негодования – и вдруг тяжело вздохнул:
– Благодари своих проклятых богов, если ты в них веришь. Только они спасают тебя и твой поганый язык. Продолжишь в том же духе, и я лично покажу на сатире, как работает система в полную мощь.
– Нет нужды, – пересилив себя, кивнула Гела. На душе стало горько и обидно; чего добилась она, явившись сюда? Только усугубила положение и дядюшки, и себя самой. Дура...
И всё же он жив. Жив, – и, пока это так, она сделает всё, чтобы вытащить его отсюда. Задание осталось тем же, усложнились лишь условия.
– Один вопрос, – вспомнила она, – Что с прикрытием? Я... остаюсь гувернанткой?
– Думаю, так будет проще для всех, – Мандорф нахмурился, словно прикидывал варианты возможностей. – Не вижу смысла переводить тебя в мой личный штат, когда твоё поле работы всё равно останется во дворце. Тем удобнее для конфиденциальности, особенно во всём, что касается юной княжны. Дворцовая гвардия будет предупреждена об усилении мер безопасности.
– Что ж, к этому привыкать не придётся, – вздохнула Гела.
– Только отчасти. Ты ещё и попробуешь мою дисциплину на своей шкуре, teufellin. Пусть остальные гвардейцы и не узнают, но ты будешь работать в тех же условиях, что и они. Мой авторитет, безусловно, по умолчанию непререкаем, но для тебя, как для агента, я дам отдельное пояснение.
Он приблизился, сверкнул тёмными безднами глаз, в сумраке комнаты чёрными, как агаты.
– Я задаю вопросы, не ты. Я решаю, как распоряжаться твоими сведениями. Я решаю, что и как ты будешь выполнять и в каком объёме. Я держу под контролем твой завтрак, обед и ужин, твой режим сна, твои прогулки с Её Высочеством. Я проверяю, куда ты уходишь и какие сведения докладываешь. Если кто-то на тебя выйдет, выпьешь яд, или я выслежу тебя и лично отстрелю башку. Это ясно?
Новый приговор был зачитан. Смерть теперь пряталась по обе стороны её жизни: ни шагу назад, ни шагу вперёд. Она стояла на крохотном пятачке мостика, шатавшегося над пропастью, пока вокруг бушевало пламя. Гела похолодела, думая о пронзительных глазах матери.
– Ясно, дон канцлер.
– Гвардейцы тебя отвезут, – сказал ей Мандорф, – Нанесу тебе визит... Скажем, завтра же. Надеюсь, ты сделаешь всё, чтобы впечатлить меня хоть чем-то полезным. Прошу за мной.
Он вышел из камеры, и Гела последовала за ним, теперь по собственной воле. Собственной ли? Впрочем, задавать вопросы было бессмысленно. Мандорф явно не был их любителем.
Путь обратно, в мир, напоминал возврат из бездны, – из чужеродного, пугающего холода обратно в знакомую, покойную темноту. Всё же лучше, чем темнота смерти, горько подумалось ей. Так, похоже, и заключались самые подлые сделки с совестью... Добровольное обвязывание шарниров ниточками кукловода.
Последний взгляд пришёлся на закрытую дверь в конце коридора. Невыносимо было думать, кто за ней; как она снова оставляет его в одиночестве. Гела замешкалась в арке выхода, но внезапно канцлер коснулся её предплечья, требуя обернуться.
– Да, дон?
Теперь перед ней стоял не палач, но хозяин. Мгновение карие глаза смотрели на неё с настороженностью хищника, не мигая.
– Надеюсь, ты запомнила, – наконец, произнёс он, – Повторишь то, что случилось сегодня, и тебя ждёт смерть страшнее, чем просто расстрел.
***
Ни один из них и понятия не имел, что за десятки миль от виллы Мандорфа разворачивалась другая драма.
– Всё кончено, – сказал кто-то сухо и обречённо. Голос его, надреснутый и гнусавый, отдавал влажными нотками.
Светлые ресницы его, тоже мокрые, трепетали на морозном ветру. Поднялась метель; два высоких силуэта, кутаясь в пальто, топтались под тускло светящимся фонарём. Вывеска позади, мигая, складывалась в золотые буквы названия «Золотой Феникс»; под его тёплым свечением целовалась парочка, жадно пожирая рты друг друга и сплетаясь конечностями, как осьминог. В открытые двери клуба влетали взлохмаченные, нахохленные от холода кутилы, из снежной белизны улицы прыгая прямо в его горячую, раззявленную пасть.
Спутник того, кто говорил, неловко закашлялся.
– Ой, не преувеличивай. Обычная халатность? Разве тебе не положены... Не знаю, розги, или как там принято у солдат?
– Ты не понимаешь, – прогнусавил первый. – Фридрих телеграфировал, меня объявили в розыск. Сказал, статья по подозрению в диверсии внутри гвардии. Что, Милош, ты доволен?
Тот, кого назвали Милошем, преспокойно закурил сигаретку, пустил колечко дыма в ледяную темноту ночи.
– Ну, и что теперь, с этим розыском? Можно подумать, у тебя такое впервые. Помнишь, когда жандармы чуть не-
– Помалкивай, – сквозь зубы посоветовали ему. Куривший и бровью не повёл, только улыбнулся, кривовато и хитро:
– Как скажешь, папочка, как скажешь. Но ты ведь помнишь? Не из такого выбирались, – фыркнул он, жонглируя словами легко и беззаботно. – Тебя послушать, так конец света наступил, Тиамат вылезла из Саркофага. Обычное дело на время расследования! Арест? Так Герхард тебя прикроет! Хочешь, я поговорю с ним насчёт укрытия?
– Хватит, Милош...
– Exactemmenteточно! (иск. фр)! Он ведь у нас в долгу, в конце концов, Штефан – упокой Хоа его душу! – тогда здорово нас выручил! Пошли, я спрошу его сегодня же-
– ...Никуда я не пойду!
Крик хлопнул в стылом воздухе оплеухой. Парочка-осьминог испугалась – разлепила поцелуй, отделила рты-щупальца с мокрым звуком. Куривший Милош от удивления выронил сигарету в снег.
– Чего разорался-то? Не хочешь, как хочешь, – он тут же нашёлся, ухмыляясь: – Потом не жалуйся, что я забираю самых горячих. Девочки ценят постоянных-
– Какие, к Тиамат, девочки?!
Собеседник его шмыгнул краснеющим носом, но поднимать воротника не стал. Бледную, полупрозрачную кожу яростно кусала метель. На неудобство холода ему было как будто всё равно.
– Не понимаешь, – повторил он, – Да и не было это работой. Я приносил присягу, священные обеты... За их предательство не прощают, Милош. Честь мундира – слышал о таком?
– Нагнетаешь, – гримаска второго скисла, как прокисшее молоко. Помедлив, он прибавил, тихо, будто не веря:
– Так ты что, и вправду не вернёшься? С концами?
– Разве что только в могилу.
Кожаная перчатка прикрыла глаза. Конечно, это были не слёзы. Гвардейцам, даже бывшим, слёзы не положены по званию.
– Всё кончено, Милош. Если бы я не потакал тебе... Если бы не позволил тогда Штефану уехать... Может быть, хоть на том свете он меня простит. А вот тебя – вряд ли.
Ссутулив плечи, он так и сгорбился под тяжестью страшных слов. Развернувшись на каблуках сапог, говоривший медленно направился прочь; тот, что курил, не ожидал внезапного одиночества. В тусклом свете фонаря заметно было, как задрожали его плечи. От страха ли, от обиды – ночь не давала ответов.
Не раздумывая, он тут же бросился вслед за компаньоном.
– Ладно, ладно, ладно! Подожди! Ты же не можешь... Как же наше дело?! Что скажет Герхард?!
– А вот с этим, – сплюнул другой, – Разбирайся сам. Сколько раз я прикрывал твой зад перед Его Величеством? Мы уже были в одной лодке, покорно благодарю. Второй раз я в неё не полезу!
– ...Ради Хоа! Штефан мёртв, но я-то живее всех живых! Ты что, даже не поможешь старому товарищу?
– Демон мне больший товарищ, чем ты! Нет, теперь со своими проблемами я буду разбираться сам. Сиди в своём дворце и носа не высовывай. А я... Терять мне уже нечего.
Второй растерялся. Потешно открыв рот от удивления, он ахнул, глотая воздух, как рыба... Хотел было оправдаться, но почему-то не стал.
Он наконец-то догнал своего спутника, дёрнул за плечо, – нервно, торопливо. Словно боялся, что глыба в пальто нырнёт в пучину метели. Унесёт с собой недосказанное, нераспутанное. Позволит стекляшкам обид впиться ещё глубже.
– Враньё, mon amie. Совершенное враньё.
Пальцы его сжали шерстяное пальто, заставили собеседника развернуться.
– У тебя ещё осталось кое-что, – вкрадчиво сказал он, – Твоя хвалёная офицерская честь. Каюсь, грешен, в этом мне тебя не понять, но! Как бы я ни оплошал, ты-то до меня не опустился. Не хочешь спасать меня? Хоа, как тебе угодно. Но ради памяти Штефана...
Уходивший остановился. Ссутулился, закрылся, как автоматон, в серебряный каркас. Сник – ниже, ниже, будто послушный телёнок, потянулся к дружескому теплу. Второй бормотал, мягко, успокаивающе:
– Я тебя умоляю, мы не можем его подставить. Хочешь, чтобы его бедная mama узнала про Герхарда? Старушку и без того чуть не хватил удар.
– Можно подумать, гвардия не узнает, – сказал первый горько и обречённо.
– Не должны, если все меры предосторожности на месте. И всё же, – второй поднял большие, красивые глаза, трепетные, как у лесной лани. – Мы должны найти способ вернуть тебя во дворец. Как я справлюсь в одиночку, mon amie? Без тебя вся цепочка посыпется, как карточный домик!
У первого покраснели уши. Тут-то он и приподнял воротник пальто, – надо думать, смущение волновало его больше мороза.
– Найдёшь ещё одного дурачка. Ты умеешь втираться в доверие.
– Но ты мой друг, – красноречиво блестели ланьи глаза. – Да и, признаться честно, мне чертовски за тебя обидно. Что же непростительного ты натворил?
– С чего бы начать...
– Не ёрничай, не смешно. Наверняка они зацепились за это проклятое покушение, так?
– Имеют право. Отчасти я в нём виновен, – виновато сказал первый. Второй лишь утвердился в упрямом тоне:
– И чем же? Ты просто исполнял свой долг! Замена автомобиля ещё не халатность, да и кто знал, что на Штефана нападут те твари? Сдаётся мне, канцлер просто хочет повесить на тебя всех собак, и только!
Тот, что поднял воротник пальто, вдруг изумлённо посмотрел в лицо спутника. Черты, большую часть времени недвижимые, бесстрастные, исказило яркое, почти ненастоящее выражение. Как раз оно и было самым настоящим, – искренним озарением, ослепительным, как столп света, бьющий прямо в темя.
– А ведь ты прав, – гаркнул он, – Вот, как я смогу вернуться в гвардию. Смогу очистить своё имя от клейма позора. Я докажу канцлеру, что он ошибся... Что значит для меня наш девиз.
Сбросив с плеча руку, он стремительно зашагал прочь. Шаги его, длинные, пружинистые, подсказывали о возбуждённой спешке. Встревоженная парочка, окончательно замёрзнув, исчезла за дверью «Золотого Феникса»; за стенами клуба уже разливался, грохоча, фокстрот.
Спутник его, удивлённый, по-птичьи тряхнул курчавой головой.
– Что же ты собрался делать, mon amie?
Он подумал было устремиться за товарищем, но – остановился, понял, что сейчас тому не нужен. В таком порыве важно дать пружине выстрелить, намерению – взметнуться искрой внутри.
Красные уши мигнули из-за воротника пальто. Уходивший повернулся – и впервые за диалог позволил себе крошечную, мальчишескую улыбку.
– Найду настоящего виновного, – просто сказал он – и устремился в метель.