❣️
•Dirty•
Холодный виски обжигает горло.
Разъедает, согревает и неприятно ударяет в нос.
Вокруг происходит анархия.
Творится маленькая революция, запертая в тонких стенах.
Здесь жарко и до невозможности душно.
Здесь нечем дышать: здесь абсолютно спёртый воздух.
Пол, стены и любые другие поверхности приятно вибрируют от громкости музыки. Она раздаётся со всех сторон и бьёт басами по черепной коробке.
Дискобол переливается всеми оттенками голубого и синего.
На танцполе в такт музыке люди прыгают, хлопают, вертят головой, пытаются танцевать в ужасной тесноте, жмутся друг к другу и медленно качаются, когда мелодия становится плавной.
Жарко.
Душно.
Нечем дышать.
Шигараки задыхается.
Шигараки смотрит.
Смотрит внимательно, почти пристально, пожирает глазами, словно губка, впитывая любые движения, вдохи и выдохи. И облизывается, словно хищник.
Голодный взгляд направлен в толпу извивающихся тел, подробно изучая одно конкретное.
И Шигараки чувствует, как действительно задыхается.
Вот уже с месяц каждый вечер пятницы этот кудрявый мальчишка приходит сюда и вертит своей соблазнительной задницей на танцполе до самого утра прямо перед Томурой.
Будто специально.
Вертит, кстати, очень впечатляюще.
У Шигараки каждый раз в штанах все недвусмысленно впечатляется.
После каждого танца хочется зажать этого совсем еще незрелого мальчишку в каком-нибудь углу и хорошенько трахнуть. До выгнутой спины, до грубых укусов в шею, до громких стонов-полувскриков, до ёбанного, мать его, космоса перед глазами.
Можно даже не в углу.
Шигараки уже как месяц готов разложить его на любой горизонтальной (и не только) поверхности, дайте только повод.
Поводов, на самом деле, было даже больше, чем нужно. Но их всегда было гораздо проще игнорировать, чем замечать.
Уходит мальчишка — Изуку Мидория, кстати, — как по часам — в 03:41.
Один.
Каждый раз.
Шигараки проверял. Совсем (не)специально, конечно же.
И ведёт он себя странно.
Странно для подобного заведения.
Никогда и никого не подпускает к себе ближе дозволенного (если только дело не касается танца), не позволяет угощать себя коктейлями — пьет исключительно за свой счет. Так что идею со спаиванием пришлось откинуть сразу же.
Вообще все идеи пришлось откинуть почти сразу же.
Поэтому Шигараки просто смотрит.
Но одних наблюдений становится совершенно недостаточно. Потому что каждую пятницу полночи наблюдать живое порно в своем же клубе уже невыносимо.
Просто смотреть уже не хочется.
Томура недовольно, почти зло, цыкает, замечая, как руки очередного ублюдка, которого он уже расчленил в своей голове около девяти раз, ложатся на талию его мальчика, и просит налить ему ещё виски.
Порнография — по-другому не назовешь то, как танцует, как двигается этот мелкий несмышлёныш с веснушками на щеках. Трется задом о бедра каких-то непонятных ноунеймов, которым хочется тягуче медленно переломать каждый позвонок, выгибается не хуже любой кошки и позволяет почти всего себя облапать за стандартных три-четыре минуты.
Как жаль, что Шигараки не танцует.
Он лишь смотрит на то, как мальчишка облизывает свои пухлые красные губки, прижимаясь спиной к очередному выродку, и залпом опустошает стакан виски.
Морщится.
И думает, что давно бы поимел его прямо на танцполе.
Голова начинает приятно кружиться, а мысли путаться. Сколько он уже выпил? Сколько он уже тут сидит?
Томура думает, что на сегодня хватит — хватит алкоголя и зрелищ.
Думает, что ещё пара таких недель, и он к чёрту закроет этот клуб, а иначе его арестуют за изнасилование.
Томура встаёт с насиженного места и, прежде чем уйти, кидает последний взгляд на своё наваждение.
И столбенеет.
Взгляд зелёных глаз из-под полу опущенных ресниц устремлён прямо на него.
Блять.
Звучит в голове.
Взгляд томный, просящий, почти что умоляющий.
Б л я т ь.
Раздаётся эхом в сознании, и все внутренние тормоза разрушаются в ту же секунду, оставляя приятное, будоражащее чувство вседоступности. Поэтому больше не медля ни минуты, Шигараки, пошатываясь, подходит к этому развязному пай-мальчику, ловит его руку, крепко сжимает и резко дёргает на себя, выуживая из толпы, и тянет за собой в сторону туалетов. Изуку, не вырывая руки, послушно идёт следом, будто только этого и ждал все эти дни.
Хотя почему будто?
Шигараки усмехается сам себе. Он уже не уверен, кто из них жертва, а кто — хищник.
Вот тебе и незрелый кудрявый несмышлёныш.
Томура толкает его в ближайшую кабинку под заинтересованные взгляды обдолбанных вусмерть обмудков, которые его вообще не волнуют в данный промежуток времени, и закрывает дверь на щеколду изнутри.
Мидорию их присутствие тоже не очень-то заботит: как только Шигараки поворачивается к нему лицом, тонкие руки обвивают его шею и притягивают ближе к себе.
— Наконец-то, — на выдохе шепчет юнец ему в шею, от чего Томура ёжится. — Я думал, ты никогда не решишься.
Шигараки грубо вжимает Изуку в стену, протискивая колено между его ног, и смотрит в эти большущие наглые глаза напротив.
— Не помню, чтобы мы переходили на «ты».
Мальчишка хмыкает.
— Ты меня взглядом трахаешь уже месяц, по-моему, самое время перейти. — делает акцент на первом слове и препохабно облизывает свои чёртовы губы.
Сучёныш.
Томура жадно целует живое порождение греха, покусывая его губы и сильнее вжимая в стену этого бессовестного юнца, который закидывает ногу ему на бедро и жмётся сильнее, тихо постанывая, когда Шигараки углубляет поцелуй.
Шигараки задыхается.
Шигараки не_смотрит.
Теперь он наконец-то делает.