Открой глаза

Недавно Руби задала мне вопрос, не звонил ли мне Малкольм? Мол, он вернулся в город. Я задала ей встречный вопрос: откуда она вообще знает, что Малкольм здесь. Я не помню, чтобы поднимала эту тему с ней. Точно нет.

В ответ, Руби, не долго размышляя, по-дружески хлопнула меня по плечу с широкой улыбкой и проверещала, что просто где-то слышала. Что мол он давно обещал вернуться. И логично то, что он это сделал. Вот и весь разговор. Затем Руби скрылась за грузовой машиной, привезшей нам в школу новые парты. Пообещала писать мне новогодних на каникулах и часто болтать по телефону.

Она не выудила от меня ответа на свой вопрос, а я, в свою очередь, так и не узнала, откуда она вообще знает про возвращение Малкольма.

— Ну что, пошли домой? — Анна схватилась за локоть брата, вновь создавая иллюзию для всех окружающих, что между ними точно куда более глубокая связь, нежели просто родственная связь. Мол кузены и не на такое способны. Анна решила не обращать на это внимание.

— Сегодня скажу ему, что последняя ниточка оборвалась, и пусть забудет меня, — распустив волосы, я услышала короткий звон уведомления.

— Забудет как страшный сон, — добавила с ухмылкой Анна, тоже услышав звон входящего смс. Достаю телефон и читаю новое смс. Это был Малкольм. И судя по моему выражению лица, Анна в доли секунды поняла, кто мне пишет.

«Сюрприз» — было написано там.

— Сюрприз? — срывается с губ. — Что за сюрприз еще? — я поднимаю голову, и чьи-то холодные пальцы оказываются у меня на глазах. Первое, что мне пришло в голову — это слова отца про маньяков, которые орудуют ночами, хотя была сейчас середина дня. Нет, точно не маньяк.

Сбрасываю руки предполагаемого маньяка со своего лица и встречаюсь взглядом с ярко-зелеными глазами с коричневым пигментом, позабыла которые я очень давно. За время, что мы с ним не виделись, он возмужал, прибавил в себе и нарастил мышцы. Не выглядело таким стройным, как прежде. Смотря сейчас на него, я не видела перед собой человека, выгоняющего из себя депрессию в течение многих месяцев. Это была причина, ко которой он якобы уехал. Жил у своего дяди. Чем он занимался все это время вдали от дома на самом деле - я не знала и даже знать не очень-то и хотелось.

— Здравствуй, Малкольм, — в рамках культуры выдавила улыбку. Сделать это пришлось потому, что перед самым его отъездом у него умер отец.

— Привет, Вивиан, — улыбка не сходила с его лица парня. На русые косматые волосы падал снег, а под левым глазом виднелся желтый синяк - с него явно прошло больше нескольких дней.

— Что с глазом?  — поинтересовалась я.

— Да так, это не важно, — Малкольм попытался взять меня за руку, но успел лишь коснуться моего кольца. — Ты это... не переживай за меня.

— Не переживаю, — приглушенно проговорила я, не желая затягивать с главной проблемой последних дней, и покончить наконец с этой историей.

Малкольм с интересом разглядывал меня, склонив голову набок, и завиднелась тату на его шее - острые пересекающиеся узоры. Я так и не разгадала, что именно там было набито. В нашу последнюю встречу этой татуировки не было.

— Слушай, давай поставим точку? — заручившись поддержкой Анны и Бена, стоящих за моей спиной, смело сказала я.

Брови Малкольма дернулись, глаза стали искать подтверждения подлинности моих слов на моем лице.

— Как это? — засунул руки в карманы куртки, прищурившись и шмыгнув носом дважды.

— Между нами были когда-то отношения, но ведь этому давно пришел конец, — я провела пальцем под носом, тоже шмыгнув. Было холодно. — Да и любви между нами никакой не было. Ты же знаешь, — хотелось положить руку ему на плечо, сжать и пожелать удачной жизни без меня, но я не сделала этого. Любое касание Малкольм мог расценить как жест любви. Я его знала. И вряд ли он изменился за это время.

— А что же тогда было?

— Назови это как хочешь, Малкольм. Но у тебя никогда не было ко мне большего, чем симпатии. Ровно также, как и у меня к тебе. Извини, но это суровая правда. Прими это.

Малкольм брезгливо улыбался. Так, словно я его родители его никогда не любили. Улыбка эта меня пугала. Мне казалось, придется вызывать копов, когда Малкольм попытается в мгновение ока вонзить огромный нож мне в грудь. А улыбка эта, по-прежнему, так и будет висеть на его белоснежном лице. Именно такого мнения я об этом человеке. Он совсем небезопасен.

— Я хочу назвать это любовью, — он вытащил руки из карманов куртки и переместил их в задние карманы джинсов. — И только так.

— Уходи, Малкольм. Иначе мне придется тебе напомнить о том, что я однажды нашла у тебя, — я знала, что ступаю на опасную территорию, но мне нужно было выдать хотя бы один веский аргумент, почему я не хочу иметь с ним дела.

Малкольм прожигал меня глазами. В его глазах распалялась ненависть ко мне, отвращение, ревность и негодование. Он не был согласен с таким исходом.

— У тебя кто-то есть? — Малкольм посмотрел мне за спину, обратившись к Анне и Бену. — Ведь вы ее друзья, да? Вы должны знать о подобном. — Он указал на них пальцем. — Расскажите мне.

— Успокойся, мы оба знали, что все прекратилось еще в тот день, когда ты уехал, — на этом я решила закончить. Мне было больше нечего ему сказать. Я дошла к Анне и Бену, ждущие меня около сетки, отделявшая школьный двор от футбольного поля. Я была готова двигаться дальше. Как физически, — мы направлялись домой, — так и в плане самой жизни. Закрыть перед прошлым дверь, и мчаться навстречу новому, более счастливому будущему.

— Ты не знаешь, что говоришь, Виви! — кричит он мне в спину. Я ответила не оборачиваясь:

— Я знаю, что говорю. И знаю, что чувствую. И прямо сейчас я чувствую, что мне неприятно с тобой разговаривать, — напоследок я заглянула ему в глаза, когда мы достигли конца заградительной сетки. Я пожелала ему всего хорошего. Ничего плохого он не заслуживал, но ложь и прожигательный образ жизни не для меня. Малкольм показал себя действительно хорошим и заботливым парнем сначала, и действительно, я питала к нему симпатию, но рано или поздно любая маска ломается, а истина всплывает наверх, как резиновый мячик в воде. И жизнь нашу равно или поздно покидает то, что не подходит сердцу.

— До скорой, Вивиан, — выпалит Малкольм, когда мы были уже довольно далеко. Но недостаточно - я могла слышать его. И что-то изменилось в его голосе. Словно он был в чем-то уверен, что-то знал. Или, наоборот, думал над чем-то. — А встретимся, я надеюсь, очень скоро.

Мои вечера уже третий день подряд как два капли воды одинаковы: думаю о недуге Бена, затем, что наконец избавилась от человека, доставлявший мне море негатив и дурных снов, а в заключение о подруге, отношения с которой изуродовались до неузнаваемости. Я не узнавала Руби. Она стала вести себя странно. Думаю, она просто обижена на меня за то, что в моей жизни появился Бен. Но я никогда не отказывалась от нее в пользу Бена. Руби все еще мне важна.

Звоню маме, чтобы хоть как-то немного вернуться в привычную, рутинную среду. Хватит с меня пока что интриг и новых, спонтанных поворотов судьбы. Предпочитаю стабильность.

— Привет, доченька, — выпаливает она, когда скайп выводит ее лицо на весь экран.

— Привет, — стараюсь показаться ничем не огорченной, иначе она позвонит папе и скажет, что он плохо следит за своими детьми. Она никогда не упускает шанса уколоть отца.

— Как твои дела? Как дела с твоим новым парнем? Надеюсь, он хороший?

Мама так широко улыбается, что розовая помада отпечатывается на ее идеальных, белых зубах.

— Более чем, — поднимаю одну ногу на кровать, заправляя выбившийся из пучка локон волос за ухо.

— Не ври своей родной матери, — с фальшивой строгостью требует она, улыбаясь глазами. — Мне правда важно, с кем проводит время моя любимая доченька.

А лучше бы было интересно, грустит ли любимая доченька по маме после ее побега из дома посреди летней, ветреной ночи. Ночью, в середине июня, мама в очередной рад поругалась с отцом, высказывая ему все недовольства. Впопыхах побросала свои шмотья в чемодан, набрала своему смазливому хахалю и умчалась. Перед глазами до сих пор стоят две красные фары, становящиеся все меньше и меньше, пока черный мерседес не свернул за угол соседней улицы.

— Можешь не волноваться, — поднимаю глаза над фронтальной камерой ноутбука и вижу отца, стоящего в дверях. Он кивнул мне, мягкой так улыбнувшись. Плечом опираясь на приоткрытую дверь.

Опускаю вновь глаза на маму.

— Что ты там увидела? Приведение что-ли? — звонко смеется. — Или этой твой парень там?

— Мам, нет никакого парня. .

— Я шучу! — говорит она, целуя в губы только что вернувшегося домой мужа. Это было крайне неприятное зрелище. Чмокающий, липкий звук отпечатался в ушных перепонках. Черт, а ведь папа стоит в дверях и все слышит. Надеюсь, он подумал, что это звук чего-то совсем другого.

Губы матери целуют этого мужчину каждый день. Она счастлива, купается в брендах и ездит каждый год отдыхать на лечебные источники, а губы отца только и соприкасаются с кружкой кофе по утрам, да и иногда с макушкой Теодора.

— Устрою тебе на праздники подарок, — говорит мама, сосредотачиваясь снова на камере. 

— Подарок? — я смотрю на дверь, но отца там уже нет. Ему стало больно находится тут?

— И на этот раз не открытка с деньгами, — мама выглядит оживленной. — И точно не подарок, который можно потрогать. Точнее, потрогать можно! — хохочет. — Но это будет тебе намного приятнее щупать, чем жемчужные бусы, которые я тебе прислала в прошлом году. Помнишь?

Интересно, что на этот раз придумала моя творческая мать. Она у нас дизайнер одежды. В ее жизни одежда всегда на первом месте. И когда не смогла состояться как знаменитый дизайнер, стала, видимо, маниакально скупать все бренды, жертвуя всем, что было ради этого.

— А теперь маме пора спать, — она вздыхает, когда заканчивает меня расспрашивать о том, о чем мне совсем не интересно говорить. — Завтра на работе придушат, если не явлюсь в точно назначенное время, — кладет руки себе на шею, имитируя удушение. — До завтра, моя дорогая.

— До завтра, мам, — я была готова хлопнуть крышкой ноутбука, но вспоминаю, что было с ним, когда Теодор однажды поступил подобным образом, и прихожу к мысли, что лучше закрыть ноутбук аккуратно. Безо всякой грубости.

Мама еще несколько секунд вглядывается на панель инструментов, вероятно, в поисках кнопку, отвечающая за завершение звонка, и вскоре связь разрывается. На экране остается лишь время, что мы говорили и счастливое лицо матери в окошке фото профиля.

— Что сказала? — папа снова, как приведение, оказывается у двери. Заходит, кладет смятую газету на трельяж и садится рядом, выискивая на моей физиономии следы печали.

— Сказала, что сделает мне подарок на новогодние каникулы, — давлю пальцем на крышку ноутбука, смертельно медленно его закрывая. Поднимаю губы в улыбке.

— И все? — обнимает меня слегка за плечи. От него пахнет ванилином и кладовой, где у нас хранятся новогодние игрушки и ненужные вещи.

— По мелочи, — на выдохе отвечаю я. — О Бене спросила. Говорит, что волнуются за него, — в этот момент одариваю отца многозначительным, взглядом, как бы давая понять, что для меня это очень смешно звучит. Уж не знаю, как для него.

— Сказала о том, что твой парень слеп?

— Пап, это не важно, — убираю ноутбук в сторону и встаю с кровати. Рука отца поднимается с моего плеча, и он робко кладет ее рядом с собой.

— Важно, дочь, — настаивает он.

— Не важно, пап, — настаиваю еще сильнее я.

Отец вздыхает, пригладив темную щетину на лице, задержавшись в ней пальцами. И затем тоже встает, отталкиваясь от своих колен.

— Разве не понятно? — я сажусь на рабочий стол, но не всем своим весом, сложив руки на груди. — Недуг Бена не значит ничего. Важна только любовь между людьми. Кому как ни тебе знать, что это самое главное, — имею в виду, что он любил маму несмотря ни на что. Выполнял все ее прихоти, хотя считал это расточительством, и даже работал больше, чем нужно было, чтобы и у детей его было все, что им нужно. Не только у жены. Он никогда не поставил бы детей на ступень ниже. Только не наш отец. — Прости. — Я осознала, что взболтнула лишнего. Не стоит ковырять еще не зажившие раны.

Отец грустно ухмыляется, подходит ко мне и приглаживает мои волосы рукой, с любовью целуя в лоб. Выходит за дверь, желая спокойной  ночи, и я остаюсь в полной тишине. Смотрю на свою ладонь. «Вивиан Блэр». Это Бен решил потренироваться сегодня в навыках письма на моих частях тела. Было весело.

Единственное, что меня радовала перед тем, как взобраться на одинокую свою постель и уснуть объятиях прохладного одеяла, так это то, что вся неразбериха с Малкольмом завершена.

* * *

— Тебе какое мороженое?  — Анна протягивает пару купюр продавцу, а потом самостоятельно идет открывать морозильник с замороженными разнообразными лакомствами.

— Мороженое зимой? — подивилась я.

— А какая разница? Вкусное и зимой вкусное.

— Отморожу себе мозг, так что лучше откажусь, спасибо, — прислоняюсь головой к плечу Бена.

Анна купила два мороженого. Для себя и для своего брата. А меня заставила взять горячий шоколад с ароматом лесным орехов, чтобы рот мой был занят хоть чем-то, кроме болтовни, как она мне сказала, вручая мне стаканчик.

— Мороженое с кофе очень вкусно, знаешь? — Анна слизала с нижней губы крупинку шоколада, указывая на мой кофе. — Зря ты не взяла мороженое, — откусывает огромный кусок, маршируя как солдат на марше. С каждым шагом длинные волосы Анны подпрыгивали вверх. Черные, волнистые волосы напоминали уголь антрацита.

— Тогда попробую, — опустила руку Бена чуть ниже и украла немного мороженого у него. Зубы неприятно заболели, потревожив нервы. Это и вправду было вкусно. Приятный ванильный привкус, лежал за языке аж до конца первого урока. До начала урока физкультуры.

Я была уверена, что идти на урок физкультуры мне не придется, но у мистера Дункана, учителя физры, было другое видение моего сегодняшнего визита на его урок. В моем шкафчике всегда лежала форма, даже если и не была нужна, но сегодня был один из тех дней, когда настало ее время. Мистер Дункан сначала мягко попросил меня переодеться и принять участие в беге и волейболе, а когда я вежливо придумала массу оправданий, он попросил настойчивее. Мне не хотелось рисковать своим аттестатом, поэтому я сделала то, о чем меня просили. И уже к началу урока я стояла в центре скрипучего паркете в спортивном желто-фиолетовом костюме. Это было не так ужасно, пока не началась игра в волейбол. Я хотела исчезнуть. И потому, когда мистер Дункан скрылся у себя в кабинете, чтобы ответить на звонок, я рухнула на скамейку.

— Ты такая секси в этой форме, — Анна садится рядом, играя бровями и хихикая. Я толкаю ее в плечо, вытирая пол с ложбинки и ухмыляясь. Бен сидел около Анны, не около меня.

— Сколько до конца урока?

Анна смотрит на время. И оповещает, что прошла только половина. Я страдальчески вздохнула, кладя ладони на потное лицо.

— А давай тайно сбежим? — предлагает Анна. Я отлипаю руки от лица и смотрю на нее — она говорит серьезно. Я никогда не сбегала с уроков.

— Не наставляй ее на путь неправедный, — щебечет Бен, обращаясь к Анне. Улыбается и смотрит перед собой со сложенными на коленях локтями. Его улыбка светилась как свет тысячи звезд. А с этими своими темными очками мог легко сойти за звезду, которая скрывается от фанатов. Бен был поистине красивым парнем. Недавно даже вполуха услышала, как между собой шептались девочки у шкафчиков. «Я слышала, что незрячие отличные любовники. Они куда сильнее чувствует девушку!», а другая добавляет: «Ну, с таким красавчиком можно и наплевать на одну жаркую ночку на его слепоту. Я бы не отказалась». Затем коллективный хохот.

— Ничего не будет, — уверяла Анна, схватив меня за руку и оглядывавшись в поисках препода.

— Анна, — попросил Бен. Кажется, он был против, чтобы я вот так убегала с уроков. Но не успел он высказать свои претензии, как Анна сгребла и его локоть, уволакивая в раздевалку. Там она раздобыла нашу одежду и куртку и мы ринулись к двустворчатым железным дверям, ведущие во двор школы. Достаточно было только открыть дверь ключом, который вечно бывает в замочной скважине.

— Мы на улице? — спрашивает Бен, видимо, ощутив пронзающий тело холод. Улица слепила глаза. Снега было уже не так много, но из-за солнца все мерцало. Воздух был влажным.

— На улице, — приподнимаюсь на цыпочках и оставляю на щеке Бена чувственный поцелуй. Он кладет руку мне на талию, и шепчет на ухо:

— Я почему всегда в щеку?

Бен берет меня за руку и мы движемся вдоль голых деревьев. Подальше от школы. Здесь нас могут засечь. Нужно выждать окончания урока.

— Потому что поцелуи в щеку я всегда считала чем-то более интимным, — призналась я.

— Более интимным?  — Бен кривит улыбкой, поворачивая голову ко мне. — И почему же?

— Интимно — не всегда означает пошлость, — объясняю я, приглаживая пальцем серебряное кольцо Бена. Слышу, как огромные двери, через которые мы вышли на улицу, загремели. И мы прибавили ходу, покидая территорию школы.

— Ладно. Но почему ты считаешь это более интимным? — не унимался Бен.

— Не знаю, — я подумала. — Потому что этот жест любви на грани вымирания. Но я считаю, что поцелуй в щеку говорит о большем, чем поцелуй в губы. В нем больше смысла. Нет?

Бен улыбаясь пожал плечами, но я знала, что он считает точно так же. Но все же, он поцеловал меня именно в губы. Нежно и так медленно.

— А что за кольцо на пальце? — я провела пальцем по кольцу, которое заметила впервые в тот день, когда мы нечаянно столкнулись губами неподалеку от дома. — Подарок или что?

— Ты точно хочешь знать страшную историю, как твой возлюбленный был однажды женат? — спросила Анна, шагая рядом с нами.

— Что? — рассмеялась я. — И когда это ты успел обзавестись женой? Тебе всего восемнадцать.

— Да хоть в прошлом месяце, — расчищая под ногами снег, говорит он, почти не улыбаясь. — Это вполне себе возможно.

— Заткнись, пока я не поверила тебе, — мы обменялись с Анной смешливыми взглядами. — И тогда тебе придется идти до дома со своей женой.

Я не ревновала. Ничуть. Я понимала, что это просто глупая шутка, но будь мы на десять лет старше, и окажись он взрослым мужчиной, от которого подобные шутки звучали бы куда более настораживающими, единственное, чего я хотела бы — это просто узнать правду в чистом виде, какая бы горькая не была она. Сколько боли принесло молчание. Никак не меньше, чем ложь или предательство. Молчание рушит судьбы.

— Ревнуешь?

— Да, — я остановилась под огромной елью, с которой опадали капельки бывшего снега. — Приведёшь своих детей в следующий раз к нам в гости? Познакомишь. — Смеюсь, потянув за еловую ветвь, и на нас посыпался град из снега и тяжелых капель. По очкам Бена прокатилось парочку. Я смахнула их пальцем, будто бы это поможет эту видеть лучше.

— Заткнись, — Бен кладет обе руки мне на затылок, целуя как в последний раз. В стены школы мы больше не вернулись. Оставшиеся три часа до окончания занятий, мы дурачились как могли: бросались друг в другу снежками, что почти не попадали в меня, ведь для этого нужно видеть, задерживали на спор дыхание, играли в прятки и даже в салочки, где сжульничать ему Бену невозможно. Мы были похожи на детей. Но иногда всем нам нужно дать себе быть детьми, чтобы почувствовать себя чуточку счастливее, верно?

Анны с нами не было - она ушла на уроки. И обещала прикрыть меня, сказав, что я проводила Бена до дома.

Бен признался мне в удивительном. Говорит, что у него раньше были глаза темно-серого цвета, но из-за некоторых осложнений, зрачок приобрел более бледный цвет. Цвет глаз, завороживший меня первых секунд.  Как только я заглянула в них. В эти два глаза, навсегда лишенные всех красок. Бен заслуживал моей любви. Я была в этом уверена с самого начала, и уверена сейчас. Он тот, для кого я хранила ключ от своего сердца. И если я ошибусь, значит совсем не разбираюсь в любви. Так тому и быть.

— Надеюсь, что однажды увижу тебя во сне, — ласково произнес Бен своим глубоким голосом, когда мы лежали на снегу, расталкивая его своим теплом.

— Почаще вспоминай, как я выгляжу, чтобы ты никогда не обознался, — прошептала, заглянув в потушенный экран своего телефона. Я щелкнула нас пару раз вместе. Бен был не против. — Я тебе рассказывала, помнишь?

— Помню. Но боюсь, это не совсем ты.

Простодушная улыбка Бена просто не может оставить меня равнодушной. Она напоминала мне, что я влюблена в правильного парня. И не хочу видеть рядом с собой никого другого. Может показаться, что я влюбилась в его улыбку, но нет, я влюбилась в то, что так ярко в ней теплилось.

— Я пытался представить тебя, но не могу, — Бен выдохнул пар в воздух. — Не идет картинка.

— Совсем ничего? — я повернулась набок, исследуя его черты и профиль лица.

— Я вижу только светлые вспышки, когда стараюсь представить твое лицо, — он что-то показывает в воздухе, пытаясь растолковать. — Но лица никакого не вижу. Только это.

Это было досадно. Моя внешность так далека от Бена. Он может тронуть меня, но не увидеть. Никогда.

— Ну, ты хотя бы можешь слышать мой голос и можешь чувствовать меня, — я обхватила его запястье, сжав посильнее. Этим жестом я хотела обеспечить ему крепкую почву. Уверить в том, что я рядом. И постараюсь быть всегда. — Этого у тебя никто не отберет.

— Я надеюсь на это, — с опасением прошептал он и тоже повернулся набок. Мы были лицом к лицу. Бен нащупал мою ладонь и крепко сжал. Моя рука всегда будет сопровождать его, будет маяком в ночи, если уж я решила, что хочу быть с этим человеком. Уж такая у нас судьба, ничего не поделаешь. В его ситуации судьба неизменна.

— Я пока что никуда не собираюсь уходить, — сказала я, пытаясь внести позитива. Впервые я задумалась о серьезном будущем с незрячим человеком. Прежде, я только давала себе отчет лишь в том, что люблю его. Но никогда не задумывалась о семейной, долгой и счастливой жизни с ним. Но то, что меня не вводило это в ступор и растерянность, было явно хорошим сигналом. Я была согласна на такую жизнь. На такую жизнь с Беном.

— Приятно знать, что полюбил я тебя точно не за внешность, — довольный собой произнес Бен, смеясь и уже собираясь встать с земли. —Мне нравится девушка, внешность которой всегда будет тайной. Так или иначе. Я прямо герой трагической мелодрамы! — Пожимает плечами.

— Романтизируешь слепоту, да? — последовав его примеру и напрягла пресс и села на земле.

— Эй, чертовы предатели, — кричит из далека Анна, а затем на нас обрушивается целая тонна снега. Снег летел в нос и глаза. Бен рассмеялся, боронясь снежной атаки. Я ровно так же.  — Бросили меня среди потных учеников старшей школы, а сами отдыхаете тут как на курорте?

— Мы только ждали тебя, — говорит Бен, откашливаясь и наконец поднимаясь на ноги.

— Вот только без вранья, ладно? — хитрящим взглядом смотрит она. — Я видела вас через окошко. Как вы тут скучно проводило время, — Анна стукает Бена в плечо, а потом и меня.

Снег вокруг стал бледно-голубым, а это значит, что темнота быстро все здесь поглотит. Зимой темнело так же стремительно, как засыхала бы лужица под обжигающим Мексиканским солнцем.

— Зайдете? — обратилась я, миновав папину серебристую «Mitsubishi Outlander». Название я запомнила потому, что папа несколько десятков раз повторил название Теодору в первый день ее покупки, когда он вез нас из школы домой. У нашего папы стальные нервы, так и знайте.

— Если Бен не против, то можем и погостить недолго, — Анна косится на своего брата, сунув сигарету меж губ. — Твой папа был просто душка. Ничего не подумай, но мужик, что надо! — Анна показывает руками знак «окей», кивая головой. — Мы нашли много общего. Он любит теннис, разбирается в музыкальных группах, устаревшие  еще тридцать лет назад и уважает тако с халапеньо. — Она довольно вскидывает брови, поджав губы. — Что немало важно.

Я закатываю глаза и отвожу взгляд.

— Ну так что? — обращаюсь к Бену, давая сигнал, что вопрос для него - касаюсь его плеча. — Ты не против поужинать с нами?

— Не против, если только на мне снова нет какой-нибудь чертовой детской футболки, — сказал он, мы все обменялась улыбками и вошли в дом, но прежде, Анна затоптала наполовину докуренную сигарету. Дверь я открыл, конечно же, снова не без труда - ключ снова застревал в замочной скважине.

— Смотрите-ка, кто пришел, — дедушка пританцовывая ковыляет к нам, а потом заключает Анну в объятия, хрипло ухмыляясь.

— Здравствуйте, Эрнест! — Анна выкидывает темные кудри за спину, чтобы не затруднять процесс объятий и отвечает взаимностью. Она старалась не дышать на него после недавнего курения. — Прошло всего парочку дней, а кажется, что пару лет!

Анна льстит всем и на каждом ходу. И пока что она получает из-за этого неплохой рейтинг.

— Будь здоров и ты, Бен, — дедушка берет в обе руки ладонь Бена, глядя ему прямо на лицо. Меня немного озадачило поведение дедушки. Он что, знает о слепоте Бена? Наверное осветил его уже папа. Но ладно, все равно я сама хотела ему рассказать. Просто не было подходящего момента для этого.

— А папа дома? — спросила я, аккуратно кладя сумку на тумбочку в прихожей.

— Винса дома пока что нет. Он в гараже, ищет какое-то барахло, — дедушка поправляет  золотые часы на запястье, хриплым голосом добавляя: — Зато есть дедушка Эрнест. Разве мало этого? — улыбается он, и его седые усы выпрямляются под носом.

На фоне деда взлетают две подушки, и одна из них приземляется на столик для цветов, снося вазу. Благо, она была пустая и не стеклянная.

— Что это? — хихикает Анна, пытаясь увидеть, что же взлетит далее. — Призрак шалит?

Естественно, я сразу же догадываюсь, что это проделки моего братца. Снова выдумывает себе, что подушки — это злодеи, жаждущие гибели всей планеты, и только Теодор Блэр их может остановить. А Теодора Блэра может остановить только Винс Блэр - его папа. Я умываю руки.

— Ты чем это тут занят? — спросила строго я, когда мы все прошли в гостиную. Анна была рада видеть Теодора. А Бен... был рад слышать.

— Ищу пульт, — стягивает с дивана бархатный плед, что был секунду назад идеально застелен. — А еще пропал мой телефон. Не видела?

Кидаюсь на спасения дивана. Выхватываю из рук Теодора плед, накрывая им диван, как следует.

— Их нет здесь!

— А где тогда? — глядит на меня большими глазищами, а потом замечает Анну и Бена, широко заулыбавшись им.

— Знал бы, не будь таким безответственным, — говорю я, но мои слова услышали лишь стены. Теодор обнимает Анну за талию, глядя на Бена, который то напрягал, то снова ставил на место желваки на скулах.

— Привет, — говорит ему Тео, но Бен молчит. Тогда мой недалекий братец поднимает глаза на Анну, смотря на нее растерянно и оторопев.

— Ну... — Анна поспешила накормить Теодора чайными ложками лжи, — Бен поздоровался с тобой, Тэдди. Ты, наверное просто не расслышал. — и вскоре кончает его ими потчевать. Я и забыла, что Теодор еще ничего не знает о Бене.

— Привет, дружок, — сразу отреагировал Бен, закусив губу в улыбке. — Мне и вправду было плохо слышно тебя. Извинюсь, малыш.

С огромной вероятностью, Бен сейчас снова думает, как же ужасно быть слепым, и злиться сам на себя за свое глубок существование. Так он сам говорил мне. Я так не считала.

— Так сядь здесь, — в голосе Теодора даже можно было  услышать капельку сочувствия. Можно подумать, что он знает о недуге моего парня.

Тео отпускает Анну и, подойдя к Бену, хватает за руку, которой Бен упирался о дверь, и тащит к дивану. Толкает его на диван, ехидно ухмыляясь.

Анна умиляется, сдавливая костяшки на своих худых и почти белых пальцах.

— Спасибо, здесь мне гораздо лучше слышно вас, — Бен потрепал волосы Тео и поудобнее сел на диване. А после, приподнялся и достал из под себя пульт от телевизора, который так яро искал Теодор.

— Кажется, ты искал это, — Бен вручил Тео пульт и наконец занял удобную позу.

— Спасибо, — Теодор поворачивается ко мне, нахмурив брови. — А я говорил, что он здесь. И телефон мой значит точно там, — не унимается он.

— Я видела твой телефон на кухне вчера вечером, — вру я, и пока Теодор бежит туда, я уговариваю Анну и Бена можно быстрее подняться ко мне в комнату. Дедушке говорю, что мы будем у меня.

Бен привстает. Анна поправляет прическу.

— Зачем вам сидеть в этой тесной комнате? — встревает дедушка, неторопливо глядя на часы. — Приглашаю вас за стол. Вероятно, вы голодны.

Анна автоматически выбыла из числа тех, кто может отказаться — уже очень ей нравится быть в компании моей семьи. Так сказала она сама. Она сразу полюбила все членом семьи Блэр. Даже надоедливого Теодора, что странно.

Бен тайком взял меня за руку. Этим жестом он, вероятно, хотел сказать, что стоит все-таки пойти сегодня на уступки моему дедушке.

— Значит, Грета ваша бабушка? — дедушка поочередно смотрит то на Анну, то на Бена, когда мы сидели мы все вместе сидели за кухонным столом. Мы уже ужинаем все вместе второй раз. Только папы нет. Лампа с плафоном висела над нашей головой, слишком ярко освещая тарелки.

— Верно. Мать его отца и мать моей матери, — она пытается объяснить. — Мы двоюродные. — Анна сует в рот вилку, и я слышу негромкий скрежет металла о ее зубы. Было неприятно.

— Интересно, — изрекает дед, выпрямляясь на стуле. Сковывает руки на груди. — Бен, а ты вот не молчи. Мне о тебе все известно, мальчик мой, — его смех сменяется хрипотой, и дедушка замолкает. Анна смотрит на меня, я — на дедушку, а дедушка на Бена, который, в свою очередь, смотрит перед собой, не глядя ни на кого.

— О чем известно? — проявляю интерес к сказанным дедом словами. Наливаю себе воды в стакан, чтобы устранить жжение во рту после острого соуса.

— Ты не видишь. Так?— он вытирает губы салфеткой, хлопая медленно ресницами.

Бен молчит. И мы все молчим. Затем, от безысходности, уголок губ Бена неуверенно устремляется вверх, и он честно признается, что все верно - он слеп.

— В этом нет ничего страшного, — заверяет дед, отмахиваясь от Бена. — Я вот тоже тебя всего одним глазом вижу. Потерял зрение на правом глазу несколько лет назад.

— Что? — дивлюсь я. — Ты не видишь?

Дедушка никогда не говорил об этом. У меня даже догадок не было. В прошлом году они с папой даже ездили стрелять уток. Помню даже, как уговаривала их лучше пострелять по банкам. Гуси ведь такие же живые существа, как мы. Папа клятвенно пообещал, что это было в последний раз, и ему даже не понравилось.

Дед тыкает пальцем в правый глаз, мол только этим он не видит. Другой в полном порядке.

— Почему ты не рассказывал мне?

— Ну, я ведь все-таки вижу, дорогая.

Он лениво моргает несколько раз, как частенько делает из-за вечной сухости глаз, и возвращается к предыдущей теме. Голубые глаза дедушки всегда возглавляли рейтинг самых добрых глаз, что я видела, но тогда я в них отчетливо увидела серую скорбь, словно умер его любимый кот. Что дедушка хоронил в душе? Ему было жаль Бена? Или жаль внучку, которую он знал как свои пять пальцем, и точно знал, что я никогда не откажусь от Бена? И буду всегда любить слепого парня.

— А маму ты свою видел? — голос его напоминал мотор старенькой машины, приближающейся из далека. — Ну, или своего отца? Кого-то?

А ведь действительно. Я конечно знаю, что Бен ничего не видит, но, получается, он даже не знал глаз матери. Никогда не видел и Анну. Когда я передавала Анне кусок хлеба, Бен заговорил:

— Маму видел, — он поправил очки. — Но это было очень давно. В детстве, — эти слова Бена я восприняла как удар молнии перед раскатом грома. Я чуть не выронила из рук корзину, что протягивала Анне над столом. Что он имеет в виду?

Анна кладет кусок хлеба на тарелку и смотрит на меня впритык.

— Да, Виви, мы тебе не сказали, — лицо Анны напоминало мне на тот момент лицо человека, что снова напился, хотя клялся завязать.

— То есть, как? — с удивлением спрашиваю я.

— Виви, все объясню потом, — тяжелая рука Бена оказывается на моей. Я не стала убирать его руку только потому, что меня это в действительности немного утешали от посещающих голову мыслей.

— Как ты мог видеть свою мать, если всегда был слеп? Или, может быть, это шутка такая? — я была готова расплакаться от подступающему к горлу клубка. В животе стянулся узел от злости.

— Я ослеп в десять лет. Я не всегда был незрячим, но всегда плохо видел, — сказав это, он вдвое крепче сжал мои пальцы в своей ладони, заверяя, что все хорошо, и что он никогда был не соврал о таком.

Я верила ему.

С десяток секунд я сидела молча, слыша стук насторожившегося сердца. Ощущала я себя так, словно только что прокатилась на американских горках и только что коснулась земли. Единожды моргнув, по щеке поползла трусливая слеза.

— Вы! — обиженно воскликнула я. Я была зла на них за то, что не сказали мне раньше такую важную деталь. Очень, очень важную! — Не смейте больше ничего скрывать от меня! Я хочу знать, о чем еще вы молчите. Выкладывайте.

Анна закрывает нос и рот огромной салфеткой, но я вижу, что она пытается не смеяться.

— Что? Ты ведь не чихнула только что! Что тут смешного? — я требовала объяснений. Мой голос дрогнул, словно я была обиженным ребенком.

— Виви, остынь. Кроме этого, ты знала обо всем. Просто Бен так долго слеп, что мы уже и сами забыли, что когда-то он видел, — Анна кладет оба руки на плечо брату, чуть толкая его.

Дедушка тоже хохотнул. Отстранился от стола, поправил на столе свои очки, хотя они и так стояли нормально, и покачал довольно головой.

— Ты похожа на богатую девчонку, у которой украли ее дорогие меховые шубы! — сказала Анна, подцепляя вилкой жаренный лук. Всем это показалось смешных и похожим на правду. А я еще долго думала над тем, что Бен все же мог видеть. Когда-то очень давно, но мог.