22.
22.
Было очевидно, что этот день настанет - что наш «special k» однажды кончится и все изменится, но я не был к этому готов. В жизни я вообще никогда и ни к чему не был готов, все просто случалось и мне потом приходилось мириться с результатом. Накануне у нас с Алисой был еще один прекрасный вечер: мы танцевали в наушниках под очередную любимую Алисину песню, голые стены вокруг рассыпались на части, в полумраке в воздухе, как в формалине, плыли бумажные китайские фонарики и золотые рыбки. Мне казалось, что мы стоим на самом краю плотины, что вода обрушивается в необозримую даль под нашими ногами, и нам было страшно и вместе с тем хорошо - так страшно и так хорошо, что мы не могли выговорить ни слова, а только улыбались друг другу. А на следующее утро, вернее, было уже около двух часов дня, я проснулся и понял, что все кончено. Кетаминовая осень так просто ушла, превратилась в холодильник и выпала из окна, и теперь ее тоже увозит мусоровоз на какой-нибудь пустырь или свалку. Внутри у меня все перевернулось.
Я не был зависим от «special k», вовсе нет. Химической зависимости не было точно. За все время мы с Алисой вмазались раз шесть, не больше, а этого слишком мало, чтобы стать торчком. Если верить Берроузу, чтобы хоть как-то сесть с чистяка, нужно ширяться по крайней мере три месяца дважды в день. А я даже ломки потом не испытывал, и вообще не уверен в том, что кет может вызывать ломку. Похмелье - похмелье было, но оно проходило, иногда, правда, выворачивало, но потом, спустя сутки или около того, все приходило в норму. Это я сейчас о физическом состоянии - с ним все было в порядке. Но когда я увидел, что ампул больше не осталось, то испугался, что потеряю Алису и эти странные дни навсегда. «Ты спрыгнешь со мной с плотины?» - затрубил слон в моей голове, и во рту у меня все пересохло, я сполз на пол и обхватил голову руками.
Алиса проснулась позже меня. Я почему-то соврал ей, что немного ампул у нас еще осталось, что я просто убрал их в карман. Она успокоилась, так что я решил, что у меня есть время по крайней мере до вечера, чтобы что-нибудь придумать. В общем, я снова не принял никакого решения, а просто, как умею, продолжил оттягивать неизбежное, которое уже звенело как перетянутая струна, и готово было вот-вот порваться.
В последнее время у Алисы была полоса хорошего настроения, поэтому сразу после подъема мы протрепались почти без перерыва. Я старался выглядеть как можно более веселым, но, мне кажется, Алиса заметила, что со мной было что-то не так, хотя ничего и не сказала. Она просто внимательно смотрела мне прямо в глаза, а я отводил взгляд, как какой-то школьник. Я для Алисы был открытой книгой - ничего не мог от нее скрыть, она читала меня насквозь.
В этот раз во время разговора все было довольно подозрительно: Алиса проявляла удивительно много внимания ко мне и к моему прошлому, а ведь раньше мне казалось, что я был ей совершенно не интересен. Мы сидели на полу, и она расспрашивала о моем увлечении гитарой, хотела узнать, почему я перестал играть в группе. Я ответил: «Меня попросили, потому что я забивал на репетиции и не учил материал». Алиса засмеялась, как всегда прикрыв губы рукой, - никогда не забуду этот жест - и сквозь смех сказала: «Значит, ты был слишком безответственным для рок-группы?». Я тоже улыбнулся и пожал плечами: «Выходит, что так».
Может быть, Алиса считала, что чем-то была мне обязана и просто хотела как-то подбодрить меня этим своим вниманием перед тем, что нам предстояло - перед двойным самоубийством. Но она не знала, что я вовсе не собираюсь прыгать с плотины, а наоборот - хочу спасти ее саму от этой глупости. Я все еще надеялся, что мы переживем нашу меланхолию, что потом все будет хорошо, нужно только потерпеть и подождать - и тогда раны сами по себе, как по волшебству, заживут, и мы с Алисой, взявшись за руки, уйдем в закат под прекрасную музыку и финальный титры...
Для нас день только начался, а тяжелое солнце, едва появившись над дальними высотками, уже покатилось вниз, как под тяжестью серых облаков и дыма красно-белых труб. Время летит как сумасшедшее, когда этого совсем не хочется. Алиса поднялась с пола сказала, что ей надо спуститься к консьержке, чтобы воспользоваться розеткой и подзарядить плеер для нашей личной ночи откровений. Она сказала с улыбкой: «Сегодня ведь суббота, сядем с фонарем напротив друг друга, как будто мы в клубе, и расскажем какие-нибудь ужасные секретики, подурачимсянапоследок, м?». Это была очередная Алисина шутка, и мне снова не было смешно. «Стой, сегодня что, правда суббота?» - спросил я и задумался.
У меня в голове вдруг появилась сумасшедшая идея, где бы я мог достать «special k» - у той, кого звали Первой. Я был уверен, что у нее этого должно быть в избытке, раз уж она каждую субботу выносила приговоры направо и налево. Сразу родился план: я решил поехать на заброшенный комбинат, возможно, надавить на эту сектантку, если понадобится, и даже не задумался, насколько это была глупая затея. Тогда мне казалось, что все средства хороши, лишь бы продлить нашу с Алисой кетаминовую осень. «Можешь сходить в гости к старушке без меня? - сказал я. - Мне нужно выйти ненадолго, но я скоро вернусь, ты и не заметишь». Алиса удивилась: «Куда это ты собрался?». Я не мог ей сказать, что иду за лекарством, а просто повторил, что очень скоро вернусь, но напоследок, уже обуваясь в коридоре, все же решил добавить: «Только дождись меня, не наделай глупостей». Она нахмурилась и вздохнула: «Окий». Я понимал, что оставляю Алису одну, но мне ведь казалось, что я делаю все это ради нее.
Мы вышли из квартиры вместе и вместе поехали в лифте. Если бы я тогда знал цену этого момента. Алиса вдруг встала на цыпочки и быстро поцеловала меня в губы. Сердце подскочило, а этажи быстро полетели вниз. Все произошло слишком быстро, я не успел даже ничего понять. Я растерянно посмотрел на Алису, а она улыбнулась и сказала: «Не знаю, что бы я без тебя делала, честно». Я пошутил: «Ты меня сегодня пугаешь». Она засмеялась, прикрыв рот рукой, обняла меня непривычно крепко и прошептала: «Не бойся,я тебя дождусь». Я тогда ничего не понял, кретин. И мы разошлись. Алиса осталась на первом этаже, чтобы якобы подзарядить плеер, а я сразу направился на улицу и, как только дверь подъезда захлопнулась за моей спиной, побежал к остановке.
В половину седьмого я был на пустыре у заброшенного комбината. Мне понадобилось около двух часов, чтобы добраться с одного конца Москвы на другой - с замкадного юга на замкадный север, из одной погодной зоны в другую, из одного города в другой. Пришлось ехать зайцем и просчитывать маршрут, я даже вспомнил то время, когда работал курьером и наворачивал подземные километры в постоянной спешке.
С каждой минутой темнело все больше. В электричке, уже подъезжая к пустырю, я стоял в тамбуре рядом с целующейся парочкой. Вокруг них грязь, сотни людей, набитых в вонючий прокуренный вагон, за окном - сопливая московская осень, бетон и серое небо. А они были так счастливы и влюблены, будто плавали так глубоко в своем собственном мире, что меня тут же схватило за горло какое-то подобие зависти. Я мог думать только о том, что наш с Алисой мир рушился на глазах из-за моей собственной лжи.
За четыре часа до начала ночи откровений я уже стоял в подвале с розовым слоном, и впервые я был там в одиночестве. Древний бог пялился на меня со стены своими большими безразличными глазами, подведенными розовым мелком. Я показал говнюку средний палец и на душе стало немного легче.
Я решил дождаться и подкараулить Первую здесь, потому что рассчитывал, что она придет раньше остальных. Тридцать или сорок минут просто ходил от стены до стены в почти кромешной темноте или сидел на полу, качался взад-вперед и вслушивался, как откуда сверху падают капли и разбиваются о бетон. Время казалось мне вечностью, с каждым мгновением, проведенным вдали от Алисы, я переживал за нее все больше и больше, и уже ругал себя за то, что все это затеял, но поворачивать назад было поздно.
Наконец я услышал шаги прямо за железной дверью. Я тут же вскочил со своего места и успел подскочить к входу в тот момент, когда взвыли петли. Зажегся фонарь, и от этого яркого света я ослеп на несколько секунд - слишком долго просидел в темноте. «Что ты здесь делаешь? - сказала Первая, я сразу узнал ее холодный мертвый голос. - Ночь начнется в одиннадцать!». Поначалу она меня не узнала, пришлось напомнить. «И что тебе нужно?» - холодно спросила она, видно, не сильно была мне рада. Я так же холодно ответил: «Кетамин для меня и Алисы, немного, трех-четырех упаковок будет достаточно». Я сказал это и вдруг почувствовал на себе взгляд сзади - как будто розовый слон ожил и теперь смеется мне в спину. Первая качнула головой: «Я не даю лекарств наркоманам, я делаюхорошее дело». Она сказала так, как будто сама в это верила. Может, она действительно была совсем поехавшая. «Хорошее? Ты убиваешь людей! - крикнул я, потому что меня взбесил ее тон. - Ты толкаешь слабых на край, и они больше не возвращаются в той хренов клуб, потому что их больше нет, ониумирают из-за тебя и твоей гребаной философии!».
Первая внимательно на меня посмотрела, а потом улыбнулась одной из самый жутких улыбок, что я видел, и сказала: «А сам ты, значит, считаешь себясильным?». Я пытался найти ответ, но она не дала мне времени, сделала несколько уверенных шагов в мою сторону и начала шипеть, будто вся окончательно превратилась в змею: ее холодные глаза засверкали в свете фонаря, язык будто раздвоился, так быстро она начала говорить. «Я знаю таких, как ты. Слышишь? Знаю, знаю! - Она просто затараторила на нечеловеческой скорости. - Ты хочешь жить, так и живи, сопляк, а другим не мешай делать свой выбор! Ноешь, что подружка не дает? Угадала?».
Я испытал какой-то мистический страх и чуть ли не вжался в стену. Первая усмехнулась, она все сверлила меня своими сумасшедшими глазами, не моргая и не отводя фонарь от моего лица. Этот фонарь трясся у нее в руке, стрелял во все стороны светом, и я знал, что от этого розовый слон сейчас радостно пляшет на стене за моей спиной, злорадный сукин сын. «Мир не крутится вокруг твоих потребностей и вокруг твоего члена! Твои проблемки с проблемами других и рядом не стоят, понял? Не лезь со своей подростковой чушью к тем, у кого уже ничего нет и терять нечего.Если кто-то действительно хочет умереть, то он умирает, и никак его не спасти, если он принял решение! А ты?.. Знаю я таких, как ты. Ты никогда не решишься покончить с жизнью. У тебя кишка для этого тонка, понял?!» Она вдруг застыла, все так же не моргая, с фонарем наперевес напротив меня, как будто ждала моего ответа. Я промямлил: «Понял».
И тут Первая как по волшебству опять изменилась в лице, оно у нее приняло привычное мертвое и вместе с тем ласковое выражение. Мне показалось даже, что она мне по-дружески подмигнула: «Ну вот и хорошо. Извини, что не могу выполнить твою просьбу, мне правда очень жаль. На ночь, я так понимаю, послушать других ты не останешься?». Я покачал головой.
Долбанутая тетка. Дрожь берет, как о ней вспоминаю. Но она была права, от этого все становится еще ужасней.