Горький привкус досады
Алексис
Полумрак холодного подвала, влажный воздух, витающий среди темно-серых сводов стен. Тихий монотонный звук капающей из ржавого крана воды. По огромному высокому потолку плывут бледные отблески тусклой лампы, таинственно играющие тенями.
Поджав под себя ноги и облокотившись о прохладную спинку кровати, обнимаю подушку, чтобы утихомирить хоть на минутку пляшущие нервы и дрожащие пальцы. В ушах динамики наушников, мелодия надорванным шелестом ползет в мозг, поэтому размашистых шагов я не услышу. Это лишнее, кажется, я и так знаю, когда он придет. И чем ближе это время, тем беспокойнее мне становится. Ногти теребят проводки-ниточки, наматывая их спиральками на пальцы, и невольно прикусываю нижнюю губу.
Чувствую это каким-то особым чувством. Вот... вот сейчас... прямо сейчас... Сердце сжимается, выстукивает дикий ритм и срывается, словно хочет подогнать время. Я даже зажмуриваюсь, потому как из памяти призрачно наплывает его запах, вкус его мягких, но жадных губ. Беспардонных. Блеск шальных прищуренных глаз с металлическим оттенком, теплые прикосновения больших ладоней... И полумрака уже не хватает, чтобы скрыть предательское покраснение в одну секунду загоревшихся огнем щек.
Пальцы дергают наушники из ушей, и шум хлопнувшей об косяк двери зловещим эхом вливается в них вместо выданной мне Джимми музыки. Вернулся! Чувствую, как по лицу расплывается смущенная улыбка, и закусываю изнутри щеку, осторожно на него посматривая. Мне честно казалось, что он будет рад встрече, и в голове блуждают всякие глупые мысли, что теперь можно позволить себе и игривость, и кокетство.
Но вид у него какой-то отчужденный.
Алекс молча проходит к своей койке, безразлично мазнув по мне взглядом и не произнося ни слова, что совсем на него не похоже. Обычно без выданной им ироничной шуточки, чтобы получить в ответ порцию легких колкостей, у нас не обходится. Я хлопаю глазами, изумленно уставившись в стену напротив, чтобы совсем уж выжидающе и откровенно на него не коситься и ничем себя не выдать, прислушиваюсь. Взвизг молний, шорох одежды, обувь громко ухает о бетонный пол, протяжный скрип пружин кровати, прогибающихся под тяжелым телом, и рваный, глубокий вдох. И все. Тишина.
Ни единого взгляда в мою сторону, ни слова, точно он тут совсем один, и целая буря негодования закручивается у меня в груди, что я как-то теряюсь. Спросить у него, что происходит? Может, что-то случилось? Отчего он меня игнорирует, ничего не объясняя? Разве я его чем-то обидела? Поколебавшись немного, я все-таки решаю ничего не спрашивать, хоть меня и раздирают совершенно противоречивые чувства, но, кажется, это тот самый случай, когда от правды не будет никакого проку. Да и если Алекс не в настроении, то вполне в его духе сказать гадость. Только ощущаю я себя очень неуютно от всех этих недомолвок.
Нет, все вполне объяснимо, учитывая наш первый поцелуй, и для него это, как я понимаю, обычное развлечение или минутная слабость. Или просто я была поблизости и показалась ему доступной мишенью для удовлетворения его потребности в заигрываниях! А я повелась, дура, позволив Алексу в его излюбленной самоуверенной манере порезвиться со своими чувствами — как шкодливому коту с клубком ниток, просто потому, что он в тот момент так захотел. Подавляю очередной тяжкий вздох. Просто чудесно. Меня охватывает какое-то тянущее тоскливое ощущение. Что ж, ему, наверное, не впервой прокручивать подобные номера: сначала пойти на поводу у своей слабости, а потом сделать вид, что ничего не было и он тут совсем ни при чем... Кто бы сомневался!
Только напрасно он утруждается. Я девочка понятливая, и вешаться на него, навязываться с проявлением теплых чувств не буду, да и закрутить ни к чему не обязывающую интрижку на одну ночь меня как-то не шибко тянет. Спасибо, увиденных висящих девок на этом неисправимом бабнике мне с избытком хватило, чтобы усвоить: сама я на их месте оказаться категорически не желаю. Увольте, делать мне больше нечего!
Перевернем эту страницу и забудем, как он и хочет. Странно только, что Алекс так перепугался за свою независимость, если вспомнить, что утром он сам проявлял инициативу, старательно склоняя меня к поцелую. Вряд ли существует что-то, что может его напугать. Конечно, бравый командир не обязан оправдывать моих девичьих ожиданий, но то, как он ко мне прикасался, как смотрел, и сейчас сделал вид, что ничего и не произошло... Это сбивает с толку и окончательно меня запутывает. Вот чего он действительно от меня хотел, я не понимаю. И отчего мне так обидно и плохо, что охота немедленно провалиться сквозь землю? Можно ведь убедить себя, что ничего такого важного не произошло — в общем и целом, так оно и есть.
* * *
Анишу я не видела уже несколько дней. Она или не выходила из своей комнаты, или все время отмахивалась и говорила, что занята. Наконец, я застала ее в тату-салоне в более или менее нормальном настроении.
Она суетится с образцами, перекладывая их в каком-то одной ей известном порядке, и время от времени косится на меня выжидательным взглядом.
— Ты выглядишь так, будто хочешь мне что-то поведать, а, Лекс? Достал тебя наш вшивый поганец?
— Почему вшивый? — спрашиваю, дернув плечом и напуская на себя брезгливое безразличие. — По-моему, он так коротко стрижется, что ему...
— Бл*, ты себя слышишь вообще, подруга? Ты чего несешь-то? Давай быстро рассказывай, чего он сделал? Не изнасиловал хоть?
— Пф, вот еще, кто бы ему позволил! Да и не похож он на насильника, нахрена ему это, если девок у него как в лесу деревьев! — Ну не говорить же ей, что мысли мои гораздо чаще, чем позволительно, возвращаются к Алексу и вытравить это ничем из себя не получается! — Да ты на себя посмотри! Сама загадочная вся, у тебя-то чего стряслось? Все по Кевину сохнешь? — пру танком в лоб, а Нишка отворачивается и судорожно вздыхает. Я что-то пугаюсь. — Ани, что случилось? — уже на полном серьезе спрашиваю. — Ты с Кевином поговорила? Что он сказал?
— Да уж, — хлюпает она носом, — поговорила. Давай ты сначала рассказывай, потом мою х*йность перетрем. Чего там этот говнюк наделал?
Я рассказываю Анише, как мы жили все это время, как в бассейн ходили, как он игнорирует меня после поцелуя, и вообще, как все это не понятно и досадно до зубного скрежета. Задел он меня все-таки больше, чем я представляла себе, и совершенно не хочется этого так оставлять! Аниша очень неодобрительно качает головой.
— М-да, умеет этот поганец нагнать непоняток, — тянет она, покусывая губу. — Ты не забывай только, что сейчас все-таки инициация: если он будет слишком явно показывать свое расположение к тебе, все твои рейтинги будут под сомнением. Пока криминала никакого не вижу. А вижу совсем даже наоборот... Нож, говоришь, подарил... Ну, знаешь, скажу я тебе, подруга, бл*дь... Для него ножи его милее родного х*я, не было такого в истории, чтобы он когда-нибудь вообще свое оружие кому-то отдавал... Даже в детстве никого не подпускал к своим деревянным и пластиковым ножикам, а уж сейчас... Какой дал-то? Со стальной ручкой или тонкий?
— С резной.
— С резной ручкой? Да ты п*здишь! — Я отрицательно мотаю головой. — Ну, знаешь...
Бесстрашная смотрит в одну точку, задумавшись и покусывая теперь щеку.
— Нож подарил, охраняет тебя в подвале, спас тебя в лесу, заступился за тебя, отбив у банды, защитил и от насильника, за ручку держал, пальчики целовал, учил плавать, на ринге целовал взахлеб, х*й на тебя встал, и ты мне хочешь сказать, что после всего этого он сделал вид, будто ничего не было?
Пожимаю плечами, и самой становится как-то не по себе. Я вот не думала обо всем этом в таком формате, чтобы как-то все разом охватить... Досадно было, что после поцелуя никаких действий больше не последовало, я разозлилась и за всеми этими эмоциями ничего такого не замечала... Но когда Аниша так говорит, и правда, все странно.
— Не-е-е, тут точно что-то не так. — Подруга возбужденно бегает по салону, отчего у меня рябит перед глазами и начинает кружиться голова. — Куда он ездил, когда его Кевин подменял? — Я скептически пожимаю плечами, мол, откуда мне знать? — Не знаешь? Ну, выяснить это не трудно. Есть не очень много мест, в которые он может поехать сейчас, это к лидерам — к Дину, Блеку или Джоанне. Вряд ли у него во время инициации могут быть какие-то другие дела... Ты не заметила, когда он приехал, он в чем был?
— Я старалась на него не смотреть. Мне сразу стало обидно, что он разделся и улегся спасть, слова мне не сказал. Только молния «вжик», ботинки «бах», пружина заскрипела, и отбой...
— Так, молния «вжик» один раз была или два?
— Да не помню я, я о другом думала! — сержусь на ее глупые вопросы. — Кажется, один...
— А ботинки легкие на нем были? Ну, когда он их снял, был «бах» или «бабах»?
— Я поняла, что ты имеешь в виду. Да, кажется, легче, чем обычно, вроде был «бах»... — включаюсь я в игру, которая начинает меня захватывать.
— Если был к костюме и в легких ботинках, значит, ездил в Искренность. Тамошний лидер повернут на правилах и дресскоде, все Бесстрашные к нему ездят в деловых костюмах, — объясняет мне Анишка, снова принимаясь перекладывать образцы. Я уже хочу сказать ей, чтобы оставила стекляшки в покое, но ее словесный поток не остановить: — Прикинь, Блек даже Эрика заставил в эту муть облачиться, — усмехается она. — Все Бесстрашные ужасно ненавидят костюмы и всегда злятся, когда надо в Искренность ехать... Что он мог узнать в Искренности, что заставило бы обозлиться на тебя?
— Ну, чего мог узнать? Про папашу-алкаша, про Свилсена уродского... Больше ничего вроде...
— Не, этим его не прошибешь... Папка-алкаш — это вообще ерунда, к парню мог приревновать, но... А если приревновал, значит, чувствует что-то к тебе, вот выяснять поехал. Слушай, это надо проверить. Ты его не отталкивай. Улыбнись ему, глазки сострой...
— Да ну, была охота! — фыркаю я. — Вот веселуха-то, за парнями я еще не бегала! Нет, ни за что!
— В гордую хочешь поиграть, — поджимает губы Анишка и хитро меня оглядывает меня с головы до ног. — Дело твое, но зря ты так, тут и вправду не все так просто. Ладно, не хочешь заигрывать, может быть, ревность вызвать? Или сама его поцелуй!
— Да ты ебнул*сь, что ли? На всю голову? — с неприятным предчувствием спрашиваю я.
— Ты не голоси! Тут что-то определенно не так, истинно тебе говорю, бл*дь! Ну, я не знаю, ты говорила, что он сначала лукаво на тебя смотрел, а потом вдруг стал страстно целовать. Ты чего-то сделала? Может, улыбнулась как-то по-особому? Губу закусила?
— Да не знаю я, ты меня так спрашиваешь, будто я только тем и занимаюсь, что парней окучиваю, — только развожу руками.
— Не похоже это на Алекса, никогда он так не ведет себя, — продолжает втолковывать мне Ани. — Если что-то нравится, а ты ему ох*енно нравишься, и не спорь со мной, — говорит она, выставляя пальчик вперед, — если нравится, он просто берет, и все. Без всяких заморочек. А с тобой вот заморочился. Так что, подруга, тут я бы даже сказала, больше, чем нравится... Это обязательно надо проверить!
— Ну, может быть... — сдаюсь я под таким напором. — Только как?
— Только как... — передразнивает меня Ани. — Взяла и прижала его сама! Если ответит, значит, попался наш кобель, под белы рученьки его, и на живодерню! А если гадость скажет — ну, неприятно, конечно, но зато будешь точно знать. Подстерегла его, когда из душа выходит, и вперед.
— Нет. Не будет этого, и все. И это больше не обсуждается.
— Ладно, — неожиданно соглашается она со мной. — Тогда другому парню улыбнись! Ты ж красивая, как конфетка, любой Бесстрашный приплывет к тебе на волне своих слюней...
— Фу, Ани, ты чего несешь-то!
— Говорю, как есть! Красивые девки, да еще такие... Ну, как девочки, настоящие... не знаю, как объяснить... в Бесстрашии редкость. Тут больше все такие, знаешь, тёлко-мены или слишком себе на уме. А ты... как принцесса. Вот он и клюнул, точно тебе говорю!
— Ну и чего мне с того? — удивляюсь я ее логике. — Ревность, может быть, я и смогу у него вызвать, а дальше что?
— Дальше будем смотреть. Если разозлится, приревнует — значит, надо его дожимать. А если равнодушно отнесется — значит, ничего и не было, и говорить не о чем. А ты себе нормального парня найдешь.
— Ну, если Алекс, сын лидера, не нормальный, то я уж и не знаю... Ты мне лучше вот чего скажи, — ухожу я от скользкой темы, — для ножа можно ножны на заказ сделать? Хочу его все время с собой носить, после покушения мне так спокойнее...
— Да все можно, если осторожно... — тянет Бесстрашная. — Ага, после покушения она будет его носить, ну да, ну да...
Ани показывает мне язык, а я начинаю гоняться за ней по всему салону, распугивая посетителей. Наконец, ей надоедает дурачиться, да и я что-то устаю быстро последнее время.
— Счастливая ты, — радуется подруга, — все проблемы только в башке твоей долбанной. Просто взяла, прижала бы поганца и вы*бла, как следует... Тебя ведь не держит ничего, кроме твоих тараканов — «не буду бегать за парнями...» — передразнивает она меня. — А жизнь такая короткая... — Блин, ну, а это-то здесь при чем?
— Ани, что у тебя случилось? Ты никогда еще не была такая грустная, может, если расскажешь, тебе будет полегче?
Мы сидим с ней в подсобке, где хранится всякая лабуда: старые невостребованные эскизы, панели, стеллажи со сломанными полками... В полумраке ее глаза кажутся темнее обычного; черные волосы, падающие на плечи, подчеркивают бледность, которую не удается скрыть излишне кричащим макияжем...
— Лекс, есть вещи, о которых нельзя говорить, понимаешь? Я сама не могу разобраться, а ты и подавно не сможешь...
— Думаешь, я такая дура? — спрашиваю ее, поджав обиженно губы. — А ты такая опытная женщина, все повидала в жизни?
— Не ерунди, я не хотела тебя задеть, просто... Я сама не знаю, как ко всему этому относиться...
— Тебе Кевин сказал, что ты ему нравишься? Прям так и сказал?
— Хочу в твой мир, Лекси, — трагично и как-то патетически выдохнув, шепчет Нишка. — Где все просто и понятно. Целует — значит, любит, не целует — значит, не любит. Да, он сказал мне, что любит меня. После того, как трахнул прямо в коридоре, ясно? Да только мы оба понимаем, что не можем быть вместе, и...
— Чего? — удивляюсь я, перебивая ее. — Как это «трахнул»? И ты позволила? Или он тебя...
— Он думает, что да. Изнасиловал. А на самом деле это было самое ох*енное, что когда-нибудь случалось со мной. Он, конечно, не идиот, я-то ведь его в процессе и обняла, и отвечала, а кое-где даже и подмахивала. Стонала так, что чуть вся фракция не сбежалась, но... Я до последнего умоляла его не делать этого со мной. Я теперь дышать не могу, мне кусок в горло не лезет, и это еще Джимми не вернулся. Надо ведь как-то так теперь со всеми ними общаться, чтобы ничем никого не выдать и, в первую очередь, себя... — Она закрывает лицо ладонями и покачивает головой. — Как я не хотела вставать между ними, кто бы знал!
— Ани, а почему ты просто не поговоришь с Джимми? Объясни ему все, я уверена, если он любит, он тебя поймет...
— Не свою беду руками разведу, да? — вышептывает Нишка, скосив на меня глаза. Я опять прицокиваю языком, и она примирительно тянет: — Ну ладно, чего насупилась, не обижайся. Не так-то все просто. Поговорить можно, да вот только через пару месяцев им обоим на передовую. А на передовой ничего не должно быть между ними, понимаешь, потому что там любая мелочь может стоить жизни... А они молодые парни совсем. Ты не представляешь, что творится в Бесстрашии, когда возникают такого рода треугольники. Парни друг друга толкают под поезд, с крыш, в пропасть сбрасывают... Это сходит с рук, потому что мы постоянно рискуем. А теперь представь: на поле боя, где сорок процентов бойцов погибают однозначно... Одним больше, одним меньше... Чуешь?
Господи, как страшно жить! Ведь Алексу тоже идти туда, и Билли там будет, и Громли. И вообще... Становится жутко, неуютно оттого, как неправильно устроен этот мир. Молодые должны жить, им нельзя умирать! Кто вообще придумал эту войну, зачем, почему? Щемит что-то в душе, и хочется срочно увидеть всех, кто дорог, чтобы просто понять, что с ними все в порядке, что они живы...
— Про Алекса подумала, да? У тебя сразу лицо другое стало, — грустно и как-то обреченно улыбается Аниша. — Поняла, видно, что я имею в виду... Вот кончится война, тогда и будем с нашими парнями разбираться... Если будет с кем...
От мысли о том, что разбираться, возможно, будет не с кем, пальцы нервно трясутся... Может, не так уж не права Анишка, может, и правда, стоит проверить...