«Я устала!»
Атмосфера за столом после реплики Салкым была густой, как смола. Кывылджим сидела, окаменев, чувствуя, как каждый взгляд за столом — злорадный, смущённый или любопытный — прожигает её кожу. Слова Бадэ, её истеричные обвинения, мерцающее на экране видео... Всё это сложилось в чудовищный, унизительный спектакль, в котором она стала главной жертвой.
Когда Бадэ выкрикнула: «Посмотрите на эту стерву!», а Салкым с лицом, торжествующего лицемерия, произнесла: «Ах, Кывылджим! Разрушить семью из-за пятиминутного увлечения?», — внутри Кывылджим что-то щёлкнуло.
Не крик. Не слёзы. А ледяная, ясная тишина, которая пришла на смену панике. Она медленно подняла глаза от тарелки и уставилась прямо на Салкым. В её взгляде не было ни оправданий, ни стыда. Там было лишь бездонное, презрительное спокойствие.
Она отодвинула стул. Скрежет стула о пол прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Все замерли.
— С меня достаточно, — прозвучал её голос. Он был тихим, но чётким, стальным и ледяным, что перекрыл любой шёпот в за столом. Она обвела взглядом всех присутствующих, задержавшись на секунду на бледном лице Абдуллы и на торжествующей Салкым. — Я пришла сюда из уважения к нашим детям. Не для того, чтобы выслушивать грязные сплетни и терпеть публичные унижения. Я не намерена больше это слушать и не позволю никому себя оскорблять.
Не дав никому опомниться и что-либо сказать, она развернулась и направилась к выходу. Её спина была прямой, шаги — твёрдыми, полными достоинства, которое они так старались у неё отнять. Её каблуки отчётливо стучали по паркету, отбивая финальный аккорд.
Она вышла в прихожую, взяла сумочку и, не надевая пальто, распахнула входную дверь. Ночной холодный воздух ударил ей в лицо, он был сладок и чист после атмосферы лжи и ненависти в том доме.
Она спустилась по ступенькам к своей машине, припаркованной у тротуара. С трудом нащупала ключи в сумке. Наконец, дверь открылась, и она рухнула на водительское сиденье, захлопнув дверь. Теперь, в замкнутом пространстве, её накрыло. Она судорожно вдохнула, зажав ладонью рот, чтобы не закричать. Перед глазами всё ещё стояли их лица — перекошенное лицо Бадэ, самодовольная гримаса Салкым, шокированные взгляды остальных.
Но сильнее стыда и гнева была ярость. Чистая, всепоглощающая ярость от того, что её личную боль выставили на всеобщее обозрение, превратив в сплетни наслаждения для его родни. И больше всего — ярость на него. На Омера. Чей необдуманный, страстный поступок стал причиной этого публичного позора.
Она не завела машину сразу. Она сидела, глядя в темноту, её пальцы впивались в кожу руля так, что костяшки побелели. Она не позволит им сломать себя. Не позволит этим злым языкам диктовать ей, как жить. Это был последний раз, когда она позволяла кому-либо унижать её. Больше — никогда.
Машина, наконец, остановилась у дома. Весь путь она ехала в оцепенении, её пальцы так и не разжали мертвенной хватки руль. Заглушив двигатель, она несколько минут просто сидела в темноте, глядя на тёмные окна своего дома.
Она вышла из машины, и холодный ночной воздух заставил её вздрогнуть. Дверь открылась тихо. Внутри пахло чистотой, теплом и едва уловимым, сладковатым запахом спящего ребёнка — её единственного якоря в этом шторме.
Севиляй, услышав шаги, вышла из гостиной. Её спокойное лицо сразу же отразило тревогу.
— Кывылджим ханым, вы вернулись рано... Всё в порядке? Кемаль спит, я только что проверяла.
Кывылджим не ответила. Она не могла выдавить из себя ни слова. Она лишь кивнула, сняла пальто и, бросив его на стул, направилась в гостиную. Севиляй хотела что-то сказать, но, увидев её бледное лицо и пустой взгляд, замерла.
Кывылджим подошла к дивану — тому самому, на котором всего сутки назад она рыдала от горя, прежде чем в её жизнь ворвался Омер. И теперь она снова рухнула на него. Но на этот раз слёзы пришли не сразу. Сначала было лишь давящее ощущение, будто её грудную клетку сжали в тиски.
А потом прорвало. Тихие, сдавленные всхлипы переросли в беззвучные, сотрясающие всё тело рыдания. Она плакала, уткнувшись лицом в спинку дивана, пытаясь заглушить звук. Плакала от унижения. От ярости на Омера, на его семью, на Бадэ. От стыда, что её личную трагедию выставили на потеху. От усталости постоянно быть сильной.
Она не услышала тихих шагов. Севиляй стояла около дивана, держа в руках стакан воды. На её лице была глубокая печаль и сочувствие. Она знала, что происходит. Не все детали, но достаточно, чтобы понять масштаб катастрофы.
— Кывылджим ханым— тихо начала она. — Может, вам... чаю? Или просто воды? Вы такая бледная...
Кывылджим услышала её голос сквозь шум в собственной голове. Она резко подняла голову, её лицо было мокрым от слёз, а глаза — дикими, полными боли.
— Нет, — выдохнула она хрипло, почти не своим голосом. — Ничего не надо, Севиляй. Спасибо. Пожалуйста... пожалуйста, просто оставь меня одну.
В её голосе звучала не просьба, а мольба, потребность в уединении, чтобы её раны не видел никто, даже самые близкие люди.
Севиляй понимающе кивнула. Она беззвучно поставила стакан с водой на журнальный столик.
— Хорошо. Я буду наверху, если что-то понадобится. Кемаль спит крепко, — сказала она и так же тихо удалилась, оставив Кывылджим наедине с её горем.
Омер сидел в гостиной, уставившись в мерцающий экран телевизора, но ничего не видел. В голове гудело одно и то же: её лицо в больничном коридоре, её слезы, её дрожащие руки. Он чувствовал себя одновременно и палачом, и жертвой, разрываясь между долгом, который стал клеткой, и любовью, которая стала проклятием.
Резкий, настойчивый звонок телефона вырвал его из тягостного ступора. Он вздрогнул и, с трудом фокусируя взгляд, увидел на экране имя: Абдуллы.
Предчувствие чего-то плохого сжало желудок. Он принял вызов.
— Алло?
— Омер, — голос брата звучал непривычно взволнованно и сдавленно. — Ты где?
— Дома. Что случилось?
— У нас тут... произошла сцена. Большая сцена.
Омер почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Какая сцена? Где? Что-то с Кывылджим? — его вопросы посыпались сами собой.
— Она ушла. Бадэ пришла сюда. На ужин.
Этих двух предложений хватило, чтобы у Омера перехватило дыхание. Весь мир словно накренился.
— Что?! — его голос прозвучал хрипло. — Что она там делала? Что произошло, брат, говори сразу!
— Она... она всё выложила, Омер. Всем. Про вчерашнюю ночь. У неё было видео, как ты заходишь к Кывылджим. Она назвала её... ну, ты понимаешь. Было очень громко, очень некрасиво. Кывылджим... она просто встала и ушла. Сказала, что не будет терпеть унижений.
Каждое слово брата било по Омеру, как молот. Он представил себе эту картину: Кывылджим, одна за тем столом, под огненными взглядами его родни, под истеричными обвинениями Бадэ... Его сердце упало в пропасть. Ярость — слепая, животная — закипела у него в груди.
— И где теперь Бадэ? — спросил он сквозь стиснутые зубы, голос стал опасным, низким.
— Она... ей стало плохо, — в голосе Абдуллы прозвучала неподдельная тревога. — После того как Кывылджим ушла, у неё началась истерика, она схватилась за живот, говорила, что ей дурно... Но она не позволила никому помочь. Сказала «не трогайте меня» и тоже ушла. Просто выбежала. Мы не знаем, куда она делась.
Это известие не вызвало в Омере ни капли сострадания. Только новую волну гнева и отчаяния. Его беременная жена, которой, по его мнению, он и так всё отдал — брак, имя, кров — теперь устроила публичный скандал, выставив на позор ту, которую он действительно любил, и сама же стала жертвой собственной истерики.
— Прекрасно. Просто прекрасно, — с горькой иронией прошипел он. — Спасибо, что сообщил.
— Омер, что ты собираешься делать? — спросил Абдулла , в его голосе слышалось беспокойство уже за обоих.
— Что я собираюсь делать? — Омер резко поднялся с дивана, его свободная рука сжалась в кулак. — Я собираюсь найти свою «любящую» жену, чтобы убедиться, что с её драгоценной беременностью всё в порядке. А потом... потом я разберусь со всем остальным. Всей этой мерзостью, которая сегодня случилась.
Он бросил трубку, даже не попрощавшись. Телефон выскользнул у него из рук и упал на диван. Он стоял посреди гостиной. Его мысли метались между Кывылджим, которая сейчас, наверное, плачет одна в своем доме, и Бадэ, которая могла быть где угодно, возможно, действительно причиняя вред себе и ребёнку.
Но сильнее всего горела одна мысль: он допустил, чтобы самое дорогое, что у него оставалось — Кывылджим и её покой — было так жестоко растоптано. И за это кто-то должен будет ответить. Он схватил ключи от машины и, не глядя шагнул в ночь. Ему нужно было двигаться. Действовать. Остановиться сейчас означало бы сойти с ума.
Омер вёл машину как одержимый, пронзая ночные улицы. Ярость и страх гнали его вперёд. Он не мог позволить Кывылджим оставаться в одиночестве после такого унижения. Он припарковался у её дома так резко, что шины взвизгнули.
В гостиной Кывылджим сидела, уже выплакав все слёзы, в состоянии полной эмоциональной опустошённости. Она смотрела в одну точку, а в ушах всё ещё стоял гул от криков и осуждающих взглядов. Когда раздался резкий, настойчивый звонок в дверь, она вздрогнула, как от выстрела. Сердце ёкнуло, но не от надежды, а от нового приступа тревоги. «Нет. Только не он. Прошу, кто угодно, только не он. У меня больше нет сил», — пронеслось у неё в голове.
Но, подойдя к двери и открыв ее, она увидела именно его. Его лицо, искажённое тревогой, яростью и какой-то дикой решимостью. Вся её усталость на секунду сменилась белым, чистым гневом. Она распахнула дверь, не давая ему войти, преграждая путь своим телом.
— Ты?! — её голос прозвучал хрипло и резко. — После всего, что сегодня произошло из-за тебя, ты смеешь сюда приходить?! Уходи, Омер! Сию же секунду!
— Кывылджим, пусти меня. Я должен тебя видеть. Я должен объяснить...
— Объяснить?! — она засмеялась, и это был горький, надломленный звук. — Твоя жена устроила представление перед всей твоей роднёй! Она показала всем видео, как ты заходишь ко мне! В том доме меня назвали шлюхой! Какие ещё могут быть объяснения?! Ты разрушил всё, что мог! Теперь оставь меня в покое!
Она попыталась захлопнуть дверь, но он упёрся плечом в полотно, не давая этого сделать.
— Я не знал, что она это сделает! Клянусь! — в его голосе звучало отчаяние. — Но я знаю, что тебе было больно. И я здесь, чтобы...
— Чтобы что? Чтобы снова пообещать, что всё будет хорошо? Чтобы сказать, что любишь меня, пока твоя законная жена носит твоего ребёнка?! — её голос сорвался на крик. Слёзы снова навернулись на глаза от бессильной злости. — Я устала, Омер! Устала от твоей любви, которая приносит только позор и боль! Устала от этой войны! Просто уйди! УЙДИ!
Она толкала дверь изо всех сил, но он был сильнее. Он не входил, но и не уходил, стоя в проёме, как воплощение всех её кошмаров.
— Я не уйду, пока не увижу, что ты в порядке. Пока не скажу, что сожалею. Что готов на всё, чтобы этого никогда не произошло.
— Сожалеешь? — она прошептала, и вдруг вся ярость из неё ушла, как вода в песок. Осталась только сокрушительная, всепоглощающая усталость. Ноги подкосились, и она сделала шаг назад, опираясь спиной на стену. Она больше не могла сражаться. Не было ни сил, ни желания. — Омер... просто... остановись. У меня нет больше сил на это. На ругань, на выяснения, на твои клятвы. У меня... ничего не осталось.
Её голос стал тихим, опустошённым. Она отступила от стены, и не глядя на него, пошла обратно в гостиную, пошатываясь, как раненый зверь. Это была не капитуляция перед ним. Это была капитуляция перед самой ситуацией, перед полным истощением всех душевных ресурсов.
Омер, увидев её спину, осторожно переступил порог и закрыл за собой дверь. Он не бросался к ней, не пытался обнять. Он просто стоял в прихожей, понимая, что своим присутствием он причиняет ей ещё больше боли, но не в силах уйти, потому что её состояние было страшнее её гнева. Она дошла до дивана и снова опустилась на него, закрыв лицо руками. В комнате стояла тишина, разорванная лишь её прерывистыми, уставшими вздохами.
Омер стоял в нескольких шагах, наблюдая, как её плечи беззвучно вздрагивают.
— Они не имели права, — наконец проговорил он, и его голос был глухим от сдавленной ярости. — Никто не имел права говорить с тобой таким образом. Ни Бадэ, ни Салкым, ни... никто.
Кывылджим не подняла головы. Голос её был приглушён ладонями, в которые она уткнулась.
— А кто им дал это право, Омер? Кто дал им козыри? Ты. Твоё пребывание здесь прошлой ночью. Твоё... твоё неумение держать себя в руках и жить с последствиями своих решений.
— Я знаю, — просто сказал он. Потом добавил, и в его голосе прорвалась боль: — Но я не жалею о том, что был с тобой. Жалею лишь о том, что из-за этого тебе сейчас больно.
— Какая разница?! — она резко подняла голову, и её глаза снова вспыхнули. — Твоё «не жалею» не стирает того позора, который я пережила сегодня! Я не могу выйти на улицу, не представляя, как все за моей спиной шепчутся! И всё из-за... из-за чего? Из-за пяти минут слабости?!
— Кывылджим... — он протянул руку, чтобы коснуться её плеча, обнять, притянуть к себе, как делал это раньше, когда ей было плохо.
Но при его прикосновении она вздрогнула, как от удара током, и отпрянула к спинке дивана.
— Не трогай меня! — её голос вырвался резко, хрипло. Она подняла на него лицо, залитое новыми слезами, но теперь в её глазах горел не упадок, а новая волна ярости. — Ты думаешь, можно всё исправить объятиями? Ты думаешь, если ты сейчас обнимешь меня и скажешь «всё будет хорошо», то я забуду, как твоя жена называла меня шлюхой перед твоим братом? Как твоя невестка смотрела на меня с таким презрением!? Ты приносишь в мою жизнь хаос, Омер! Ты пришёл, когда я была слаба, воспользовался этим, а теперь твоя другая жизнь пришла и растоптала меня! И ты стоишь здесь и предлагаешь утешение?! Какое право ты имеешь меня утешать, когда ты — источник всей этой боли?!
Каждое её слово било точно в цель. Он отвёл руку, но не отступил. Он сидел около неё, принимая этот шквал ненависти и боли, потому что знал — она права. Он был источником.
— У меня нет этого права, — тихо признал он. — У меня нет права ни на что. Ни на тебя, ни на твоё прощение. Но у меня есть долг. Долг быть здесь, когда тебе больно из-за меня. Даже если ты будешь кричать на меня, бить меня, ненавидеть меня... Я не уйду из этого дома, пока не буду уверен, что с тобой всё в порядке. Потому что если с тобой что-то случится... это будет конец и для меня.
Он не пытался её обнять снова. Он просто сидел рядом, разделяя с ней эту яму отчаяния, в которую они оба провалились по его вине. Его присутствие больше не было навязчивым. Оно стало просто фактом — тяжёлым, неудобным, но неотвратимым. И в этой новой тишине, после её вспышки, не было ни объятий, ни примирений. Было лишь двое сломленных людей, сидящих рядом в темноте, связанных неразрывной цепью из любви, боли и непоправимых ошибок.
Время текло медленно, как густой сироп. Гнев Кывылджим иссяк, оставив после себя только глубокую, тоскливую пустоту и невыносимую усталость во всем теле. Она сидела, прислонившись к пинке дивана, а Омер молча сидел рядом, не приближаясь, но и не уходя, просто присутствуя. Это молчание, его готовность просто быть рядом, даже под градом её обвинений, понемногу растопило последние острые углы её сопротивления.
Наконец, она подняла на него взгляд. Её глаза были опухшими, но спокойными.
— Тебе нужно идти, Омер, — прошептала она, и в её голосе не было уже ни злости, только усталая тревога. — Она... Бадэ может снова прийти. Или начать звонить. Не нужно ещё одного скандала. Мне... мне больше не вынести.
Омер кивнул, но не встал сразу.
— Я уйду. Но только после того, как ты ляжешь и заснёшь. Я провожу тебя в спальню.
Она хотела возразить, что справится сама, но сил даже на это не было. Она молча позволила ему помочь ей подняться. Его рука под её локтем была твёрдой и осторожной.
Они поднялись по лестнице. В спальне царил полумрак. Он откинул одеяло, и она, не раздеваясь, легла, повернувшись к нему спиной, сжавшись калачиком. Омер сел на край кровати, не прикасаясь к ней. Он просто сидел, слушая, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжение медленно покидает её плечи. Он видел, как её пальцы разжимают хватку на пододеяльнике.
Он ждал долго. Пока её дыхание не стало глубоким и ровным, а тело полностью не обмякло в объятиях сна. Только тогда он осторожно поднялся, стараясь не издавать лишних звуков.
Он наклонился над ней. В полутьме различались только контуры её лица, теперь без морщин боли и гнева. Он знал, что утром всё вернётся — стыд, боль, проблемы. Но в этот миг она была в безопасности. В его присутствии. Это было всё, чего он мог сейчас добиться.
Он приблизил губы к её уху, настолько близко, что его дыхание едва коснулось кожи. И прошептал так тихо, что слова растворились в ночной тишине, не нарушив её сна:
— Прости меня. И... держись. Ради него. Ради себя. Я найду выход из этого кошмара. Клянусь.
Он выпрямился, ещё секунду постоял, глядя на неё, как будто пытаясь запечатлеть этот образ — спящую, беззащитную, свою. Потом развернулся и на цыпочках вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.
Он спустился вниз, вышел из её дома и сел в свою машину. В груди была невыносимая тяжесть, но также и какое-то странное, горькое облегчение. Он видел её. Убедился, что она спит. И дал обещание, которое теперь должен был сдержать, как бы ни было трудно. Он завёл двигатель и исчез в ночи, оставив её дом в покое, увозя с собой тяжесть своей клятвы и запах её слез, смешанный с запахом её сна.
Омер ворвался в квартиру, дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Воздух в гостиной был спёртым, пахло сыростью и чем-то едким — слезами или отчаянием. Бадэ сидела на диване, закутанная в халат. Её волосы были мокрыми, как будто она только вышла из душа или долго стояла под дождём, а лицо — мраморно-бледным, с пустыми, красными от слёз глазами. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, не реагируя на его приход.
Вид её, этой немой, жалкой фигуры, должен был вызвать хоть каплю сострадания. Но в Омере не осталось ничего, кроме ярости, которая копилась всю дорогу от дома Кывылджим. Картина унижения, через которое та прошла, стояла у него перед глазами ярче реальности.
— Ты, — его голос прозвучал низко, хрипло и опасно. Он не снял даже пальто, подойдя к ней. — Как ты посмела?
Бадэ медленно подняла на него взгляд, но в её глазах не было ни страха, ни вызова. Только глубокая, бездонная пустота.
— Что? — её голос был тихим, безжизненным.
— Как ты посмела прийти туда? Устраивать этот грязный спектакль?! Выставлять её на посмешище перед моей роднёй?! — он повышал голос с каждым словом, его кулаки сжимались. — Кто ты такая, чтобы решать, что мне делать и с кем?! Напоминаю тебе, Бадэ, наш брак — фикция! Бумажка, которую я подписал из чувства долга! Он не даёт тебе права владеть мной, контролировать меня или позорить женщину, которую я люблю! Я буду спать с кем захочу, когда захочу и где захочу! И это не твоё дело!
Он кричал, изливая на неё всю свою злость на себя, на ситуацию, на мир. Он не видел, как она всё больше съёживается, как её рука непроизвольно тянется к животу.
— Я... я всё потеряла, — вдруг прошептала она, и в её голосе послышалась дрожь, но не от его крика, а от чего-то внутреннего, гораздо более страшного.
— Что ты там потеряла?! Своё достоинство? Его у тебя и не было, раз ты решилась на такое! — рявкнул он, не слушая.
— Ребёнка, — выдохнула она, и это слово повисло в воздухе, тонкое и острое, как лезвие. — Я потеряла ребёнка, Омер. Сегодня. После того как ушла оттуда.
На секунду в комнате воцарилась абсолютная тишина. Омер замер, его разум пытался обработать информацию. Ребёнок. Потеряла. Но вместо волны ужаса, горя или даже простого человеческого сочувствия, его накрыло лишь новое, ледяное осознание: это осложнит всё с Кывылджим. Эта мысль была чудовищной, эгоистичной и абсолютно искренней. В этот момент его мир сузился до одной точки — до Кывылджим, её страданий, её лица в слезах. Всё остальное было фоном, шумом, помехой.
Он смотрел на Бадэ, на её бледное лицо и пустые глаза, и не чувствовал ничего. Ничего, кроме раздражения.
— И что теперь? — спросил он холодно, почти отстранённо. — Ты хотела сказать мне это, чтобы вызвать жалость? Чтобы я перестал злиться за то, что ты сделала с Кывылджим?
Её глаза расширились от неподдельного шока. Казалось, она ждала чего угодно — крика, молчания, даже грубости — но не этой ледяной, абсолютной безэмоциональности по поводу потери их ребёнка.
— Это был... твой ребёнок, — прошептала она, как будто не веря своим ушам.
— А Кывылджим — моя жизнь, — отрезал он. — И ты сегодня пыталась её уничтожить. Так что не жди от меня слёз или утешений. Разберись с последствиями сама. Я должен быть... — он запнулся, не решаясь даже произнести имя вслух в этом контексте. — Мне нужно уйти.
Он развернулся и направился к двери, даже не взглянув на неё ещё раз. В его голове стучало одно: «Кыаылджим одна. Ей плохо. Из-за неё. Из-за всего этого». Смерть нерождённого ребёнка, трагедия женщины, сидящей за его спиной, не регистрировалась в его сознании как что-то реальное и важное. Его сердце и мысли были там, в другом доме, с другой женщиной, чья боль в этот момент была для него единственной, имеющей значение.
Он вышел, оставив Бадэ одну в тишине квартиры, с её «невыносимой» физической и душевной болью и с окончательным, бесповоротным пониманием того, что она не просто нелюбимая жена. Она — никто. Призрак в жизни человека, сердце которого навсегда принадлежало другой.