«Ошибка»
В тишине комнаты, нарушаемой только прерывистыми всхлипами, Кывылджим лежала на диване, положив голову на подлокотник, слезы медленно текли оставляя следы потекшей туши. Мир сузился до острия обиды и тревоги. Внезапный, настойчивый звонок вырвал ее из пучины мыслей. Они никого не ждала, да и видеть никого не хотела.
Механически, на тяжелых ногах, она побрела к двери, даже не потрудившись смахнуть с щек влажные дорожки.
В проеме стоял Омер. Всё его существо, напряглось, как струна. Он увидел её: распухшие, покрасневшие глаза, разметавшиеся волосы, лицо, искаженное горем, которое он знал так же хорошо, как своё собственное. Она была не просто расстроена — она была разбита, опустошена. Она была той хрупкой женщиной, которую он когда-то клялся защищать.
Не сказав ни слова, она просто развернулась и поплела обратно в полумрак гостиной, оставив дверь распахнутой. У нее не было сил даже на формальности.
Омер на мгновение застыл, затем тихо, чтобы не испугать её, прикрыл дверь.
В гостиной пахло слезами и тишиной. Он подошел к дивану и сел на край. Его взгляд скользнул по знакомым чертам её лица, искал ответ в дрожании губ. Кывылджим отвернулась глядя куда-то в пространство, её плечи продолжали вздрагивать.
— Кывылджим... что случилось? — его голос был мягким, но с трещиной. —Ты не сказала, что Чимен вышла замуж. Ты из-за этого плачешь?
Молчание затянулось, прерываемое лишь её сдавленным дыханием.
— Чимен вышла замуж. Мама ушла из дома. Я буду сдавать тест ДНК для сына... Мне продолжать, Омер?
Она выпалила это всё в одну фразу, как приговор самой себе. Омер замер.
— Ты... про меня ничего не сказала. Тебе гордость не позволяет?
Кывылджим резко повернулась к нему. В заплаканных глазах вспыхнул не просто гнев, а давняя, выстраданная боль.
— А как твоя гордость позволила нам дойти до этого? — она говорила прямо ему в глаза. Омер сам не замечая того, на секунду задержал дыхание, ее прямота всегда была прямо в цель.— Омер, я больше так не могу. Мне больше не за что держаться.
Её слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. Омер смотрел на неё, на эту женщину, с которой когда-то делил и радость, и горечь, а теперь она плакала одна, в этой пустой и холодной гостиной.
— Есть я, Кывылджим. Вопри всему. — его голос был тише, но тверже.
И тогда её лицо исказилось от новой, ещё более горькой волны боли. Она смотрела на него, словно он не предложил опору, а нанёс последний удар.
— Это... больше всего меня ранит. — говорила она, продолжая плакать.
— Я?
— Мы...
Это одно слово, «мы», стало последним ударом, оно сломало все плотины. Омер не стал больше ничего говорить. Он просто сел рядом с ней, сильным и решительным движением обнял за плечи и притянул к себе. Она не сопротивлялась, её тело обмякло, будто всё вдруг растворилось. Она уткнулась лбом в его щеку, и тихие рыдания превратились в глубокое, душераздирающее содрогание. Он чувствовал, как её слёзы жгут его кожу.
— Не плачь. Я рядом. — приговаривал он, гладя ее по голове.
Омер осторожно взял её лицо в свои ладони. Его большие пальцы нежно скользнули по её щекам, стирая влажные дорожки слёз. Он делал это так медленно, словно стирал не влагу, а саму боль, слой за слоем.
Он заставил её поднять взгляд. Их глаза встретились. В его взгляде не было осуждения, нетерпения или жалости. Там была тихая грусть и та самая знакомая, нежность, которая пережила все ссоры и разлуки.
Потом его взгляд скользнул вниз, к её губам, слегка приоткрытым от прерывистого дыхания, дрожащим и таким уязвимым. В этом мгновении весь мир сжался до пространства между их лицами.
Когда его губы коснулись ее губ в первый раз, это было как удар током. Ее сознание, утопающие в пелене горя, на миг пронзила четкая, почти болезненная ясность: «Омер. Нет.». Но чувства не поспевали за мыслями. Ее губы были холодными и безжизненными, как у спящей. Она ощутила лишь тепло его дыхания, легкое давление, знакомый вкус — привкус прошлого. Внутри все сжалось в ледяной комок стыда и растерянности. Она не ответила, застыв в этой точке между мирами — между прошлым, где он был ее всем, и настоящим, где он был чужим мужем.
Его отстранение стало глотком воздуха. Она увидела в его глазах вопрос, неуверенность, и это растрогало ее еще больше. Сопротивления в ней не было. Не было сил строить стены, когда все рухнуло. Была только огромная, всепоглощающая пустота, поглощающая все внутри, как черная дыра. И страх этой пустоты был сильнее любого другого страха.
Второй поцелуй был иным. Он пришел не как вопрос, а как тихое, но твердое утверждение. Когда его губы снова нашли ее, что-то надломилось. Ледяной комок внутри начал таять. Его рука на ее щеке, его запах, смешанный с запахом ее слез.
И тогда, сквозь пустоту, прорвалась первая волна чувства. Это была не страсть — нет. Это была жадная, отчаянная жажда. Жажда не быть одной. Жажда чувствовать что-то, кроме боли. Жажда того якоря, который он только что предложил.
Ее губы дрогнули. Потом ответили — сначала едва заметно, как будто боясь, что он исчезнет. А потом — сильнее. В этом поцелуе была ее мольба о спасении. Она вкладывала в него немой крик: «Не отпускай. Если ты сейчас уйдешь, я рассыплюсь в прах». Ее руки, которые бессильно лежали на коленях, поднялись и вцепились в складки его рубашки, не чтобы притянуть, а чтобы удержаться, найти точку опоры в стремительно кружащемся мире.
Это был поцелуй-исповедь, мольба адресованное сразу всем: ему, себе, несправедливой судьбе. В нем не было радости — была лишь необходимость, и он, кажется, понимал это. Его объятие стали крепче, превращаясь из утешения в обещание: «Я держу тебя. Держись и ты».
Поцелуй еще не успел оборваться, превращаясь в прерывистое дыхание, когда он оторвался всего на сантиметр, чтобы поймать ее взгляд. В его глазах больше не было вопросов — был решительный огонь. Он не сказал ни слова. Просто взял ее за руку и мягко, но неотвратимо повел за собой.
Каждый шаг по лестнице на второй этаж был похож на переход в иное измерение. Реальность — с ее слезами оставалась внизу. Здесь, на узкой лестнице, царил лишь ритм их шагов, его твердая спина и жар его ладони, держащей ее руку. Он останавливался почти на каждой ступеньке, поворачивался и снова целовал ее. Он заново открывал ее, напоминал телу забытый путь к наслаждению. И с каждым прикосновением губ он стирал следы сегодняшних слез.
На одной из ступенек, он остановился и повернул ее к себе. Его пальцы нашли края ее свитера. Пока его взгляд спрашивал разрешения, руки уже действовали — медленно, почти ритуально. Мягкая ткань поползла вверх, обнажая тонкую кожу. Она замерла, ощущая прохладный воздух. Это было не раздевание в привычном смысле. Это было освобождение — от оков боли.
Свитер застрял на запястьях, и это сделало ее еще более уязвимой, зависимой от его помощи. Он терпеливо высвободил ее, и ткань беззвучно упала на ступеньку. Она стояла перед ним в черном кружевном белье. Он притянул ее к себе, и теперь его горячие ладони легли прямо на ее спину, кожей к коже. Этот контакт был как удар молнии лишающий ее последних сил.
Он снова поцеловал ее, глубоко и властно, пока ее руки неуверенно обвили его шею. В этом поцелуе на лестнице, была лишь животная потребность в близости, затмевающая боль. Нарастающий гул в крови был обещанием, что наверху, в спальне, ее ждет возвращение — к жизни, к себе через него. Он снова взял ее за руку, и последние ступеньки они преодолели быстрее.
Он провёл её по тёмному коридору, где в воздухе висел лишь звук их дыхания. Он увлекал ее за собой словно магнит, заставляя прижиматься к нему все ближе.
Возле спальни он мягко, прижал ее спиной к прохладной стене. Контраст заставил её вздрогнуть и на миг прояснил сознание. Но бежать было некуда — да и не хотелось. Эта стена стала опорой,о которую разбивались все сомнения.
Его губы снова нашли её, в глубоком, властном, поцелуе. И пока её сознание плыло, его руки скользнули вниз.
Пальцы нашли выпуклость её груди, прикрытую лишь тонким кружевом. Через неё она ощутила всю интенсивность его прикосновений. Он не спешил,медленными движениями нашел напряжённые от наслаждения соски, даже сквозь кружево.
Внутри у неё всё сжалось, а потом распалось на миллион острых осколков. Это были не просто прикосновения. Это были воспоминания. Тело узнало эту точную, забытую манеру.Память хлынула волной, от которой перехватило дыхание: шёпот её имени,его руки, знающие каждую её тайную точку.
Она издала тихий, сдавленный звук и запрокинула голову о стену, открывая шею для его губ. Её рука, вцепилась в его волосы на затылке, прижимая его губы к своей коже, другой — нащупала край его футболки, желая добраться до тёплой кожи под тканью.
Лифчик стал ненужной гранью. Его пальцы скользнули к застёжке на спине. Застёжка щелкнула в тихой, оглушительной в тишине коридора. Он упал рядом с ее ногами, дело до него уже не было. И тогда его руки, обхватили её с новой нежностью, а губы сползли ниже, к месту, где кружево отошло, обнажив горячую кожу.
Стена была лишь паузой, когда мир начал сужаться до точки соприкосновения их тел. Не разрывая поцелуя, он двинулся дальше, ведя её в полумрак спальни.
Он подвел её к краю кровати, и тогда её ноги, ослабевшие от переизбытка чувств, сами подкосились. Она мягко опустилась на прохладную ткань покрывала, а он последовал за ней, продолжая целовать, как будто запечатывая в каждом прикосновении обещание: «Я здесь. Только здесь. Только сейчас».
Потом его поцелуи начали медленное путешествие вниз. Каждое прикосновение его губ к шее, к ямочке между ключицами прожигало тонкий слой оцепенения, открывая под ним отзывчивую плоть. Он не говорил ни слова, и эта тишина была красноречивее любых признаний. Комната наполнилась звуками шуршания ткани, прерывистым дыханием, стуком её собственного сердца в ушах.
Когда его губы достигли линии её джинсов, он сделал паузу, положив горячую ладонь на низ её живота, как бы успокаивая. Его пальцы нашли пуговицу, расстегнув её с тихим щелчком.
Он целовал её через ткань, в то время как его руки, мягко тянули джинсы вниз. Когда воздух коснулся её обнажённой кожи, она вздрогнула — не от холода, а от уязвимости, перед этим мужчиной, она никогда не могла контролировать себя рядом с ним, отдаваясь ему без остатка. Внутри бушевал конфликт: мысли ели ее изнутри «мы не должны», но в тоже время память кричала «как же я скучала по этому... по тебе».
Её руки, наконец нашли его голову. Пальцы вплелись в его волосы, подтверждая немое согласие. Когда последняя преграда соскользнула с её ног, она почувствовала себя окончательно раздетой до той самой сути, до той точки, где больше не осталось ни проблем, ни жены — была только она, его женщина заново открывающая свое тела через человека, который знал его когда-то наизусть.
И когда он снова поднял на неё взгляд, прежде чем продолжить свой путь вниз по её телу, в его глазах она увидела не триумф, а что-то вроде той самой, знакомой до боли, жажды.
Его путь вниз был медленным и мучительным. Он целовал внутреннюю сторону её бёдер, дразня, но отступая, снова и снова. Она уже не могла лежать спокойно — её тело выгибалось навстречу его губам, пальцы впивались в в покрывало лишь бы удержаться в водовороте ощущений. Внутри всё было натянуто, как струна, готовая лопнуть от первого же прикосновения.
И оно пришло. Не его губы, а его пальцы — уверенные, знающие ее наизусть. Они нашли её с такой лёгкостью, будто никогда и не теряли дорогу. Первый, точный, глубокий контакт вырвал у неё тихий, сдавленный крик. Глаза закатились. Мир сузился до единственной точки, где собиралась вся боль и наслаждение.
Он двигал пальцами с гипнотической точностью, читая её тело, как раскрытую книгу. Он помнил всё: угол, давление, ритм, от которого её сознание начинало растворяться. Напряжение росло с каждым движением, накапливаясь где-то в самой глубине. Она была на краю. На той самой грани, где всё внутри готово взорваться. Губы её приоткрылись, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы.
— Пожалуйста... — вырвалось у неё хриплым, чужим шёпотом. — Омер... пожалуйста...
Но он только приглушённо рыкнул в ответ и... остановился. Его пальцы замерли, сохраняя давление, но лишая движения того самого, которое должно было сбросить её в пропасть.
Это было пыткой. Невыносимой. Напряжение, уже достигшее пика, не находило выхода. Оно било током по всему телу, заставляя её вздрагивать. Слезы — уже не от горя, а от этой нестерпимой пытки наслаждения, выступили на глазах.
— Нет... — простонала она, когда он не просто замер, а отвел руку, заменив ее легким касанием ладони. Её тело рванулось за его пальцами пытаясь достичь максимально сближения.
Он поднялся над ней, его лицо было серьёзным, тёмным от страсти. Он смотрел на неё заплаканное лицо, на грудь, быстро вздымающуюся в такт бешеному пульсу, на всё её тело, трепещущее от неудовлетворённого желания.
— Не сейчас, — проговорил он низко, хрипло. — Не так быстро.
И снова его пальцы вернулись — не для того, чтобы довести до конца, а чтобы снова довести до того самого дрожащего предела. Он снова вёл её к краю, заставляя её снова и снова просить, умолять, терять контроль. И снова отказывал, отодвигая разрядку, растягивая этот момент до бесконечности, пока она не начала чувствовать, что сойдёт с ума. Он не давал ей рухнуть, пока не был готов войти в неё сам.
Он видел, как она теряет разум под его пальцами, как её тело вот вот готово сорваться, и это зрелище стало для него невыносимой пыткой, и высшим наслаждением.
Его дыхание стало срываться на короткие вздохи. Каждая её мольба, прожигали в нём дыру. Наконец, сдавленный стон вырвался из его груди — звук капитуляции.
Он отстранился на мгновение, сбрасывая с себя брюки и боксерские трусы. В полумраке комнаты она успела мельком увидеть его — своего бывшего мужа, который сейчас был просто мужчиной на краю. В его глазах горел уже не огонь, а дикий, неуправляемый пожар.
Он не стал искать нежных слов. Вернулся к ней, припадая всем телом, и его руки снова обхватили её бёдра.
И вошёл в неё. Не медленно, не испрашивая разрешения, а одним глубоким, властным движением, которое вырвало у них обоих одновременный, сдавленный крик.
Он замер на секунду, глубоко внутри неё, его лоб упал на её плечо, а тело напряглось. Он дал ей время привыкнуть к нему, после чего начал двигаться.
Глубокие, мощные толчки, доводили до грани. Каждое движение достигало самой её сути. Он жадно целовал её — губы, шею, плечи, это было прикосновения человека, который сам тонет и хватается за неё, как за единственное спасение.
— Кывылджим...— прохрипел он её имя, и в его голосе прорвалась вся та боль, тоска и ярость, что копились все эти месяцы разлуки. Это было признание. Признание в том, что никакой контроль не имеет значения, когда речь идёт о ней.
И для неё это стало разрешением, отпустить себя. Она обвила его ногами, впилась пальцами в его спину, отвечая каждому движению, поднимаясь навстречу. Мир снова сузился до точки их соединения, до сложного диалога тел, которые говорили правду, когда слова лгали.
И когда нарастающая волна наконец накрыла её, на этот раз без остановок и отказов, это было похоже не на взрыв. Она кричала, зарывая лицо в его шею, а её тело сотрясали конвульсии. И он, почувствовав её пик, наконец позволил себе сорваться вслед за ней, со стоном облегчения, погрузившись в неё до самого конца, как в единственное место на земле, где он мог быть по-настоящему дома.
Тишина после бури была густой. Они лежали, сплетённые воедино — её спина прижата к его груди, его рука лежала на её талии. Их дыхание ещё не пришло в норму. На коже высыхали капли пота, в воздухе висели запахи близости. Она закрыла глаза, и в этой тишине уже начали проступать призраки холодного ужаса перед тем, что они только что сделали. «Зачем? Это ошибка » — начало стучаться в виски.
И тут из соседней комнаты, донёсся звук. Сначала тихий, похожий на всхлип, а потом — ясный, требовательный, пронзительный детский плач. Кемаль.
Звук действовал, как удар ледяной воды. Всё её тело вздрогнуло, и она почувствовала, как напряглись мышцы Омера позади неё. Реальность ворвалась, даже не дав времени перевести дыхание.
Не говоря ни слова, она высвободилась из его объятий. Движения её были резкими, почти механическими. Она села на край кровати, спиной к нему, и её взгляд упал на шелковый халат, небрежно брошенный на стуле ещё с вечера. Ткань скользнула по её коже, прохладная и чужая, прикрывая следы его ладоней, его поцелуев.
Она не оглянулась на него. Не могла. Она прошла по комнате, и её босые ноги на тёплом паркете казались чужими. В дверном проёме она на миг застыла. Потом шагнула вперёд, оставив его лежать в беспорядке, в комнате, которая теперь пахла и грехом, и спасением одновременно.
Омер лежал неподвижно, прислушиваясь к её удаляющимся шагам, а затем — к, нежным звукам её голоса за стеной: «Тише-тише, мой мальчик, мама здесь...» Этот голос, полный усталой нежности, был таким родным и чужим одновременно.
Свет ночника из комнаты сына рисовал на полу длинную полосу тёплого света. Она подошла к кроватке.
Кемалю не плакал, а ворочался во сне, его брови были сердито сдвинуты, а пухлые кулачки теребили край одеяла. Увидев её тень, он затих, широко раскрыв глаза.
— Тссс, тише-тише, мой мальчик, — прошептала она, и её голос, ещё чуть хриплый от страсти, сам собой обрёл ту мягкость, которую она использовала только с ним. — Мама здесь. Всё хорошо.
Она наклонилась, поднимая малыша на руки, и его сонное тельце мгновенно обмякло у неё на груди. Он прильнул к ней щекой, и его горячее дыхание ударило ей в шею. Одной рукой она поддерживала его под попу, другой потянулась к бутылочке, стоявшей на прикроватном столике.
Она села в кресло. Кемаль, ещё сонный, инстинктивно открыл ротик, найдя сосок бутылочки. Его щёчки задвигались размеренно, а полуприкрытые глаза смотрели прямо на неё. Его свободная маленькая ручка поднялась и легла ей на грудь, прямо над сердцем. Его пальчики слегка сжали складки шёлкового халата, как будто он хотел убедиться, что это она, что она никуда не денется.
Она смотрела, как он ест, как его веки всё тяжелее опускаются, как его маленькие пальчики потихоньку начали отпускать ее халат.
Она ещё долго сидела, покачивая его на руках, пока его дыхание не стало глубоким и ровным. Потом бережно, уложила его обратно в кроватку, поправила одеяло. Его пальчики окончательно разжались, выпустив складку её халата. Она постояла над ним ещё мгновение, слушая его сонное сопение, и только тогда, повернулась, чтобы вернуться в спальню. Чтобы закончить то, что должна была закончить.
Дверь в спальню закрылась за ней с тихим щелчком. Воздух в комнате все еще был густым и спертым — пахло сексом, и ее духами, которые теперь казались ей запахом предательства. Омер не ушел. Он сидел на краю кровати. Теперь он был одет, но вид у него был растерянный, почти потерянный.
Она вошла и остановилась у двери, не приближаясь. Ее шелковый халат был завязан плотным узлом. На ее лице не осталось и следа той нежности, что была в детской. Теперь оно было каменным, отполированным холодной решимостью.
Омер поднял на нее взгляд. В его глазах плескалась надежда, вина и та самая, знакомая до боли, мольба.
— Кывылджим...— начал он, голос сорвался.
Она не дала ему договорить. Подошла и села на край кровати, но так, чтобы между ними оставалось расстояние. Пропасть.
— Мне нужно было успокоить Кемаля, — сказала она просто. В ее тоне не было ни упрека. Была лишь окончательная, ледяная ясность.
Он потянулся к ней, его пальцы коснулись ее руки, лежавшей на коленях. Его прикосновение, еще недавно вызывающее дрожь, теперь обожгло.
— Не надо, — она резко убрала руку. — Омер, это... все, что произошло... это была ошибка. Непоправимая. Тебе стоит уйти.
Он помертвел. Казалось, воздух выбили из его легких.
— Ошибка? — прошептал он. Потом голос его окреп, в нем зазвучали ноты отчаяния. — Как это может быть ошибкой? Ты чувствовала то же, что и я! Я люблю тебя, Кывылджим. Этот брак... он ничего не значит. Это просто формальность...
Она слушала, глядя куда-то в точку на стене. Его слова — «люблю», «формальность» — били в самое сердце. Они не проникали внутрь. А в голове была картинка: он, уходящий вечером к другой женщине, к жене, которая ждет его ребенка. И их собственный сын, спящий за стеной.
— Она ждет твоего ребенка, Омер, — произнесла она ровно, и эти слова повисли в воздухе как приговор. — У тебя есть обязанности. А у меня сын. Наш сын. Я не позволю, чтобы эта... эта слабость разрушила все, что у нас осталось. Ради него.
— Мы можем все исправить! — он схватил ее за плечи, но она не дрогнула, лишь холодным взглядом заставила его отпустить. — Я уйду от нее. Мы будем семьей. Настоящей семьей!
— Семья? — в ее голосе впервые прорвалась горькая усмешка. — Ты предлагаешь мне стать той, из-за которой ребенок родится без отца? Или той, которая будет делить тебя по графику? Нет. — Она встала. Ее фигура в халате казалась хрупкой, но в ней чувствовалась сила. — Я не хочу жить в твоем хаосе. И не позволю, чтобы Кемаль рос в нем.
Она повернулась и пошла к двери в ванную.
— Кывылджим, подожди, пожалуйста... — его голос сорвался на шепот, полный неподдельной боли.
Она остановилась у самой двери, не оборачиваясь.
— Мне нужно в душ. И когда я выйду, — она произнесла это четко, отчеканивая каждое слово, — я хочу, чтобы тебя здесь не было. Уходи. Просто уйди.
Она вошла в ванную и закрыла дверь. Не щелкнула замком, но этот звук прозвучал для Омера громче любого засова. Он еще несколько минут сидел на краю кровати, сгорбившись, глядя на свои пустые руки. Потом медленно поднялся, находя свои брюки рядом с кроватью. Его взгляд скользнул по комнате — по пустой кровати,по кардигану, брошенному на стуле, по детской соске, на тумбочке. Воздух все еще хранил ее запах, но он уже стал чужим. Он тихо вышел из спальни, стараясь не шуметь, прошел через темную гостиную и вышел во двор, закрывая за собой ту самую дверь, которую она открыла ему несколько часов назад, полная слез и безысходности. Теперь это безысходность осталась с ним.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав его от тепла этого дома. Он сел в холодную машину, которая ярко контрастировала с той теплотой которая окутывала его еще пол часа назад. Завёл двигатель. Свет от уличного фонаря падал на приборную панель. Он взглянул на часы: 3:25. Мертвые часы, когда мир спит, а все ошибки кажутся особенно непоправимыми.
«Ошибка».
Слово висело в воздухе салона, гудело в ушах. Он включил передачу и тронулся, но ехал не домой — он просто двигался, пока сознание было полностью захвачено этим словом.
Ошибка. Ее шепот на краю кровати. Ее ледяной взгляд, которым она отстранила его руку. Как она произнесла это — не с криком, не со слезами, а с той спокойной ясностью, от которой кровь стыла в жилах. Для него это было воскрешением. Возвращением к единственному источнику воздуха, который он знал. А для неё — ошибкой.
Он ехал по пустым улицам, и огни фонарей проплывали мимо, отбрасывая на его лицо скользящие тени. Перед глазами стояли не её страстные глаза во время близости, а её опущенные веки, когда она отводила взгляд, произнося приговор. «У тебя есть обязанности. У меня есть сын».
И тут мысль, острая и ядовитая, впилась в мозг: домой. Туда, где его ждёт беременная жена. Бадэ. Женщина, которая носит его ошибку.
Кывылджим стояла под струями почти обжигающе горячей воды, наконец-то позволив себе то, что сдерживала все это время. Тело сползло по кафельной стене, и она уселась на дно душевой, поджав колени к груди. Вода, смешивалась со слезами. Плач был беззвучным, отчаянным, сотрясавшим все ее тело изнутри. Она плакала не из-за его ухода. И не из-за его беременной жены, хотя мысль о ней вызывала приступ острого, жгучего стыда. Она плакала из-за той ледяной, неумолимой правды, которую произнесла ему в лицо.
«Ошибка».
Слово висело в воздухе, отражаясь от стен и возвращаясь к ней шепотом. Она обхватила голову руками, как будто могла его сдавить, выбросить из памяти.
Но за этим словом, глубине души, пряталось другое. Маленькое, слабое, предательское пламя, которое она отчаянно пыталась залить ледяной водой рассудка. Хочу.
Она хотела его. Не только его тело. Она хотела его утром, за завтраком, когда он бы корчил рожицы Кемалю. Хотела его смеха, раздающегося в пустой гостиной. Хотела того чувства которое было между ними раньше, до того как все пошло прахом. Даже их проблемы, их ссоры — они были их ссорами, частью их общего, пусть и разбитого, мира.
И когда он стоял на пороге сегодня, с тем же пронзительным взглядом, она хотела ему верить. Когда он целовал ее, вел по лестнице, снимал с нее одежду — в каждой клетке ее тела пела одна и та же песня: «Да. Это он. Это дом».
Но за этим «хочу» стояла стена. Она боялась боли, которую он уже причинял ей много раз и, как доказала сегодняшняя ночь, мог причинить снова — просто своим существованием, своей другой жизнью. Боялась стать соучастницей в причинении боли другой женщине, которая носила под сердцем его ребенка. Боялась разрушить хрупкий мир Кемаля, где есть только мама и спокойствие.
И самое главное — она боялась признаться себе в этом «хочу». Потому что если признаться, то вся ее решимость, вся ее новая, одинокая жизнь, построенная вокруг сына, рухнет. Она снова станет зависимой, уязвимой, сломленной.
«Ошибка», — снова прошептала она сквозь рыдания, пытаясь убедить себя. Но это слово уже не звучало так уверенно. Оно тонуло в шуме воды и в биении ее сердца, которое кричало правду, которую ее разум отказывался принять.
Она сидела там, под почти ошпаривающим душем, до тех пор, пока слезы не иссякли, оставив после себя лишь пустоту, и знание: она прогнала его. И теперь ей предстоит жить не только с его отсутствием, но и с этим предательским, живым «хочу», которое теперь навсегда поселилось в ней, как тихая, неизлечимая болезнь.
Кывылджим завернулась в свежий халат, желая избавиться от всех его следом. В спальне воздух все еще казался тяжелым, несмотря на распахнутое окно. Она не стала менять белье, просто сбросила халат и упала на ту самую кровать, где простыни все еще хранили его тепло.
Физическая и эмоциональная истощенность навалилась на нее со всей тяжестью. Мысли превратились в мутный поток, в котором слова «ошибка», «хочу» и «Кемаль» переплелись в бессмысленный клубок. Она не пыталась его распутать. Ей было все равно.
Она легла на спину, уставившись в потолок, но ее веки тут же стали невыносимо тяжелыми. Последним, что она почувствовала, было невыносимое давление в груди — сдавленный комок из непролитых до конца слез, невысказанных слов и нерешенной боли.
Омер вошёл в квартиру, и первое, что он ощутил — это запах. Не еды, не духов, а стерильной чистоты. Запах не дома, а тщательно поддерживаемой территории. Он щёлкнул выключателем в прихожей — горел лишь дежурный свет. Тишина была гулкой, натянутой, как струна.
Он не пошёл в свою комнату. Сбросил пиджак на пол в прихожей, как ненужный хлам, и прошёл в гостиную. Сегодня этот безупречный порядок, выбранные Бадэ, давили на него. Он опустился на диван, слишком мягкий и безличный. Голова гудела. От той ледяной, сокрушительной ясности, которую принесла ему Кывылджим.
Здесь, в этой тихой, чужой квартире, её слова «ошибка» звучали с новой, горькой силой. Он сидел, уставившись в темноту, и его жизнь предстала перед ним как цепь ошибок. Где самая большая была уйти, оставив Кывылджим одну.
Он поймал себя на мысли, что прислушивается к тишине, пытаясь услышать хоть что-то из спальни Бадэ. Дыхание? Шорох? Но там была только тишина. Тишина женщины, которая вышла замуж и теперь носила под сердцем его ребёнка-призрака.
Он лёг на диван, не раздеваясь, уставившись в потолок. Мысли кружились вокруг одного и того же. Образ Кывылджим, ее глаза, полные слёз, а потом — страсти, а потом — окончательного, беспощадного решения. У него не было сил. У него был только этот формальный брак «на бумаге», беременная жена, и чувство, что он застрял в жизни, которую сам же и испортил, не имея ни права, ни сил её исправить.
Сон накатил на него внезапно, как обморок. Он уснул там, на диване, в гостиной, в одежде, которая до сих пор пахла другим домом, где остались его сердце, его сын и женщина, которую он безумно любил, но которая считала его «ошибкой».