★Anime one shots★

Новый рабочий день начался с неприятных новостей. Хотя неприятными они были только для тебя, весь рабочий персонал психиатрической клиники пребывал в восторге от нового необычного пациента, имя которого, без преувеличения, знала вся страна. Медсестры в коридоре таинственно перешептывались, врачи в кабинетах пускали различные слухи, споря о диагнозе для Сергея Разумовского, и даже обыкновенные уборщицы бились за право помыть пол в палате диковинного умалишённого. От такого ажиотажа на душе становилось гнусно и противно. Человеческое несчастье вызывало у окружающих лишь только любопытство и желание прославиться. И даже главврач, едва встретив тебя возле стойки регистратуры, не запамятовал выразить искренний восторг о предстоящем осмотре «любопытного экземпляра». Экземпляра, даже не человека. И уж тем более не пациента.

— Можно мне заглянуть к нему сегодня?

— Боюсь, в ближайшее время не получится. Нам попался весьма буйный и непредсказуемый больной, сейчас к нему запрещено приближаться без дозволения верхушки.

Коротко киваешь головой и возвращаешься в свой кабинет, по дороге не забыв заглянуть в палаты своих пациентов. Многие мысли терзают голову, но самые важные из них — самые печальные. «Буйный и непредсказуемый больной» — типичное клише для любого, попавшего в это отделение. Каждый из твоих пациентов когда-то был под клеймом жестоких и несправедливых слов. Каждому из них требовалась помощь, все они хотели, как правило, одного — того, чего у них не было или было, но отобрали.

— Иван Иваныч, как дела у Вас сегодня?

— Если б ты не заглянула, было б хуже некуда! Вчера-то тебя не было, и эти изверги целый день кололи меня своей ерундой! А ведь я даже не бредил, только лишь спросил, какого числа Гитлер наслал войска на Сталинград, ведь память-то нынче плохая, а свой календарь мне взять сюда не позволили.

— Валентина, как Вы?

— О, [Имя], сегодня намного лучше! Кошмары больше не тревожат по ночам, да и человек в чёрном больше-то и не приходил. Что бы я без Вас делала?

Улыбка едва касается твоих губ. Здесь ты чувствуешь себя нужной. Важной. Незаменимой. Больные видят в тебе то, чего никогда не видели и не увидят здоровые люди. Вот почему ты всё ещё работаешь здесь, вот почему в каждую свободную минутку ищешь новые материалы из иностранных источников, которые помогут повысить квалификацию, дать новые знания.

***

Когда ты впервые увидела Сергея Разумовского в его палате, больше напоминающей клетку для дикого животного, ужас накрыл твой разум огромной волной. Тот образ, который ты часто видела по телевизору, и тот, который предстал перед тобой, — словно два разных человека. Такое, конечно, не редкость для вашего отделения, а обыденность. Но что-то внутри подсказывало: всё не так просто. На полу в смирительной рубашке сидел разбитый и сломленный человек, который даже не поднял голову, чтобы посмотреть, кто зашёл. Он вообще, казалось, плохо понимал, что происходит вокруг, и имел очень слабую связь с реальностью. Его тело тряслось в судорогах, и сначала ты даже испугалась.

Попытка поговорить ничем не увенчалась. Разумовский хранил молчание. Вряд ли по своему желанию, скорее, его мозг просто не мог обработать поступающую информацию, пребывая в полном затмении. Увеличенные зрачки, тупые покачивания из стороны в сторону, нервные резкие движения — ужасные симптомы погибающего в своих кошмарах человека. Ты видела таких великое множество, но именно этот случай тронул отчего-то более всего. Сложно было поверить, что перед тобой сейчас находился тот самый Чумной Доктор, погубивший не одного человека и даже не двух. Хотелось задать ему очень много вопросов, но пока он не смог бы назвать и своё имя. Когда-нибудь он расскажет, доверится, но не в ближайшие дни, недели, месяц. Излечить подручными средствами такую катастрофу — слишком наивное желание, ты это хорошо понимала. Возможно, Сергей вообще никогда не захочет поделиться с тобой своими переживаниями, ведь кто сказал, что он обязан?

Смотреть на него без боли просто невозможно. Ты сразу понимаешь, что в этом случае существует некий серьезный подвох, подводный камень, который вот-вот всплывёт на поверхность. И что последует за этим? Раскрытие тайн или небывалое цунами?

Это и есть тот самый «буйный и непредсказуемый» пациент? Человек, плачущий, вжавшись в угол? Не понимающий происходящего и не реагирующий на окружающих.

***

Ты заходила к нему каждый день, когда получила на то специальное разрешение. Благо твоя квалификация позволяла работать с тяжёлыми пациентами, и начальство быстро прикрепило тебя к Разумовскому в качестве лечащего врача на первое время.

И через полторы недели его разум наконец вернулся в физическую оболочку. Теперь он смотрел осмысленно, но неуверенно и затравленно, как будто ожидал, что за каждое слово будет бит. И всё же нечто темное и таинственное скрывалось за маской разбитости и отчуждённости, словно ожидало своего часа, подходящего момента для воплощения. На душе становилось не по себе.

— Меня зовут [Имя]. А Вас?

— Будто не знаешь, — сквозь зубы тихо проговорил он, продолжая упрямо смотреть в пол, будто там было нечто чрезвычайно интересное.

Он тебя не принимает и принимает одновременно. Лучше других докторов, которые сыпали его упрёками и каверзными вопросами, но не достаточно, чтобы довериться.

— Все мы приходим сюда с разными именами, — твои расплывчатые слова заставляют его задуматься, но он этого не показывает.

— Что за бред — едва ли не фыркает, тряхнув головой.

— Если не хочешь, можешь не говорить. Я приглашу другого доктора, если не возражаешь.

Он вздрогнул, словно услышал нечто неприятное и болезненное. На секунду его взгляд переместился на твоё лицо, быстро проверяя его на искренность, а потом перескочил на ближайшую белую стену.

— Сергей. Просто Сергей.

Разумовский не горел желанием иметь дела с врачами, которые с первых минут окрестили его сумасшедшим и обвинили во всех смертных грехах по поручению начальства из полиции. Ты единственная разговаривала теперь с ним как с человеком, разве можно было потерять такую привилегию из-за сорвавшегося с цепи потаённого мерзкого характера? Он предпочёл ответить, нежели вновь остаться один.

— Вот и славно, Сергей.

Он ожидал, что ты начнёшь расспрашивать его теперь про Чумного Доктора, как и любой доктор до этого. Но ты лишь мило улыбнулась, что-то записав в толстую тетрадь, которую принесла с собой.

— Как самочувствие, Сергей?

Разумовский едва не поперхнулся. Как давно у него спрашивали подобное? Как давно кто-то интересовался его самочувствием? Он бы и рад ответить что-нибудь дельное, да только слова никак не желают срываться с губ. Разговаривать беспечно или хотя бы спокойно довольно затруднительно и неловко в смирительной рубахе.

— Сегодня прекрасная погода. Почему бы нам не отрыть окно?

— Чтобы я туда выпрыгнул? — вдруг чрезвычайно грубо прокомментировал Сергей. Его взгляд на несколько секунд переменился, а потом вновь последовал приступ нестерпимой боли, от которой Разумовский заскулил, словно пёс, которому отдавили лапу. В затуманенных глазах нарастали слёзы, которые он даже не мог вытереть. Не долго думая, вытаскиваешь из кармана чистую белую салфетку и, осторожно наклонившись к лицу пациента, мягко проводишь пальцами по его глазам. Сергей снова вздрагивает, будто от удара, тяжело перенося каждое прикосновение.

«В детстве его никогда не ласкали, » — мысленно делаешь заключение.

— И долго я теперь буду здесь? — вдруг спрашивает Сергей крайне пренебрежительно.

Быстро отстраняешься от него. Это был отличный вопрос. Ты слишком хорошо понимала, что после всего того, что натворил человек, сидящий перед тобой, ему грозит пожизненное и ничего более мягкого. Больница — не самый худший вариант для главного преступника страны, коим быстро нарекли Чумного Доктора.

— Скажи, ты хочешь лечиться? — избегаешь ответа, зная, что он Сергею очень не понравится.

— Всю жизнь мечтал сидеть со связанными руками в клетке, словно животное, — он заикается, его голос дрожит, но ты все равно отчетливо слышишь раздражение. Слёзы на глазах быстро высохли, теперь Разумовский неожиданно стал смелее, хотя действие сильных препаратов должно было сгладить все излишки характера.

— Как только улучшения наступят, а они наступят, тебя переведут в обычную палату. Ты ведь понимаешь, почему попал сюда?

Несколько долгих минут он смотрел на тебя обжигающим взглядом, словно хотел испепелить на месте, но ничего в ответ не говорил. Тебе даже показалось, что его глаза вдруг изменили цвет, но ведь такого же просто не может быть? Вероятно, общение с шизофрениками и обсуждение с ними их галлюцинаций принесло свои плоды.

— Понимаю, — неожиданно ответил Сергей низким голосом.

***

— Значит, всё это — проделки твоей второй личности?

Сначала он молчит, словно не смог понять такого простого вопроса. Голова низко опущена — невозможно взглянуть в глаза, и ты не знаешь, какая из двух личностей сейчас посетила тебя. Из двух известных личностей. С недавнего времени у тебя начали появляться подозрения, что на самом деле их было куда больше, но наиболее ярко выраженными оставались две основные.

— Я никого не убивал, — вдруг словно в бреду вновь шепчет он, вцепившись пальцами в рыжие волосы. — Я никого…

— Я понимаю, — тихо останавливаешь его, осторожно прикоснувшись к бледным рукам, мягко поглаживая их. — Конечно, я верю, что ты никого не убивал. Но понимаешь, мне нужно узнать подробности, чтобы понять, что делать дальше.

Прошёл ровно месяц. Именно столько потребовалось Сергею Разумовскому, чтобы начать доверять тебе. Налаживание контакта шло тяжело, медленно и сложно, потому как большую часть времени он проводил в самобичевании, слезах или ступоре, когда мир вокруг переставал существовать. Его постоянно трясло, мучали кошмары, а все лекарства, казалось, не имели никакого эффекта против надоедливой второй личности. Она, к слову, сразу невзлюбила тебя, но никогда не бросалась прямой агрессией: лишь язвила в ответ, постоянно капризничая и отказываясь сотрудничать. Словно малый ребёнок, лишившийся классной игрушки. Но что он мог сейчас сделать? Острых предметов в комнате не было и в помине, а уж о любимом костюме и вовсе можно было надолго забыть. Да и опять угодить в смирительную рубашку ему совсем не хотелось.

— Ты веришь мне, правда? — снова спрашивает Разумовский, медленно приподнимая голову, чтобы посмотреть на твоё лицо. Его снова начинает пробирать мелкая дрожь. Плавным движением убираешь пальцы Сергея от волос, мягко кладя руки на колени. Он выглядит таким потерянным и несчастным, что хочется заплакать вместе с ним, но ты стойко держишься, продолжая наладившийся постепенно диалог.

— Обещаю, что бы ты ни сказал, я не буду относиться к этому пренебрежительно.

— Ты слишком добрая, — вдруг чуть увереннее заявляет Сергей, не переставая кусать пересохшие губы. — Он ведь непременно захочет причинить тебе вред.

— Не волнуйся, с ним мы уж как-нибудь договоримся.

Разумовский кажется напуганным. Его тревожность резко возрастает, когда он начинает думать о не самых приятных моментах своей жизни. Договориться? О, разве это в принципе было возможно? Личность, завладевающая время от времени его сознанием, не знала такого слова и вряд ли когда-нибудь узнает. Вести здравый диалог возможно, когда собеседник хотя бы минимально адекватен. Птица такой особенностью в глазах Разумовского не отличалась. Этому существу нравились страдания по своей природе, чистые и неподдельные, вызывающие предвкушающую дрожь вожделения в самом сердце.

— С ним нельзя договориться, — его голос на редкость кажется уверенным.

Но такой ответ тебя не устраивает.

— Сергей, — серьезность в твоем взгляде на несколько секунд пугает Сергея. — Если мы не будем пытаться с ним договориться, лечение не принесет никакого эффекта.

— Почему? Почему мы просто не можем избавиться от него?

— Потому что он — часть тебя. Мы ведь пробовали глушить его различными препаратами. Помнишь результат?

Его глаза искажаются пониманием. Конечно, он помнит. Ничего не получилось. В последний раз, когда нужная доза все-таки отправила Птицу в забвение, Сергей едва сам не отбросил копыта. И, может быть, его самого такой вариант бы устроил, но ты сразу же решила прекратить лечение, не признавая смерть как один из выходов.

— Он пришёл из глубин твоей души, туда же и должен вернуться. Но не исчезнуть, понимаешь, Серёж?

Он смотрит недоверчиво, но с пониманием. Такой способ, вероятно, являлся самым трудным и болезненным, усыпанным множеством препятствий и подводных камней, но он был способен решить главную проблему, с которой не справились уколы и терапия.

— У меня не получится. Он сильнее меня.

— Мы преодолеем это вместе. Разве тебе не нравится это слово, «вместе»?

Сергей замирает, искренне удивлённо глядя на тебя, ища подвох. Ты успела привыкнуть к его поведению, но такие моменты всегда казались слишком душещипательными, потому как таили в себе новые нотки доверия. Ты словно проходила множество испытаний, придуманных им неосознанно. Битва за дружбу. Именно так. Ты хотела стать для него другом.

— Всё время боюсь, что ты — всего лишь очередная галлюцинация. За этот месяц ты столько натерпелась от меня, — виновато опускает глаза, вспоминая первые дни вашего знакомства и последующие. — Помнишь, как я пытался тебя задушить, когда ты решилась снять смирительную рубашку? Или как назвал грязной лицемеркой? Это ведь всё было сделано моими руками, моим ртом.

— Поверь, ты не единственный, кто пытался меня задушить, — неловко отшучиваешься в ответ, поправляя выбившиеся из причёски волосы.

Он вдруг криво улыбается. Впервые за всё время вашего знакомства.

— Вероника из соседней палаты бросалась на меня с кулаками не раз. Мерещилось, что я любовница её мужа. А уж сколько раз меня обзывали, этого и не счесть.

— И ты терпишь всё это? Сколько же тебе платят?

— Я делаю это не ради денег, — задумчиво отвечаешь ты. — Скорее, я просто увлечена своей работой. Вот и всё объяснение.

— И что же, меня ты тоже лечишь не ради известности?

Смотришь на него как на полоумного.

— А за тебя мне вообще не доплачивают, — неожиданно обиженно фыркаешь, демонстративно отвернувшись. — Моей «огромной» зарплаты едва хватило на новый солярис, не самый удачный повод для гордости?

Сергей даже не успевает осознать, когда разговор перетёк из личных откровений в глупый спор о деньгах.

— Быть не может. В одной из лучших клиник? Ты, должно быть, ездишь на BMW.

Ты вдруг мягко рассмеялась. Конечно, ты не скажешь ему, что большая часть твоих личных денег уходит на платные курсы, обучение заграницей и новейшие разработки в сфере психиатрии, ведь меньше знаешь — крепче спишь, так?

— Когда-нибудь ты убедишься в своей неправоте собственными глазами, — загадочно подмигиваешь ему, уверенная, что Сергей намёк обязательно поймёт.

Впервые Разумовский перестает трястись, явно увлечённый разговором. В его глазах понемногу начинает проступать янтарная желтизна, но поведение не меняется. Никаких болезненных позывов, тошноты или криков, Сергей продолжает разговаривать с тобой, будто ничего не происходит с его сознанием. И это твоя первая маленькая победа.

В тот день вы разговаривали до самого окончания твоей смены.

***

«Срочные новости! На трассе М-11 синий Хёндай Солярис на скорости 120 км/ч влетел в бетонное ограждение. По предварительным данным, в машине находилось двое человек, одной из которых была врач Психиатрической клиники Санкт-Петербурга [Фамилия Имя Отчество]. Пассажир и водитель скончались на месте до прибытия бригады скорой помощи. Подробности произошедшего уточняются».

Весь его мир на несколько минут перестал существовать, окунувшись во тьму. Эта новость настолько потрясла Разумовского, что он замер, остановившись прямо посреди коридора, игнорируя растерянный взгляд медсестры, сопровождающей его после процедуры. Маленький телевизионный экран продолжал размеренным голосом вещать следующие новости, но разум Сергея застыл, прокручивая в голове услышанные слова раз за разом, точно в бреду. Уже через несколько секунд ему показалось, что он сошёл с ума, а в следующие — вспомнил, что сделал это довольно давно, иначе бы не оказался в клинике для психопатов. Птица, казалось, чувствовал себя не лучше: он даже не попытался воспользоваться моментом, чтобы захватить контроль над телом. Видимо, был так же шокирован. Но не надолго.

Уже через пару минут что-то внутри неожиданно будто бы обломилось, оборвалось, потерялось в куче эмоций, уколов душу и сердце. Так паршиво Сергею не было уже больше месяца. Руки сотрясались дикой неконтролируемой дрожью, от которой неожиданные порывы гнева зарождались в голове.

Он не заметил, как рука неожиданно схватила запястье медсестры, которая не успела ничего сделать, прежде чем оказаться в цепкой озлобленной хватке чудовища, медленно пробуждающегося в худом измученном теле.

— Вот ты как, паршивая сука? — неожиданно резким сдавленным голосом прохрипел Разумовский, постепенно перемещая пальцы с запястья на шею девушки. — Обещала быть рядом, а взяла и подохла! — он безумно рассмеялся, представляя на месте несчастной совершенно иного человека. — Разве ты не говорила, что поможешь и не уйдёшь? Кому же в этом ебанном мире я могу верить? — его вопрос звучал жестко и отчаянно в одно и то же время, как и ответ, прозвучавший шепотом секундой позже: — Никому.

Медстестра громко взвизгнула, когда руки вокруг её шеи сжались до побледнения. В то самое время она могла лишь проклинать себя за то, что решила днём ранее устроиться на работу в твоё подчинение.

— Серёжа! — вдруг сквозь пелену ненависти и злости слышится знакомый женский голос.

Снова галлюцинации. Неожиданно резко он хватается за голову, падая на пол от звона в ушах, который с каждой долей секунды нарастал с бешеной скоростью. Мир вокруг закружился, точно неисправный аттракцион, добавляя тревоги и страха в привычное ощущение мира. Если бы перед Сергеем сейчас было зеркало — он не узнал бы себя. Жёлтые глаза налились красным: лопнули глазные сосуды. А искажённое ужасом лицо напоминало восковую скульптуру с застывшей на ней маской отчаяния и боли.

— Серёжа, что ты делаешь?! — снова тот же голос. Хочется велеть ему заткнуться, но изо рта выскакивает лишь протяжный хриплый вой.

Он не замечает, как медсестра жмёт кнопку тревоги, едва успев перевести дыхание, а чьи-то тёплые руки нежно прикасаются к его щекам, пытаясь вернуть на место мировосприятие.

— Сережа, представляешь, у меня пару часов назад угнали тачку!

После этих слов он лишь чувствует боль в правой руке, а затем резко отключается.

***

— И вот, выхожу я, значит, из магазина, а машина как испарилась! — возмущенно разводишь руками, состроив крайне недовольное лицо. — Я ведь только недавно рассказывала тебе, что купила машину! Вот чёрт!

Разумовский смотрит на тебя, не шелохнувшись. Ему всё ещё навязчиво кажется, будто ты ненастоящая: всего лишь очередная жестокая галлюцинация, призванная свести его с ума. На нём снова смирительная рубашка, но теперь она уже давит гораздо слабее, чем четыре месяца назад. Сергей почти не замечает давящее ощущение на верхней части тела, его глаза сосредоточены на твоём сердитом лице.

— И, главное, на кой хрен им сдалась моя тачка, если никто из них даже водить толком не умел?

Твой вопрос становится риторическим, когда Сергей отвечает на него очередным взглядом, наполненным смесью подозрения и благодарности. Он благодарен судьбе за то, что у тебя угнали машину, это правда. Возможно, кто-то посчитал бы его ужасным человеком, но Разумовский не чувствовал никакого сожаления к угонщикам, разбившимся насмерть. Главное, что это была не ты. Не ты находилась за рулём. А что до машины? Он купил бы тебе десять новых, если бы только мог выбраться из чёртовой клиники!

— И себя угробили, и мою малышку!

Разумовский вдруг неожиданно начинает смеяться. Слишком вольно и распущенно для его положения, но он ничего не может с собою поделать. Все твои слова и доводы кажутся такими бредовыми и несущественными, что хочется вскочить с места и просто обнять мягкое теплое тело, да только руки прочно скреплены после инцидента с медсестрой. Если бы только ты могла знать, что испытал Сергей в одинокой сломленной душе, когда услышал известие о твоей смерти. До этого Разумовский никогда не задумывался всерьёз, кем он видит тебя в своей жизни, но теперь ответ на этот вопрос тяжело осел в его голове и отпечатался в подсознании.

— Единственный добрый человек рядом со мной.

— Что? — удивлённо переспрашиваешь его беспечным тоном, словно вы вдвоем сейчас сидите не в одной из палат для тяжело больных психопатов, а в летнем кафе на открытом воздухе.

Но он не спешит пояснять. Его брови глубоко нахмурены, а взгляд устремлён в пол: Сергей отчаянно размышляет над какой-то важной мыслью, но поделиться ею сейчас не может. Ты успела хорошо изучить его повадки и манеру поведения в целом, а потому ясно понимала, что тревожить Разумовского в такой момент не стоит. Ты и сама много думаешь о том, о чём рассказать не можешь: даже лучший врач в мире вряд ли мог гарантировать полное выздоровление Сергея, а уж о выходе в суровую реальную жизнь среди обыкновенных людей и речи идти не могло. Быть может, ты могла понять его. Несколько человек могли понять его. Но смогли бы это сделать в полиции? Чиновники? Властьимущие люди, чье слово имело не последнюю значимость в деле Разумовского, который, к слову, собирался уничтожить их всех. Даже отпетые фанатики Чумного Доктора вряд ли смогли бы принять выздоровевшего Сергея, ведь в роли самого себя он им был не нужен.

Неожиданно Разумовский первым продолжает разговор, резко тряхнув рыжими волосами, отдельные пряди которых тут же спадают ему на лицо.

— Я вернулся к тому, с чего начал. Я сорвался, — его голос горит ненавистью к самому себе, пропитанной ещё и отчаянием. Несколько секунд ты молчишь, стараясь подобрать как можно менее болезненные слова, которые походили бы хоть сколько-нибудь на утешение. Всё это время Разумовский не смотрит на тебя, будто чувствует стыд, свою вину именно перед тобою, подкрепленную самобичеванием и тревожными думами.

— Произошедшее, с точки зрения положительной динамики, не так уж страшно, — вдруг говоришь ты, осознавая, насколько бредово на первый взгляд это могло прозвучать. — Конечно, ты напал на медсестру, и это весьма непохвально. Именно поэтому было принято решение вновь заковать тебя в смирительную рубашку. Но что если посмотреть с другой стороны?

Сергей взглянул на тебя как на последнюю идиотку мира. На секунду тебе даже показалось, что вторая личность вновь овладела его телом, но желтизна в глазах так и не проступила, и ничего подозрительного больше ты тоже не смогла заметить.

— Какая ещё может быть сторона, если я пытался убить её? — с ноткой сарказма спросил Разумовский, чуть усмехнувшись.

— Но почему ты пытался? Почему сорвался?

Два простых вопроса поставили его в тупик, нашедший воплощение в гордом молчании. Сергей думал, он действительно глубоко задумался над твоими словами, только мысли в голове неожиданно отозвались болью, словно кто-то мешал думать и не хотел, чтобы истина всплыла на поверхность.

Заметив состояние пациента, продолжаешь свою речь:

— ОН не злорадствовал над тобой. Он разделил твои чувства. Как настоящая часть тебя.

— ОН собирался вновь убить человека.

Спор разгорается всё сильнее. По мере этого чувствуешь, как Сергей начинает медленно злиться, выходя из себя, но не теряет контроль над своей скверной половиной. Ткань смирительной рубашки натягивается, очевидно мешая ему активно жестикулировать, и поэтому Разумовский лишь нервно прикусывает губы, ярко занимая противоположную сторону в разразившемся конфликте.

— Да, но по какой причине? — настаиваешь на своём.

— Ему причины не нужны, — он тоже.

Его упорство в столь важных вещах выводило из себя, но ты мастерски держала спокойное уверенное в своей правоте лицо. Лучше бы Сергей был так категоричен в вопросах о своём будущем, которое постепенно — облачко за облачком — начинало проясняться.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что цель его существования — убивать всех без разбору, — ты и сама удивилась, насколько размеренно и чётко эта фраза сорвалась с твоих губ. Все же годы работы над собой давали поразительные успехи.

— Я знаю его цели, — Сергей с трудом наклонился ближе к тебе, игнорируя боль в плечах и локтях из-за смирительной рубашки, — слишком хорошо знаю, увы. Он просто рехнулся, когда услышал новости по ТВ и бросился с кулаками на ни в чем не повинную девушку.

— Но раньше он бы просто посмеялся над твоим горем, разве нет?

По его лицу ты поняла, что права. Раньше Птица действительно лишь насмехалась, глумилась и потешалась потерям Сергея, внушая ему, что лишь они вдвоём всегда будут вместе: все остальные рано или поздно уйдут, бросят, предадут. Но теперь часть сознания изменилась.

— Потому что ты нужна мне. И ему. Я так устал чувствовать себя ненужным, — его откровение сорвалось с губ совершенно внезапно.

От его слов крупная дрожь пробежалась по телу. Ты мало чего боялась. Ты не боялась буйных пациентов, ты не боялась Птицы, ты не боялась темноты, неизвестности и прочих весомых вещей. Но ты испугалась, когда поняла, что Сергей Разумовский, привязался к тебе. Ты хотела стать его другом, хотела, чтобы он почувствовал себя нужным, но то, как теперь мужчина смотрел на тебя, казалось, переходило эти границы.

Он смотрел на тебя с обожанием последние два дня, и это было неочевидно даже для него самого, но ты же просто не хотела замечать. Не хотела понимать, что всё идёт не совсем по плану.

В планах было расположить Разумовского к себе, вытянуть из него потаённые страхи, обиды, заставить его поверить в хорошее, преодолев страшные препятствия психики. Но, о, как он теперь смотрел на тебя! Как он был готов убивать за тебя! Это так пугало!

Ведь ты помнишь его глаза, когда увидела Сергея в коридоре, душащего медсестру. Его руки плотно сжимались вокруг её шеи, не зная пощады. И всё это только лишь потому, что он подумал, что ты умерла. Что ты бросила его.

— Не волнуйся, я тебя не покину.

***

— Если бы я был на свободе, ты осталась бы со мной? — спустя три недели задал вопрос Разумовский. Всего одной фразой ему удалось полностью выбить тебя из колеи, подтвердив самые потаённые опасения. И краем сознания ты уже понимала, к чему идёт дело, но продолжала оттягивать момент икс и дальше. Сергей сидел перед тобой на своей кровати, вновь вцепившись пальцами в рыжие волосы, отросшие ещё сильнее. На нём уже не было смирительной рубашки, но рядом стояла капельница со снотворным — в последнее время появились проблемы со сном. Не кошмары, а лютая бессонница. Разумовский часто просил тебя остаться с ним допоздна, и ты всегда ждала, пока он уснёт, прежде чем тихо покидала палату, ставшую почти родной.

— Сергей… — тихо возражаешь ему, но он не позволяет сказать больше ни слова.

— Пожалуйста, ответь мне честно, — подняв голову и направив взгляд на тебя, попросил Сергей. — Между нами могло бы быть что-то, кроме шаблона «врач-пациент»?

И чувствуешь, как всё летит в бездну, неминуемо движется к обвалу. Сидишь напротив него на стуле и судорожно пытаешься придумать ответ, который бы не обидел пациента, ставшего самым дорогим в чёртовой клинике.

— Конечно, я бы с удовольствием стала твоим другом, — пытаешься улыбнуться, да не выходит.

— Другом, — произнёс он это слово с неким отвращением. — А если я не хотел бы быть просто другом?

— Серёж, — неловко тянешь ответ. Ты боишься его реакции, боишься признаться. И страх этот вызван отнюдь не яростью Птицы, он исходит только из жалости. Увидеть боль в его глазах, сломать с трудом налаженный контакт — последнее, чего ты хотела.

— Что, Серёж? — он внимательно смотрит прямо в твои глаза с опережающим разочарованием. — Просто скажи, ты бы смогла полюбить меня?

— У меня есть муж, Серёжа.

Его мир снова разбился.