25 часть
Два с половиной года — это не время. Это состояние. Состояние глубокого, прочного мира, которое поселилось в каждом камне нашего белого дома, в шуме прибоя под скалой, в запахе оливы и жареной рыбы, доносящемся с пляжа по вечерам. Это время измерялось не гоночными уик-эндами, а первыми шагами, первым словом «папа», произнесённым на смеси русского, французского и испанского, и количеством ссадин на коленках нашего сына.
Демид. Наше солнце. С моими светлыми, почти белыми волосами, которые упрямо вились мелкими, тёмными локонами Шарля. С его серьёзными карими глазами, в которых уже в два года читалась та самая сосредоточенная внимательность. И с моим упрямством, которое заставляло его два часа собирать башню из кубиков, пока она не перестанет падать.
Я стояла на веранде, развешивая выстиранные майки — его, мои, и крошечные, с машинками. Среди шума цикад и криков чаек я уловила другой, далёкий, но знакомый звук — рёв мотора, поднимающийся по серпантину. Не грохот болида, а бархатный бас «Астон-Мартина» DBX, который Шарль купил, чтобы возить Демида по безопасным горным дорогам.
— Мама! Папа! — раздался радостный визг из глубины дома, и на веранду вылетел ураган в синих шортиках и футболке «Mercedes-AMG Petronas». Демид, перемазанными в земле с огорода, нёсся к калитке.
Машина замерла у ворот. Дверь открылась, и из неё вышел он. Не Шарль Леклер, пилот. Мой Шарль. В простых белых штанах, в мятом поло, с солнцезащитными очками на голове. Усталый, но умиротворённый. Он только что прилетел с этапа в Абу-Даби, где финишировал вторым, обеспечив себе и команде вице-чемпионство в Кубке конструкторов. Для него, вернувшегося из небытия, это было больше, чем победа. Это было подтверждение: он — на своём месте. Но не ценой всего.
Увидев сына, его лицо преобразилось. Вся усталость слетела, сменившись такой безграничной нежностью, что у меня каждый раз заходилось сердце.
— Mon petit lion! — крикнул он, распахивая объятия.
Демид врезался в него на полном ходу. Шарль легко подхватил его, взмыл в воздух, прокрутил, а потом прижал к себе, зарываясь носом в его кудрявую макушку.
— Папа, папа! Это было очень круто! — задыхался Демид, тыча пальцем в воображаемый экран. — Ты обогнал красную машину! Бум! И был такой шум! Я кричал «давай, папа!» и тетя Клем сказала «ой, какой шумный мальчишка»!
Шарль засмеялся, звук его смеха был густым и счастливым.
— Да, сынок, это было круто. Но знаешь, что было круче всего?
— Что?
— Когда гонка закончилась, и я знал, что лечу домой. К тебе и к маме.
Он понёс сына к дому, а я уже шла им навстречу. Мы встретились посреди сада, в кружевной тени оливкового дерева. Он одной рукой всё ещё держал Демида, а другой обнял меня, притянул к себе и поцеловал. Нежно, но со всей той силой благодарности и любви, которая копилась за несколько дней разлуки. В этом поцелуе не было страсти отчаяния. Была тихая радость возвращения.
— Привет, штурман, — прошептал он мне в губы.
— Привет, чемпион, — улыбнулась я в ответ.
В этот момент со стороны калитки послышался усмешливый голос:
— Боже, и это тот самый ледяной Шарль Леклер? Мир определённо перевернулся с ног на голову.
Мы обернулись. В калитке, прислонившись к косяку, стоял Ландо Норрис. В солнечных очках, в яркой гавайской рубашке, с той самой старой, дерзкой ухмылкой, но в глазах — не прежняя борьба, а лёгкая, взрослая усталость и... принятие. Он приехал вместе со Шарлем из Абу-Даби — они теперь иногда летали одним рейсом. Война осталась в прошлом. Обиды рассосались, как синяки. Осталось странное, но прочное уважение двух солдат, прошедших разные стороны одной окопной войны.
— Ландо-дядя! — обрадовался Демид и потянулся к нему.
— Вот это встреча! — Ландо оживился, снял очки и шагнул вперёд. Он похлопал Шарля по плечу — жест короткий, мужской, без подтекста. — Неплохо проехал, старик. На последних кругах думал, ты меня всё же достанешь.
— В следующий раз, — улыбнулся Шарль, и в его улыбке не было вызова, только спортивный азарт.
Ландо же выхватил Демида из его рук, подбросил вверх (я ахнула, но привычно сдержала порыв — они уже сто раз так делали).
— Ну что, бандит, покажешь мне свои новые машинки? Говорят, у тебя теперь целый «Макларен» из песка на пляже!
— Да! И он самый быстрый! — завопил Демид.
— Быстрее «Мерседеса»? — притворно ужаснулся Ландо и понёс его в дом, оглашая окрестности дурацкими звуками мотора.
Мы остались одни. Шарль снова обнял меня, уже крепче, и просто стоял, прижимая к себе, вдыхая запах моих волос, солнца и белья.
— Я соскучился, — сказал он просто.
— Я тоже. Хотя этот маленький твой клон не давал скучать ни секунды.
— Он — наше лучшее творение, — прошептал он, и его рука мягко легла мне на живот. Там пока не билось новое сердце, но мы не торопились. Всё было в своё время. — Как ты?
— Счастлива, — ответила я, и это было самой чистой правдой. — Абсолютно и полностью. Даже когда он разливает суп по всему столу или рисует фломастером на стене.
— Это потому что он художник, — с важным видом сказал Шарль. — Чувствует цвет. Как его мама когда-то чувствовала слова.
Мы пошли в дом, держась за руки. Из гостиной доносился хохот Ландо и визг Демида. На кухне стоял пахнущий корицей яблочный пирог, который я испекла утром. За окном море меняло цвет с лазурного на вечернее индиго. В нашей жизни было всё: шум трибун, запах гоночного бензина, жёсткие переговоры с Волковым-младшим (Влад оказался неплохим, хоть и циничным партнёром по медиа-бизнесу). Но здесь, в этом доме, была только тишина. Тишина сердца, которое наконец-то нашло свой ритм. Не бешеный ритм Формулы-1. А устойчивый, глубокий ритм прибоя, детского смеха и двух пар глаз, которые смотрели друг на друга и понимали без слов: мы дома. Мы дошли. И самое интересное — только начинается.