Не делай глупостей! [Киберспорт]

Слушая откровения Тан Хуайя, Сун Цинсюй почувствовал, как в глубине души крепнет смутное предчувствие.

А что, если Тан Хуай с самого начала и до самого конца ни разу его не предавал? Что, если всё случившееся тогда не было его злым умыслом, а Тан Хуай просто стал инструментом в руках Тан Чжэньпина?

Если это действительно так, то все его подозрения и ярость на протяжении стольких лет... разве это не было ужасно несправедливо по отношению к Тан Хуайю?

Они ведь находились в одинаковом положении. Тогда он клялся самому себе, что излечит душевные раны Тан Хуайя, а в итоге сам же первым отпустил его руку.

Винил ли его Тан Хуай за это все эти годы?

Не успел Сун Цинсюй разложить всё в голове по полочкам, как Тан Хуай продолжил рассказ о событиях того времени.

— В тот день, после твоего ухода, Тан Чжэньпин снова избил меня. Я дал сдачи, но он, в конце концов, мой отец, поэтому...

.

Тан Хуай резко перевернулся и всем весом впечатал Тан Чжэньпина в пол, намертво заблокировав его шею предплечьем.

В глазах юноши, который еще двадцать минут назад смотрел на мир с нежной грустью, теперь полыхала дикая, неуправляемая ярость.

— Не смей приближаться к Сун Цинсюйю! — прорычал Тан Хуай, чеканя каждое слово. — Если посмеешь устроить скандал в школе, я заставлю тебя жалеть об этом до конца твоих дней!

Тан Чжэньпин хрипел, его лицо побагровело от нехватки кислорода, а сквозь стиснутые зубы сочилась кровь.

— Ах ты... щенок... на отца руку поднял! — просипел он. — Знал бы я... когда ты родился... надо было придушить тебя в колыбели!

Тан Хуай в упор смотрел на него горящими глазами:
— Я могу придушить тебя прямо сейчас!

— Из-за какого-то смазливого лиса... родного отца ни во что не ставишь... — захлебывался Тан Чжэньпин. — Ты... ты просто гребаное животное!

Глаза отца налились кровью, лицо начало приобретать синюшный оттенок, но Тан Хуай и не думал ослаблять хватку. Он разжал руки лишь тогда, когда глаза Тан Чжэньпина начали закатываться.

Тан Хуай с пугающим спокойствием вернулся в свою комнату. Но стоило ему закрыть дверь, как силы покинули его: он осел на пол, пряча голову между коленями. Его накрыла запоздалая паника. Он осознал, что только что действительно едва не убил собственного отца.

Страх от того, что живой человек на твоих глазах почти лишился жизни под твоими руками, медленно поглощал его. Как бы сильно он ни ненавидел Тан Чжэньпина, за его поступки суд мог и не вынести сурового приговора — так имел ли он право ставить себя выше закона?

И более того... как человек, чьи руки запятнаны кровью, сможет жить с мамой? Как он посмеет стоять рядом с Сун Цинсюйем?

Тан Хуай изнеможденно дополз до кровати и накрылся одеялом с головой. Ощущение тесноты и темноты дало ему призрачное чувство безопасности, и он провалился в тяжелый сон.

Глубокой ночью его разбудила резкая боль и онемение в руках.

Тан Хуай открыл глаза. В серебристом лунном свете он увидел, что его руки намертво привязаны к изголовью кровати.

Нейлоновые тросы, мертвые узлы. Ноги тоже были связаны. У него не было ни единого шанса вырваться.

Но Тан Хуай не собирался сдаваться. Он остро чувствовал: Тан Чжэньпин точно задумал что-то в школе. Нужно было во что бы то ни стало освободиться, добраться до телефона и предупредить Сун Цинсюйя.

Он изо всех сил рванулся вверх. Веревки содрали кожу на лодыжках, по простыне расплылись алые пятна, но Тан Хуай словно не чувствовал боли. Он вгрызался зубами в нейлоновый шнур при каждой возможности.

Раз, другой...

Сотня укусов, две сотни...

Лунный свет постепенно сменился рассветным. Когда Тан Хуай наконец перегрыз путы, его запястья, щиколотки и зубы были окрашены в багровый цвет.

Прихрамывая, он добрался до двери. Нажал на ручку и понял, что Тан Чжэньпин перестраховался.

Дверь была заперта снаружи на второй замок.

В тот момент Тан Хуай не чувствовал отчаяния. Только безграничный гнев и осознание того факта, что его родной отец — жалкий, подлый урод.

В голове постоянно всплывал образ обиженного, плачущего Сун Цинсюйя. Тан Хуай не мог остановиться, не смел медлить. Он начал вышибать дверь. Удар за ударом.

Когда он наконец выломал её, щепки впились в израненную плоть. Капли крови падали на пол, вычерчивая красную линию до самой гостиной.

Тан Хуай замер на пороге. Тан Чжэньпин сидел в кресле и пересчитывал деньги — судя по всему, он вернулся уже какое-то время назад. Настенные часы показывали 9 утра.

К горлу подступил вкус ржавчины, зрение затуманилось. Тан Хуай, пошатываясь, подошел к отцу и хрипло выдавил:
— Верни... верни деньги Сун Цинсюйю. Хочешь денег — я дам тебе, только верни ему...

Он не понимал, что его голос сейчас — лишь едва различимый писк, и Тан Чжэньпин его просто не слышит.

Отец торжествующе взмахнул пачкой купюр:
— А этот «лисенок» оказался при деньгах! Но теперь это неважно. Вам, двум соплякам, меня не остановить. Я сорву большой куш!

Тан Хуай последним рывком выхватил у него свой телефон, чтобы отправить сообщение Сун Цинсюйю, и только тогда увидел, что он заблокирован.

В это мгновение его охватило полное безразличие. Сила, которая поддерживала в нем жизнь всё это время, внезапно испарилась. В глазах потемнело, изо рта брызнула кровь, и Тан Хуай рухнул на пол, теряя сознание.

.

Прохладная капля упала Тан Хуайю на лицо. Он прервал свой рассказ и растерянно поднял голову, лишь сейчас заметив, что щеки Сун Цинсюйя мокрые от слез.

Прекрасные фениксовые глаза Сун Цинсюйя опухли, а слезы катились по ним непрерывным потоком, словно прорвало плотину. Но хуже всего было то, что он до крови кусал собственные губы, не позволяя себе издать ни звука.

Тан Хуай пришел в ужас от собственной невнимательности — он так увлекся рассказом о прошлом, что не заметил, как Сун Цинсюй разрыдался.

«Ну и сволочь же я!» — пронеслось в его голове.

Он подхватил Сун Цинсюйя на руки, усадил к себе на колени и принялся бережно, раз за разом, утирать его слезы.

— Не плачь, радость моя... Малыш, ну пожалуйста, не плачь, — в его голосе слышалась нестерпимая боль. — Когда ты плачешь, я просто не знаю, что мне делать.

Сун Цинсюй попытался отвернуться, но не смог вырваться из рук Тан Хуайя. Вцепившись в ворот его рубашки, он долго пытался восстановить дыхание, прежде чем смог выдавить:
— Почему... почему ты мне ничего не сказал? Ты что, совсем дурак? Если бы ты объяснил, если бы просто попытался... как я мог бы тебя не выслушать?

Тан Хуай лишь покачал головой:
— Если бы я тогда не дал отцу сдачи, он, возможно, не пришел бы в такую ярость и не стал бы нести всю ту грязь в школе. Я заслужил это наказание.

Сун Цинсюй больше не мог этого слушать. Он с силой ударил Тан Хуайя ладонью по спине и почти закричал:
— Но я не хотел такого наказания!
Ты хоть представляешь, как отчаянно я ждал, что ты придешь и всё объяснишь?! Я ненавидел тебя всё сильнее только потому, что ты не появлялся! Ты думал, я правда хотел тебя ненавидеть, Тан Хуай?
Если бы не... если бы ты не был мне дорог, с какого перепугу я бы пошел с тобой в постель из-за каких-то там «предписаний врача»?! Ты что, совсем...

Голос Цинсюя становился всё тише, а всхлипы — всё безнадежнее.

— Неужели ты не понимаешь... как сильно ты мне нравишься? Как сильно ты меня тянешь к себе?

Глаза Тан Хуайя расширились. С его лица в миг исчезли все эмоции, осталась лишь звенящая пустота — его мозг, словно перегруженный процессор, вошел в режим критического сбоя.

А в следующее мгновение всё внутри него взорвалось безумным восторгом.

— Что ты сказал? — Тан Хуай мертвой хваткой вцепился в запястья Сун Цинсюйя. — Повтори! Повтори еще раз!

Сун Цинсюй, чьи щеки вспыхнули пунцовым от этого прямого, раздевающего взгляда, попытался оттолкнуть его лицо в сторону.

— Ничего я не скажу! Хорошие слова дважды не повторяют. Не расслышал — твои проблемы! — выпалил он в ярости, рожденной смущением.

Вместо ответа Тан Хуай обхватил затылок Сун Цинсюйя и впился в его губы жадным поцелуем. Его язык наступал беспощадно и властно, словно он хотел целиком поглотить того, спрятать его внутри себя.

Только когда Сун Цинсюй начал задыхаться, Тан Хуай с явной неохотой отстранился. Прижавшись своим лбом к его лбу, он прошептал:
— Прости, малыш... Я просто слишком счастлив. Я не могу себя контролировать. Когда ты отдышишься... можно мы еще немного поцелуемся?

Сун Цинсюй:
- ...

Эмоции Тан Хуайя менялись так стремительно, что он едва за ним успевал...

Не успел Сун Цинсюй прийти в себя, как Тан Хуай пошел на второй раунд, снова прижав его к себе для глубокого, влажного поцелуя. При этом он умудрялся крайне вежливо извиняться прямо в процессе:
— Прости, малыш, я правда больше не могу сдерживаться...
Ты так сладко целуешься, хочется делать это вечно.

В ту ночь Тан Хуай совершенно потерял контроль: он целовал Сун Цинсюйя снова и снова, пока у того на губах не начала сходить кожа. Если бы в этом пустом доме нашлось хоть что-то из «подручных средств», Сун Цинсюйю вряд ли удалось бы поспать.

Когда они наконец улеглись, Тан Хуай снова попытался придвинуться. Сун Цинсюй поспешно оттолкнул его, наглухо зажав рот ладонью в целях обороны, и приглушенно проворчал:
— Опять? Тебе что, мало?

Тан Хуай выглядел донельзя обиженным:
— Прости, радость моя... Я просто слишком счастлив. То, что ты простил меня и всё еще любишь — для меня это как несбыточный сон.

Слышать такие слова от парня с лицом сурового атлета было немного странно, но на сердце у Сун Цинсюйя всё равно стало сладко, будто туда плеснули меду.

Однако поцелуев на сегодня точно хватит. Губы и так саднило — как завтра людям в глаза смотреть?

К тому же завтра он планировал навестить Тан Чжэньпина. Этот человек всю жизнь был заносчивым, порывистым и эгоистичным. Сун Цинсюй просто не мог позволить ему уйти из жизни, не увидев воочию воссоединение пары, которую он когда-то так подло разлучил.

Поэтому Сун Цинсюй напустил на себя строгий вид и скомандовал:
— Всё, не смотри на меня! Поворачивайся и спи!

Тан Хуай бросил на него полный тоски взгляд, но послушно перевернулся на другой бок, спиной к Сун Цинсюйю.

Тот с облегчением выдохнул, закрыл глаза и через пару минут уже мирно посапывал.

Тут же Тан Хуай бесшумно повернулся обратно, сгреб Сун Цинсюйя в охапку и, сдержанно запечатлев поцелуй на его лбу, наконец удовлетворенно закрыл глаза.

На следующее утро они проснулись уже в одиннадцатом часу.

Когда, умывшись, они вышли из спальни, то обнаружили, что Цзи Чэнь уже приехал, а на столе красуется купленный им завтрак.

Цзи Чэнь отложил телефон и с многозначительным видом оглядел их:
— О, проснулись? Вы хоть помните, что приехали сюда не в отпуск?

— Помним, — коротко бросил Тан Хуай.

Затем он повернулся к Сун Цинсюйю и мягко добавил:
— В этот раз времени маловато, в следующий раз свожу тебя куда-нибудь погулять по-настоящему.

Сун Цинсюй кивнул — путешествия сейчас были на втором плане.

— Давай чуть позже съездим в больницу, — сказал он.

Цзи Чэнь удивился:
— Вы что, не возвращаетесь в Шанхай?

Сун Цинсюй откусил кусочек сяолунбао *(паровая булочка), и соленый бульон тут же обжег растертую кожу на губах. Он поморщился и медленно проговорил:
— Раз уж я приехал, было бы некрасиво не встретиться.

Тан Хуай догадался, что задумал Сун Цинсюй. Эта его черта — «платить той же монетой» — показалась ему ужасно милой. Он вытер подбородок Сун Цинсюйя салфеткой и тихо ответил:
— Хорошо, как скажешь. Пусть будет по-твоему.

Цзи Чэнь шумно выдохнул:
«Глаза бы мои этого не видели! Дружище, ну и ваниль ты развел, это же полный ООС *(выход из образа)!»

Тан Хуай мазнул по нему взглядом, в котором читалось неприкрытое превосходство над «одиноким псом».

Сун Цинсюй не заметил этой ребяческой перепалки — он уже выбирал цветочный магазин в приложении.

Идти к больному без подарка — моветон.

«Тан Чжэньпин, скоро увидимся...»