★Anime one shots★

Двери твоей палаты всегда были крепко-накрепко заперты, чтобы ни единый посетитель или даже лишняя медсестра не посетила тебя лишь с одной целью: помутить рассудок до самого основания. Но было ли у тебя какое-то основание, никто не знал. Врачи лишь пожимали плечами: настоящая шизофреничка, возомнившая себя свитой самого дьявола. Это было достойно даже для отделения особо буйных пациентов с неизлечимыми формами душевной болезни.

Но ты не считала себя больной. Ведь всё, что ты видела и частью чего являлась сама — не просто бред или галлюцинации больного сознания. Это происходит взаправду в мире, где слишком много обыкновенных людей среди избранных, которые могут видеть истинную суть мироздания — некие свободные умы, как говорил Ницше, но был ли на самом деле твой разум свободен? Или же он был напротив пленником вечных иллюзий, боли и ужасов, происходивших с тобой посреди бела дня, совершенно не стесняясь наблюдателей?

Ты сидела на кровати, глядя в окно сквозь толстую чугунную решетку. Каждый день одна и та же картина: базар, по которому совсем недавно ты прогуливалась, сварливые бабки и непутёвые покупатели, шум машин и вечный гул, заглушающий шумы в голове. Какой же идиот догадался разместить рынок рядом с домом душевнобольных? Или же этот человек был гением?

Снова он приходит, чтобы навестить тебя — не то чтобы незваный гость, скорее — постоянный гость, с которым можно побеседовать на странные для других темы. Фёдор знает тебя очень и очень давно, он видел человека, которым ты была до своего «перелома», преобразившего разум и перевернувшего в голове всё вверх дном. Достоевский был твоим самым близким человеком, даже если сама об этом ты едва ли догадывалась: никого рядом больше не осталось. Стоило гнусным иллюзиям и шатким мыслям овладеть сознанием, как люди поспешно отвернулись от жалкой сумасшедшей, которая ничего кроме своих бредней больше-то и не осознавала. Но даже если так оно и было, бредни — это то, в чёт ты разбиралась безоговорочно превосходно, почти как искусство. Именно это всегда так сильно привлекало и интересовало Фёдора. Твоё свободный разум. Вернее, станет ли твой таковым. Сможет ли он пережить апогей болезни и саморазрушения, чтобы на руинах обыденного и ничтожного человека, склонного к мнительности и субъективизму, построить нового — сильного и с крепкой волей, подслащённой собственным мировоззрением, которое не пошатнуть.

У тебя было всего два пути: пережить всё это и стать свободной или погрязнуть в пучинах болезни.

— Что есть бог, Фёдор? — почти с порога он слышит от тебя этот вопрос уже не впервые. Твой голос звучит обыденно и не выражает каких-нибудь откровенных эмоций, словно в твоих словах в самом деле нет ничего необыкновенного и странного по-философски. Конечно, люди часто задавались и будут задаваться вопросами о Боге. Но в большей степени их всегда интересовало лишь одно: существует ли он, настоящий ли он. Фёдор был уверен, что тебя интересует совсем не это, а более глубокие и откровенные вопросы.

Но в этот раз Достоевский молчит, что совсем не характерно для него. Он не устал спорить, определённо нет, потому как каждый раз ты удивляла его всё новыми подробностями в этой своей излюбленной теме. Нечто совсем иное заставляло его молча смотреть на тебя своими лиловыми печальными глазами, в которых не было ни капли насмешки и ни грамма хитрости — так он обычно смотрел на всех, кого считал ниже. Иными словами, на всех, кроме неё — своего самого близкого и дорогого друга.

— Ты ведь знаешь, что Бога нет? — провокационно спрашиваешь вновь, но тут же отвечаешь сама: — Есть только ОН и ничего больше.

Кто такой этот «ОН», Фёдор знает не очень хорошо, но и не то чтобы плохо. Мерзковатый и неприятнейший тип, которого Достоевский никогда в глаза не видел, но это было и не нужно.

— Ты тяжело больна. А потому не видишь Бога.

Почти омерзительно чувствовать себя так под его взглядом: Фёдор смотрит с жалостью, ему действительно от всего сердца жаль тебя и особенно — твою душу. Он помнит, как ещё совсем недавно ты была обычным человеком, хотя и с большими странностями, которых не сыскать в других людях, ну а теперь-то что? Как глубоко затянули тебя цепи твоей проклятой способности видеть иные миры? Он до сих пор не был точно уверен, что это не галлюцинации, как уверяют с пеной изо рта врачи всех лучших клиник мира, в которые Достоевский возил тебя. Его выбор в итоге пал на Казань вовсе не потому что здесь обитали лучшие доктора в сфере шизофрении, он давно опустил голову, но решил держать тебя рядом, под боком. Пока продумываются планы. Планы по возращению тебя из лап ужасной способности.

— Больны те, кто видит его, — ты не задумываешься, прежде чем ответить.

— Ты ошибаешься.

Разговор снова заходит в тупик. В тишине слышны звуки оживлённой торговли за окном, но никого они по-настоящему не заботят. Каждый в маленькой комнате с белыми стенами думает о своём.

— Что ты делаешь сегодня? — оторвав наконец взгляд от окна, смотришь на Фёдора, который вдруг облегчённо вздыхает, радуясь, что разговор постепенно уходит от

животрепещущих тем.

— Собирался сходить в театр. Думаю ещё, неплохо было бы прогуляться по центру и заглянуть в лавку со сладостями. Ты хотела бы что-нибудь?

Проигнорировав последний вопрос, пренебрежительно хмуришься.

— Мм, нашел себе приятную компанию?

— Иду один.

Вдруг ты тихо рассмеялась.

— Что же за театр, коли ты идешь один?

— Видишь ли, мой самый близкий человек очень болен. Он отрицает Бога, отрицает мир и принимает только то, что дьявол есть и руководит этим миром. Хотя на самом деле, я считаю, что единственный дьявол, который есть, это тот, что у неё в голове.

Ты ужасно оскорбилась этим его жестоким словам.

— Что за бред ты несешь? У меня в голове нет никакого дьявола. Хочешь, спроси у малыша Бегемотика.

***

Длинные каблуки и короткая юбка. Розовая олимпийка и красная поманада. В кармане доллары вместо рублей.

— Эй, смотри, куда прёшь, нищебродка! — громко закричал важный господин, с силой толкнув тебя в сторону.

Маленькая скрипка с грохотом падает на бетонный пол и раскалывается пополам.

Медленно обернувшись, слегка пошатнувшись от неаккуратного столкновения, ты нагло взглянула ему прямо в глаза. Рука плавным движением вынимает из заднего кармана маленький складной ножик. Джентльмен, заметив незамысловатое действие, заметно присмирел. Но тебя было не остановить.

— Я не нищебродка, к слову, — сладко протягиваешь прямо в его лицо, ехидно улыбаясь. — Я — часть ЕГО свиты.

— Что за бред, — сквозь страх и раздражение процедил господин, всё ещё неловко косясь на нож в твоей руке. Очевидно, он очень долго взвешивал, стоит ли поднимать панику, и всё же его решение пало на простую угрозу. — Я буду звать полицию!

— Думается мне, что у меня сейчас и правда ничего нет. Так что же это получается, я бесприданница, что ли? — наигранно удивляешься, соблазнительно приложив ладошку к губам, размазывая помаду по щекам. — Ну да разве это дело-то имеет к тому, что Вы, многоуважаемый господин, назвали меня шлюхой?

— Шалавой, — мрачно поправил мужчина.

— Не важно. Оскорблять достоинство женщины на базаре, разве это где видано?

***

Тёмные тучи сгущались над Казанской набережной. Люди спешили искать укрытие от надвигающегося дождя, но ты продолжала сидеть на густой зелёной траве возле высокой мраморной лестницы, глядя как скрываются за тёмно-синими пышными облаками последние лучи солнца. Шум машин был так далеко и не мешал сосредоточиться на своих мыслях. Ты снова сбежала. Сбежала, несмотря на толстые решётки на окнах, усиленную охрану (которую притащил в больницу Фёдор, потратив на это приличную сумму не в рублях, а долларах) и жуткую головную боль, которая преследовала тебя в последние дни гораздо успешнее и интенсивнее, чем городская полиция, которая без участия Фёдора вообще вряд ли обратила внимание на твой побег из психиатрической клиники. Подумаешь, сбежавшая шизофреничка, возомнившая себя свитой дьявола! Таких психов и даже похуже по Баумана ходит полным-полно ежедневно. Кто-то поет песни голышом, кто-то рисует ужасные карикатуры, а кто-то общается с самим дьяволом. Словом, ничего нового и экстравагантного.

— Ой, Марин, я попозже перезвоню, дочка. Гроза скоро будет, спешу домой.

Оборачиваешься на громкий голос и видишь женщину, разговаривающую по телефону и одновременно спешащую в сторону дороги, ведущей к автобусной остановке. Она одета весьма просто, но не вычурно и броско, а на вид ей около пятидесяти-сорока пяти.

Сердце опасно сжимается. В голову снова лезут неприятные, непрошенные мысли, от которых по позвоночнику пробегает дикая дрожь. Ты видела это в одном из миров: эта женщина в нём была твоей матерью. Но в этом мире вы чужие люди. Какая ирония, какая насмешка!

Молишься, чтобы Фёдор не нашёл тебя слишком быстро, пока не вспоминаешь, что не веришь более в Бога. Достоевский единственный подходил в твоих глазах на эту роль, но он был всего лишь обычным человеком, пусть и с весьма жуткой способностью. Фёдору всегда удавалось отыскать тебя быстрее полиции и волонтёров, хотя он плохо знал город, который вам обоим был не родным.

— До скорого, дочка.

«Дочка…» — горько усмехаешься, глядя в затянувшееся чёрными облаками небо. Как давно ты слышала это слово? Как давно оно было обращено к тебе?

Никогда.

Хочется смеяться и плакать одновременно. Ветер усиливается, первые капли дождя падают на твои бледные руки. Действие лекарств постепенно заканчивается и блаженное чувство эйфории превращается в животрепещущую боль, которую не вывести из сердца одними медикаментами; она всегда есть и всегда будет, потому что стала частью души.

Поднимаешься на ноги, чтобы отвернуться в сторону холодеющей глади мертвенно-синей воды. В такие моменты действительно кажется, что на самом деле ты просто сошла с ума: никакого Воланда не существует, у тебя нет никого, кроме Фёдора. И даже очаровательный кот, глотающий водку, словно свежее молоко, — всего лишь часть твоей суровой злосчастной болезни, от которой нет желания излечиться. Потому что так слишком одиноко, слишком больно. Фёдор скоро уедет в Японию, да только что будет с с тобой? Снова психушка, но уже японская? Место, где все со всем соглашаются, а потом идут собирать консилиум за твоей спиной?

— Снова ты не слушаешь меня, [Имя].

Ты не вздрагиваешь, слыша знакомый голос. Он всегда был для тебя желанным и приятным, даже когда становился точкой отсчёта, после которой тебя вновь упекут за чугунную оконную решетку в палату с белыми стенами.

— Да что мне твои слова? У меня и своя голова есть, — специально выделяешь предпоследнее слово, посылая скрытый упрёк Достоевскому, который, впрочем, к нему остаётся равнодушен.

— Сегодня мы с тобой должны сходить в одно место. Ты ведь не хочешь мокнуть под дождём вечно?

Скептически относишься к его словам. Фёдор сегодня снова одет не по погоде: шапка-ушанка гордо восседает на его голове, несмотря на плюсовую температуру и лишь немного прохладный ветер. Это если не говорить ещё о дожде, который обещали ещё день назад. Но Достоевский отказывался оставлять свой головной убор дома, никак не аргументируя свою вольность: он ни за что не признался бы даже себе, почему на самом деле это делает каждый раз. Что движет его поступки? То, что ему так дорога его шапка? Или то, что её подарила ему ты в день рождения?

— И что это за место? Новая палата, Федя? — ирония в твоём голосе слишком очевидна, но ты не могла не ехидничать, потому как любая дурость однажды могла стать для тебя реальностью (если Фёдор только того захочет).

— Храм. Поставим свечку за твою душу, — тебя не удивило это заявление. — Есть вещи, которые врачи не могут исцелить, поэтому я беру тебя с собой.

Он всегда был религиозным человеком, помешанным на своих идеалах, которые считал единственно верными. Эта его черта иногда так сильно тебя раздражала, что хотелось вмазать ему пощёчину и закричать. Но ты делаешь лишь последнее.

— Я тебе собака, что ли, Феденька? — повысив голос, возмущаешься прямо ему в лицо, показывая характер. — Берёшь меня с собой? А коли я откажусь идти, а? Что ты делать-то будешь, дорогой?

Несколько секунд он тупо стоял и смотрел на тебя как баран на новые ворота, незамысловато хлопая глазками. Сначала ты подумала, что он снова неожиданно погрузился в свои рассуждения — такое не было редкостью. Но в этот раз Достоевский выглядел немного иначе. Зловеще.

— И что тебе может дать этот твой дьявол? — вдруг с холодом спросил Фёдор. — Деньги? Власть? Сверхсилу? Чёрную магию? Разве ты не жила раньше без этого? А ведь <i>мы</i> жили. Ты помнишь это?

В его глазах появилась злость. Искренняя злость, которую он не пытался скрыть от тебя. Ты видела Фёдора таким очень и очень давно. Обычно он всегда отличался снисходительностью и учтивостью, когда дело касалось тебя, но сейчас его терпению, как видно, пришёл конец. Но ты не собиралась отступать и сдаваться. Сегодня он тащит тебя в церковь ставить свечку, а завтра бросить снова в сумасшедший дом, прикрываясь благими намерениями? Нет.

— Он даёт мне спасение от одиночества, — едко выплюнула ты эти слова. — Разве ты не видишь, Федя? Раньше ты был другим, не одержимым чёртовой книгой. А теперь что с тобой стало? Ты все еще веришь в Бога? Это так смешно! Ведь сейчас ты сам идёшь по пути дьявола!

Его лицо на секунду побледнело в растерянности, но Достоесвкий быстро собрался, выдав то, чего от него услышать ты никогда не ожидала.

— Если ты хочешь иметь дело с дьяволом, то я с радостью стану им.

Он осторожно берёт тебя за руку и ведёт вдоль набережной к мосту, не обращая внимания на дождь и слабый протест в твоих глазах.

<center>***</center>

<i>— Посмотри на себя, [Имя]. Ты позоришь нашу семью. У тебя нет прекрасной внешности, как у твоей сестры, но разве нельзя хотя бы использовать косметику? Мы с отцом каждый месяц даём тебе две тысячи долларов, так почему же нельзя привести себя в порядок? Кто посмотрит на тебя такую?</i>

— Я тебя ненавижу, — стоя перед зеркалом шепчешь ты, вновь провернув хитрую уловку с медикаментами: уже несколько дней ты не принимала лекарства, ухитряясь избавиться от них таким образом, что доселе никто об этом чёрном деле ещё не догадался. Даже Фёдор. Он, как видно, был озадачен твоим поведением, несвойственным «овощу», которым ты должна была стать после фенобарбитала и других угнетающих средств.

- Малышке [Имя] снова одиноко?

Огромный чёрный кот с длинными усами сидел на подоконнике с бутылкой водки и смотрел своими хитрющими глазами прямо в твою душу. ты не заметила его присутствия, а потому вздрогнула, но стоило только повернуть голову и узнать старого приятеля, как всё встало на свои места.

***

— Будем знакомы — Иван Гончаров. Мы с Фёдором Михайловичем недавно познакомились, но уже прекрасно ладим. Надеюсь, мы поладим и с Вами, [Имя Отчество].

Мужчина добродушно улыбается, но есть нечто странное в его улыбке, как будто она нарисованная, ненастоящая. Уж ты-то много смыслила в этом: собственные эмоции под действием сильных препаратов были схожими если не абсолютно идентичными.

Молчишь, недоверчиво глядя в сторону незваного гостя. Сегодня Фёдор не пришёл. Вместо него явился какой-то странный человек с перевязанной головой и целой коробкой отличного дорогого японского чая. Ты бы подумала, что он — какой-то шпион или агент больницы, подосланный к тебе в очередной раз, чтобы втереться в доверие, но краем сознания слишком хорошо осознавала, что никто такой ерундой заниматься больше не станет: не настолько уж ты важный пациент. К тому же, прошлая встреча с подобным экземпляром закончилась для него плачевно: ты запустила в него портрет своей матери, который долгое время стоял в палате на окне, мозоля глаза. Бедняга едва уклонился, но более в твои владения соваться не рисковал, видимо решив, что дело это безнадёжное.

— Почему ты молчишь? Ты такая милая девушка! Фёдор много рассказывал о тебе, и я надеялся пообщаться поближе так долго! — Иван кажется обиженным, но как будто даже по-настоящему, хотя ты не была уверена до конца.

— Вот и иди поболтай со своим Федором, понял? — вдруг напыщенно и сердито отвечаешь ему, продолжая с важным видом сидеть на кровати, как будто ничего вокруг тебя в тот момент не интересовало. — Если он тебя подослал ко мне, можешь проваливать. Я не нуждаюсь в новых знакомых.

— Так отчего же, милейшая?

— Послушай сюда, милейший. Этот твой Фёдор запер меня в психушке и обращается как с собакой. А теперь подсылает своих подхалимов. Зачем же? У меня теперь и без всяких клоунов хватает общения.

— Быть не может! Фёдор говорил, что Вы совсем…

— Я не одинока! — чересчур резко отвечаешь ты, чувствуя, как злость грозиться вырваться наружу. Снова эти упрёки Фёдора! Снова его глупые слова об одиночестве! Если он так сильно боялся, что ты чувствуешь себя покинутой и одинокой, то почему не пришёл сам? Зачем посылает своих крайне подозрительных знакомых? — Я много раз говорила, что больше не одинока, — продолжаешь чуть спокойнее, вздохнув полной грудью. — Хотя это определённо не Ваше дело, господин Иван Гончаров.

И вот Иван уходит ни с чем. Найти с тобой общий язык — не самое простое дело. По пути к выходу его провожают тяжёлые взгляды медсестёр и врачей, которые хорошо знакомы с твоим сварливым характером. Им жаль и наплевать в одно и то же время. Жаль, потому как такой изысканный и состоятельный человек как Фёдор обратил внимание на неизлечимо душевно больную из всех людей в городе, в мире, во Вселенной. И наплевать, потому как все они давным-давно знали, чем закончится это дело: твой организм слабел с каждым днём, а галлюцинации и иллюзии только ухудшались и учащались. Определённо не положительная динамика.

***

<i>— Зачем ты сделала это? — с поразительным спокойствием, от которого хочется блевать, спрашивает Достоевский.

— Я их всех ненавижу. Они унижали меня, называли уродкой. Постоянно говорили, что я позорю их семью.

— И поэтому ты сожгла дом и всех, кто в нём был? — ни нотки упрёка нет в его размеренном голосе. Он разговаривает с тобой, как с маленьким несмышлёным ребёнком, который напортачил всего лишь самую малость.

— Это сделала не я. Фагот наколдовал спички и бензин, а Бегемот устроил пожар.

— Если они — свита самого дьявола, на кой им спички и бензин?

Его глаза хитро прищуриваются.

— Ты шутишь, Фёдор? — вдруг ты звонко рассмеялась прямо ему в лицо. — Без этого было бы слишком скучно! А Воланд не любит скуку!</i>

***

Он берёт твою руку в свою и осторожно целует с немым благоговением. Движения Достоевского всегда отличаются плавностью и лёгкостью, на них приятно смотреть и приятно их ощущать.

— Завтра мы уезжаем в Японию.

Ничего не говоришь в ответ. И это его тревожит. Твоя повернутая в сторону голова и нежелание отвечать бьют Фёдора в самое сердце.

— Я думал, компания Ивана тебе придётся по душе. Почему ты выгнала его?

— Ты что, хотел оставить меня с ним? — слегка обиженно возмущаешься ты, не поворачиваясь к Фёдору лицом.

Теперь молчит он. И по этому молчанию ты сразу понимаешь, что да: он собирался поступить именно так. Но ты вновь разрушила его планы. Фёдор о такой вероятности, конечно же, догадывался.

— Выгнала, потому что странный он. Всё время улыбается, а в душе — пусто настолько, что слышно звон, будто колотят половником по кастрюле.

Молчание затягивается, разводя между вами небывалое напряжения. Спокойствие, которое ты всегда получала от Достоевского, начинало постепенно таять, как будто от этого очень своеобразного и скрытного человека начинало веять чем-то другим, незнакомым и неродным.

— В Японии тебе будет непросто, — этими словами Фёдор словно специально усугубляет ситуацию, начиная неизбежный разговор, который ты давно предчувствовала. Конечно, ты всегда злилась на Фёдора за то, что запер тебя в четырёх стенах, но, по крайней мере, он всегда находился рядом и исправно навещал тебя каждый день, порою даже не единожды. Ты чувствовала его покровительство, его благосклонность. Но что теперь? Он решил перебросить ответственность на какого-то одинаково сумасшедшего с тобою — на Гончарова, которого ты знала всего лишь один день и не спешила принимать в свой маленький круг друзей и приятелей.

Если бы Фёдор уехал, продолжила ли бы ты сбегать их психбольницы? Зная, что он не придёт, чтобы найти тебя?

— Долго придумывал отговорку? Ты сейчас очень глупо выглядишь, Федя. Скажи, что ты просто устал возиться со мной.

— Я не устал, — немного уязвлённо отвечает Фёдор, отводя взгляд впервые за долгое время вашего знакомства. В тот момент ты думаешь, что это признак твоей правоты, но даже не догадываешься, а поймёшь потом, что дело совсем в ином. Более глубокое и непонятное чувство для Достоевского. Ты — единственный человек, к которому он испытывает подобное. Поэтому в его мыслях не витает больше ничего, кроме как помочь тебе. Это даже не обычное «постараться», нет, он уверен, что поможет тебе обязательно, сделав подсознательно главной целью своего существования твоё спасение, не признавая того даже для себя, а особенно для других, открыто.

— Ну-ну. Оттого и приходишь сюда вечерами полусонный и с затяжной усталостью в глазах?

— Я привёз тебе вещи. Те, что остались, — переводит тему Фёдор, не пытаясь замаскировать свое огорчение. Он действительно разочарован тем, что ты думаешь о нем не то, что есть на самом деле, но не смеет возражать — плохая привычка в общении с душевнобольными.

— Можешь выбросить, иначе попрошу Бегемота сжечь и их.

— Разве коты огня не боятся?

— Так он ведь не обыкновенный кот, — вдруг непроизвольно улыбаешься, вспоминая своего приятеля, посещающего тебя так же регулярно, как и Фёдор, если не чаще.

За своим смехом скрываешь волнение. Переезд в Японию действительно не казался тебе простым.

***

Всё вокруг потеряло смысл. Всё исчезло. Только теперь, когда всё закончилось, ты поняла, насколько на самом деле была больна и насколько эта болезнь стала частью тебя, которую никто и никогда не должен был отнимать. Но ОН отнял. Ты сама позволила ему это. Сама просила об этом, утверждая, что ничего не изменится в худшую сторону. Где-то в глубине души ты надеялась, что всё встанет на свои места, и оно действительно встало, но не так, как ты хотела, совсем не так. По-иному, по-грязному, беспричинно и бесследственно.

Одиночество заполнило всю твою душу. Нет больше никакого дьявола. Нет и Бегемотика, не осталось никого. Даже Фёдора, от которого ты отреклась сама, болезненно отреклась и с большим трудом, да только вот не подгадала последствий. Теперь никаких больше иллюзий. Теперь никакого больше бала у сатаны. А рукописи, оказывается, хорошо горят, если правильно их поджигать: не огнём, не бензином, а иссохшим пламенем одинокой души, которой в мире больше ничего и не нужно, кроме тепла и привязанности. Только вот ничего вокруг больше нет.

Дазай что-то говорит тебе, но ты не слушаешь. Значок детективного агентства красуется на груди, и от этого кажется, будто кожа горит предательством. Знак позора, знак нелюбви и отказа от самого дорогого. Его способность действительно избавила тебя от всего: от страданий, от связи с миром и от желания жить дальше. Что делать пустому одинокому человеку? Новые связи внезапно перестали интересовать тебя. Хотя… интересовали ли когда-то?

Только сейчас ты можешь осознать, насколько бредовыми были твои действия, твои мысли и твоя жизнь.

— Почему он не убил меня? — пустыми глазами глядя перед собой спрашиваешь никого и всех одновременно.

Дазай хмурится. Он не хочет говорить правду, но и солгать просто так не может.

— Он любит тебя, — тихо говорит Осаму, не смотря тебе в глаза. Ему самому не очень понятны чувства Фёдора, ведь сам он толком никогда и не любил.

— Теперь я понимаю, что дьяволом был вовсе не Воланд, — вдруг затравленно говоришь ты, вспомнив давние слова Фёдора. — Достоевский и правда выполнил своё обещание. Он стал дьяволом сам.

Ты больше не называешь его Федей или Феденькой, только по фамилии, как всегда делали чужие люди, особенно в Японии с этими её особо уважительными закидонами. Твой самый дорогой человек медленно погружался в бездну, это было очевидно и неизбежно. Он не отказался от своей идеи, даже когда ты оказалась исцелена. Идеалы и слепые уверования были для него выше и ценнее, теперь это стало понятно. Душа чернела, отрывалась от тела и потихоньку исчезала, оставляя после себя пустое демоническое тело, слепо следующее каким-то идиотским планам. Кто же на самом деле был из них умалишённым?

Он носил в себе уродливые фантазии по спасению мира, а ты — страдания и боль. Вы оба натворили столько ошибок, столько раз повернули не туда, и ты не знала, подарит ли этот мир когда-нибудь покой и умиротворение. Кого просить об этом?

Фёдор больше не носит шапку-ушанку. Он вернул тебе её одинокой посылкой на следующий день после твоего ухода в Агентство. Отказался от тебя. Чтобы не было слишком больно, чтобы не свернуть со своего пути. Ты думала, что Достоевский не пощадит тебя, расправиться как и со всеми до и после этого случая. Но он даже не подумал о твоей смерти, он никогда этого не хотел и лишь подтвердил твои догадки в очередной раз. Если ты хотела идти дальше без него, если ты хотела стать его врагом — никакая из этих причин не заслуживает клейма смерти.

Потому что пока ты жива, ты ещё сможешь вернуться. Вернуть ему его любимый головной убор.

Единственная православная церковь. Дазай нашел ее для тебя. Ты так боялась. Ты так сильно боялась. Ты больше не хотела видеть вокруг себя демонов. Ты не хотела такой участи для Фёдора. Ради него ты готова была признать Бога. Лишь бы он помог твоему возлюбленному.

— Я хочу побыть одна.

Осаму послушно уходит. Встаёшь на колени, глубоко опустив голову перед иконой Спасителя.

«Отче наш, Иже еси на небесех…»

Чувствуешь, как мурашки пробегают по коже, а язык предательски заплетается. Но продолжаешь. Ты будешь умолять Бога спасти Фёдора, потому что это единственное, во что он теперь ещё верит.

«Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли».

Чувствуешь сзади чьё-то присутствие. Размеренные тихие шаги. Знакомая аура. Он здесь. Но слышит ли он тебя? Он тебя так давно не слушал по-настоящему! Шапка-ушанка прижата к твоей груди.

«и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки».

Из твоих глаз непроизвольно льются слёзы. Ты так много хочешь ему сказать. Так много не высказано между вами. Но последнее слово нужно сказать, и его всегда сказать тяжелее всего. Множество голосов плачут и кричат в твоей голове, умоляя обернуться и обнять его. Надеть снова шапку-ушанку на его голову и наконец поцеловать.

«Аминь».

Громко вздыхаешь.

Выстрел разбивает тишину зала. Белая шапка-ушанка пропитывается кровью в считанные секунды.

Дазай бросает пистолет на пол, поклявшись мысленно себе, что это его последнее убийство в жизни.