Всем встать, суд идет!
***Зал совета Конохи**
- Рад приветствовать всех участников нашего сегодняшнего собрания, не буду долго тянуть и перейду к главному, прошу каждого послушать то что я скажу, тщательно проанализировав все мной сказаное. - начал свою речь глава деревни.
- С этой секунды, я объявляю полную неприкосновенность Узумаки Наруто, за несоблюдение закона наказанием будет смерть. Так же спешу оповестить вас, что с сегодняшнего дня я являюсь официальным опекуном мальчика.
- Протестую! - сразу как только хокаге закончил свою речь, воскликнул Шимура Данзо, один из старейшин деревни Листа. - Мальчик является джинчурики, он должен воспитываться как оружие деревни. Я голосую за то, чтобы мальчик воспитывался в Корне, там из него сделают идеальную машину для убийств.
На зал совета обрушилось чудовищное Ки, стирающее уверенность всех присутствующих, а ведь направлено оно было даже не на них
Данзо стал белее чем бинты на его теле, начиная задыхаться и еле сдерживаться чтобы не начать скулить, настолько подавляющей была мощь Хирузена
- Если ты решил, что я буду прогибаться под тебя, то ты глубоко ошибся. Я - хокаге, мое слово закон, и не один шиноби не посмеет его оспорить. Если у кого-то есть желание оспорить мое право на статус главы деревни, пусть выходит сражаться, и докажет это на праве сильнейшего.
В зале стояла гробовая тишина, чувствовался холод, такой что даже ад бы замерз.
- Нет, Хокаге-доно... - Прозвучало множество голосов находящихся в зале глав кланов.
- Вот и славно. - закончил глава деревни.
Гробовая тишина, наступившая после слов Третьего Хокаге, длилась невыносимо долго. Казалось, само время застыло под тяжестью обрушившегося на зал могущественного Ки, которое лишь сейчас начало медленно отступать, подобно отливу после чудовищного шторма. Воздух, однако, все еще дрожал от напряжения, словно раскаленное стекло, готовое треснуть от малейшего прикосновения.
Данзо, Шимура Данзо, некогда гордый и непоколебимый стратег, сидел, прижавшись спиной к резной спинке стула, его единственная видимая рука судорожно сжимала подлокотник, костяшки пальцев побелели. Пот, холодный и липкий, проступил на лбу, пропитав краешек повязки на правом глазу. Его дыхание, еще недавно ровное и размеренное, теперь было прерывистым и шумным, и он прилагал титанические усилия, чтобы вернуть ему спокойствие. Унижение жгло его изнутри жарче любого огненного техники. Он не осмелился поднять взгляд на Сарутоби, но в его единственном видимом глазу, темном и глубоком, как колодец, плескалась буря из ярости, обиды и леденящего душу осознания: в этой открытой схватке за волю, здесь и сейчас, он потерпел сокрушительное поражение. Но это не означало конца войны. Это означало лишь переход к другим, теневым методам.
Вокруг стола, вырезанного из цельного куска древнего древа, сидели главы самых влиятельных кланов Конохи, и на каждом лежала печать пережитого ужаса. Хиаши Хьюга, обычно невозмутимый и холодный, как лунный свет, незаметно вытер ладонью о традиционные белые одежды клана, смахнув невидимую пыль – жест, выдававший внутреннее смятение. Его бьякуган, активированный на подсознательном уровне в момент всплеска чужеродной мощи, теперь затих, но в памяти еще стояли яркие всполохи почти осязаемой, подавляющей воли Хокаге. Шикаку Нара, сидевший в расслабленной, нарочито небрежной позе, на самом деле напряг все свои аналитические способности, прокручивая в голове каждое слово, каждый оттенок интонации, каждый микродвижение мышц на лице Хирузена. Последствия этого заявления были колоссальны. Это был не просто указ о защите ребенка. Это был вызов всей существующей системе взглядов на джинчурики, на баланс сил внутри деревни, это был щелчок по носу Анбу «Корня» и его лидера. «Какая головная боль... — промелькнуло в его голове. — Но... интересный ход. Очень интересный».
Чоуза Акимичи, массивный и казавшийся непробиваемым, тихо вздохнул, и его грудь, похожая на бочку, медленно опустилась. Он ловил ртом воздух, будто только что пробежал марафон.
Шиби Абураме, поправил темные очки, за которыми скрывался настороженный взгляд. Клан Абураме, чей представитель сидел, почти не двигаясь, лишь слегка шелестели полчища насекомых под его высоким воротником, выражая тревогу своего носителя.
— Ваша воля, Хокаге-сама, — наконец нарушил молчание сам Хиаши Хьюга, его голос прозвучал ровно и почтительно, но в этой почтительности теперь читалось нечто большее, чем просто уважение к должности. Читался здоровый, животный страх, смешанный с признанием абсолютной власти. — Клан Хьюга признает и будет неукоснительно соблюдать ваш указ. Мальчик Узумаки находится под вашей защитой, а значит, и под защитой всей деревни.
Его слова, словно разбив ледяную плотину, вызвали лавину подобных заявлений. Один за другим, главы кланов, старейшины, командиры подразделений – все склоняли головы, подтверждая свое согласие. Никто, даже те, кто в душе мог сомневаться или сочувствовать аргументам Данзо, не посмел высказать и тени несогласия. Сила, только что явленная Хирузеном, была не просто демонстрацией мощи. Это было напоминание. Напоминание о том, почему именно он, «Профессор», бог шиноби, мастер всех пяти природных преобразований, десятилетиями удерживал титул самого сильного Каге своего времени. Он был не просто администратором. Он был живым воплощением военной мощи Конохи, ее сокрушительным кулаком и непробиваемым щитом одновременно.
Сарутоби Хирузен медленно обвел взглядом зал. Его Ки полностью улеглось, сменившись привычной, спокойной и глубокой, как озеро в горах, аурой. Но в его темных глазах, за очками, все еще тлели угольки только что погасшего гнева.
— Благодарю вас за понимание, — произнес он, и его голос вновь обрел привычные, отеческие, но не лишенные стальной твердости нотки. — Узумаки Наруто отныне будет воспитываться как герой, как сын этой деревни, пожертвовавший своим детством ради нашего спокойствия. Он не оружие. Он – мальчик. И его будущее будет будущим шиноби Конохи, а не бездушным инструментом в чужих руках. Вопрос его обучения, контроля над... силой внутри него, будет всецело лежать на мне и на тех, кому я сочту возможным доверить эту миссию.
Он сделал паузу, дав своим словам проникнуть в сознание каждого.
— Что касается организации «Корень» и ее дальнейшей деятельности, — Хирузен намеренно перевел взгляд на Данзо, который наконец поднял голову, и их взгляды скрестились в пространстве над столом, словно клинки, — ее полномочия и задачи будут пересмотрены. Подробности мы обсудим с тобой наедине, Данзо. Время слепых операций в тени, без ведома и одобрения офиса Хокаге, закончилось. Коноха должна быть едина. В ее сердце не должно быть тьмы, которая не освещена волей ее лидера.
Это был второй, не менее сокрушительный удар. Публичное и безапелляционное подчинение «Корня» напрямую Хокаге. Данзо молча кивнул, скрывая за маской безразличия бурю унижения и ярости. Он проиграл этот раунд. Но игра была далека от завершения.
— Заседание совета объявляю закрытым, — твердо произнес Третий. — Прошу всех разойтись. И помните о сказанном сегодня. Моя воля – закон.
Один за другим, шиноби стали покидать зал. Их шаги, обычно беззвучные, сейчас отдавались глухим стуком по полированному полу. Шепотков не было. Даже мысли, казалось, боялись родиться, чтобы не быть услышанными все еще витавшим в воздухе эхом мощи Хокаге.
Когда зал опустел, остались только двое: Хирузен, смотрящий в окно на безмятежные с этого ракурса улицы деревни, и Цунаде, которая наблюдала за всем, стоя в тени у дальней стены. Она не была членом совета, но присутствовала как его ученица и один из Саннинов.
— Дедуля, — наконец нарушила она молчание, подходя к столу. Ее голос звучал необычно серьезно, без привычной бравады. — Это было... жестоко.
— Это было необходимо, Цунаде, — не оборачиваясь, ответил Хирузен. В его голосе сквозь усталость пробивалась непоколебимая решимость. — Я слишком долго позволял тени расти, думая, что контролирую ее. Я ошибался. Данзо перешел все границы, заговорив о ребенке как об оружии прямо в этом зале. Если бы я сейчас не положил этому конец раз и навсегда, Наруто был бы обречен. А вместе с ним, в долгосрочной перспективе, возможно, и вся деревня. Ненависть и страх – плохие учителя. Они порождают только новых монстров.
Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не только силу Повелителя обезьян, но и глубокую, неизбывную грусть старого человека, вынужденного вновь браться за меч, чтобы защитить то, что дорого.
— Он будет расти с любовью, — тихо, но очень четко произнес Третий Хокаге, словно давая клятву не только ей, но и самому себе, и духу своей умершей жены, и призраку своего ученика Минато, танцующему в солнечных лучах за окном. — Он будет знать, что такое дом. Он будет смеяться, плакать, драться, дружить. Он станет шиноби, которым захочет стать сам. И я, Сарутоби Хирузен, сделаю все, что в моих силах, чтобы этот путь для него был открыт. Даже если для этого мне придется сжечь дотла все тени, осмеливающиеся протянуть к нему свои щупальца.
За окном зала совета Конохи светило яркое, мирное солнце. Но в этот день каждый в деревне, от простого жителя до элитного джоунина, почувствовал незримый сдвиг. Ветреная, но теплая осень власти Третьего вступила в новую фазу – фазу ясного, твердого и беспощадного к врагам солнца, под лучами которого отныне предстояло жить маленькому мальчику с солнечными же волосами, пока еще не ведающему, какие бури только что были отогнаны от его колыбели могучей рукой того, кто решил стать для него дедом и защитником в одном лице. И где-то в глубине, в подземных залах, человек в повязках уже строил новые планы, затаив обиду и выждав время, потому что борьба за душу и судьбу Наруто Узумаки, джинчурики Девятихвостого, только начиналась, приняв новый, куда более сложный и скрытый оборот.