4.
4.
Потом зарядили дожди, и всю следующую неделю я провел в привычной для себя коме. У меня было достаточно одиночества и времени обо всем подумать, поэтому я только и делал, что выбирал музыкальное сопровождение для своей меланхолии и углублялся внутрь себя, медленно шел ко дну под тяжестью бетонных блоков своих странных, пугающих мыслей. Друзья мне не звонили, но я не обижался, ведь у всех, как я думаю, были дела - учеба, работа или чем там еще обычно заняты нормальные люди - а у меня не было ничего, и я совершенно не был занят, да и к тому же, в последнее время все равно ходил скучный и мрачный, так что наверняка бы испортил всем настроение. Даже тетка не дергала меня без особой причины, наверно, чтобы лишний раз не расстраиваться. В общем, все оставили меня в покое, поставив на мне крест, и я просуществовал в своей конуре очередную одинокую неделю. Я выпал настолько, что, выйдя в магазин, искренне удивился, увидев у себя под ногами ковер из опавших листьев. Все больше мне казалось, что моя жизнь состоит из редких, не связанных сюжетом сцен с постоянной бессмысленной сменой декораций, за которыми я даже не успеваю следить. Однажды - уверен, что так и будет - я совсем утону в глубинах своего состояния, а когда захочу всплыть, то будет уже зима, и мне придется биться головой о толстый лед, чтобы вернуться в реальность.
Несмотря на то, что заняться мне было откровенно нечем, в следующую субботу я не поехал на комбинат, потому что думал тогда, что с ним и со всем этим безумием покончено. И хотя из дома я действительно не вышел, но закрыться от собственных мыслей мне все же не удалось. Вот почему ночью я лежал с открытыми глазами. За окном дождь никак не прекращался, и я подумал, что, если все это время заливало и на пустыре, то, должно быть, подвал с розовым слоном затопило, и призраки сидят там в эту самую минуту на сыром полу и шепчут свои исповеди под аккомпанемент бегущих по бетонным руслам потоков воды. Вспомнив о клубе, я вспомнил и об Алисе, а вспомнив о ней, уже ничего не мог с собой поделать, и думал только о ней до самого утра. И чем больше я думал об Алисе, пока лежал в темноте, тем прекрасней она мне казалась. Я присутствовал наполовину в своей комнате, наполовину летал где-то далеко, рассматривая со всех сторон ее узкие плечи и короткие мальчишеские волосы, а за окном барабанил дождь, сменившийся к рассвету проснувшимися птицами...
Было уже около пяти часов, когда я наконец начал засыпать, и вдруг услышал негромкий всхлип за стеной. Несколько минут я прислушивался и убедился, что мне не послышалось. Тетке в ту ночь тоже не спалось, она тихо плакала на кухне. И, наверно, мне стоило бы подняться и выяснить, в чем там дело, но я не стал. Просто решил, если кто-то не спит в пять часов, то его и трогать не стоит. Засыпая, я надеялся только, что это не из-за меня.
Я проснулся уже посреди чьего-то дня, когда солнце готовилось упасть. Но для меня это было как раннее утро - по возможности я старался вставать как можно позже и был бы рад всегда существовать только темноте, в которой все кажется прекрасней, чем при солнечном свете. В квартире было пусто, тетка куда-то ушла, и я почему-то чувствовал себя виноватым. Не было никакого настроения сидеть в моей бетонной конуре, так что я пошел шататься. На улице было тепло, дождь закончился, а я как обычно оделся не по погоде: пришлось сразу снять шапку и расстегнуть куртку. Сначала я решил, что просто немного пройдусь по району, но, дойдя до перекрестка, мне вдруг захотелось его перейти и направиться дальше по дороге. Идти просто так, куда-нибудь или никуда, вдаль, по раздолбанному асфальту, чтобы думать только о том, как сделать следующий шаг и ни о чем больше. Так я дошел до железнодорожной станции, купил билет до выбранного наугад места и вышел на платформу. Я ввалился в вагон и уставился в окно. И тогда-то, в густом дыму больших красно-белых труб промышленных зон, я вдруг увидел его - розового слона, сошедшего с дальней стены комнаты клуба самоубийц. Он, такой огромный, розовый и ко всему безразличный, плыл по серому небу тяжелым облаком, с медленно отрывающимся хоботом, задевающим провода. Я подумал, что розовый слон меня преследует, хотя дело, наверно, было не в нем, а во мне самом и в Алисе, о которой я никак не мог забыть.
Я сошел на неизвестной пустой станции, когда уже почти стемнело, и опустился на скамейку. Розовый слон остался позади, его размазало ветром по небу, а я оказался один посередине осеннего грязно-серого ничего и вдруг подумал - и эта мысль меня тут же парализовала - что если Первая вынесет приговор Алисе, как и той девчонке со спутанными волосами? Что если Алиса решитуйти, а я так и не услышу ее голоса, не узнаю причин, по которым она пришла в клуб самоубийц, не увижу больше ее сгорбленную фигуру у стены, так с ней и не познакомлюсь? Моя жизнь тут же представилась мне чередой упущенных возможностей.
Солнце скрылось за бетонным массивом неизвестного, но являвшегося точной копией любого другого московского спального района, а я вдруг понял, как мне не хватает этой совершенно мне незнакомой девушки, Алисы, ее узких плеч и коротких волос, превратившихся в моем воспаленном сознании в идеал всего, что я когда-либо видел в жизни, о чем я когда-либо мечтал. Чувствуя себя совершенным безумцем, я встал со скамейки, потому что не в силах был больше сидеть на месте в потоке мыслей, спустился вниз по переходу и поднялся на другую платформу, чтобы дождаться обратного поезда.
После я несколько дней я пытался найти следы клуба самоубийц в сети, но это было непросто, ведь у него не было официальной страницы или группы в социальных сетях. Всего этого и не должно было существовать, и, хотя я прекрасно это понимал, все же с какой-то одержимостью, которую уже давно ни к чему в своей жизни не испытывал, продолжал искать хотя бы старую и тонкую, затерявшуюся на старых форумах, нить, что приведет меня в подвал заброшенного комбината. Я просто отказывался верить, что вся информации о существовании клуба состояла в одном только объявлении на пустыре, но любой поисковый запрос, хотя бы отдаленно связанный с клубом, неизбежно приводил меня в тупик. Тогда я, почти отчаявшись, обратился к последнему, что мне оставалось - почти наугад я стал пробивать людей, которых видел в тусклом свете фонаря в комнате с розовым слоном, пользуясь довольно смутными описаниями их внешностей. И вдруг, неожиданно для себя самого, я откопал кое-что о той, кого называли Первой. Она или, возможно, кто-то сильно на нее похожий был зарегистрирован на левом сайте, посвященном общению о парапсихологии или чему-то в таком духе. В цепочке старых сообщений я нашел пару мест, где она вскользь упоминала о том, как работала в ветеринарной клинике и что у нее есть выход на сильные анестетики, позволяющие «вырваться из телесной оболочки», а в особо крупных дозах даже - «безболезненно и стопроцентно эскейпнуться» из реальности. И если предположить, что все это было правдой, что это действительно была Первая, то корни клуба самоубийц могли расти отсюда. Тогда я решил, что мне нужно обязательно вернуться в комнату с розовым слоном, чтобы убедиться во всем наверняка. Я просто придумал себе эту причину, ведь на самом деле мне просто очень хотелось увидеться с Алисой.
В субботу, когда уже стемнело, я собирался выходить из дома, чтобы поехать на пустырь. Стоял и одевался в прихожей, когда на мою тетку что-то нашло. Так не вовремя она была в плохом настроении и решила устроить мне спонтанный разнос: пока я зашнуровывал ботинки, стараясь ее игнорировать, она кричала, чуть не срываясь на плач. Она говорила, что ей не нравится, что я делаю со своей жизнью и с жизнью своих родителей - обычное дело, чтобы развести ссору на ровном месте. Мне кажется, настоящая причина была в том, что тетке просто не особенно улыбалось, что меня отселили к ней. Впрочем, мне было все равно. Когда я поднялся и сказал, что и сам не знаю, что делаю с собственной жизнью, она вдруг как в припадке схватила мой плеер, оторвав его от меня вместе с наушниками, и со свей силы метнула в стену. Я слышал, как что-то у него внутри хрустнуло, и он упал, потухший и замолкший, на пол. Я не был зол на тетку, просто закрыл за собой дверь, но внутри у меня было пусто, как будто меня только что лишили какой-то моей важной части, вырвали внутренний орган. Я остался один в тишине, со мной уже не было музыки, поэтому дорога до пустыря превратилась в сущий ад, ничто теперь не могло спасти меня от собственных мыслей. Мне подумалось, что, если бы в одну из тех бесконечных минут мне предложили стереть меня вместе со всеми доказательствами своего существования, я бы не раздумывая согласился.