30.
Я уже запарился говорить полиции все утро, что я оставил соц.работницу живой, что она отчищала кирпичи вокруг камина в рабочем кабинете. Проблема в том, что дымоход не открывается, как надо, и дым идет внутрь помещения. Люди, на которых я работаю, жгут сырую древесину. Я говорю полиции, что я невиновен.
Я никого не убивал.
Согласно ежедневнику, вчера я должен был вычистить кирпичи.
Вот так и прошел весь этот день.
Сначала полиция наезжала на меня, почему я убил свою соц.работницу. Затем позвонил агент, чтобы пообещать мне весь мир. Фертилити, Фертилити, Фертилити в этой картине нет места. Скажем прямо, я не в восторге от того, как она зарабатывает на жизнь. Плюс, я не знаю, какие именно страдания ожидают меня в будущем.
Поэтому я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.
Как следует из показаний, данных мною полиции, я обнаружил соц.работницу мертвой, лежащей вниз лицом на кирпичах перед камином в рабочем кабинете, на ней все еще были черные вонючие брюки, сползшие на задницу, когда она падала. Ее белая рубашка была выпущена, а рукава закатаны до локтя. В комнате было не продохнуть из-за смертельного хлоргаза, а губка была все еще зажата в ее мертвой белой руке.
Перед этим я вылез через подвальное окно, которое мы оставляли открытым, чтобы я мог приходить и уходить незаметно для телевизионщиков, гоняющихся за мной с камерами, бумажными стаканчиками с кофе и профессиональным сочувствием, как будто им платят достаточно, чтобы они по-настоящему заботились. Как будто они не освещают подобные истории каждые два дня.
Поэтому я заперся в ванной, а ко мне уже стучится полиция, чтобы узнать, не кончаю ли я с собой, и сказать, что человек, на которого я работаю, орет на них по спикерфону, требуя объяснить, как есть салат.
Полиция спрашивает: мы с соц.работницей боролись?
Посмотрите в моем ежедневнике вчерашний день, говорю я им. У нас не было на это времени.
От начала работы и до восьми часов утра я должен был конопатить окна. Ежедневник лежит раскрытым на кухонном столе рядом со спикерфоном. Я должен был красить архитрав.
С восьми до десяти я должен был счищать пятна масла с подъездной дорожки. С десяти и до обеда — подстригать живую изгородь. С обеда и до трех — подметать крыльцо. С трех до пяти — менять воду у всех цветочных композиций. С пяти до семи — чистить каминные кирпичи.
Каждая минута моей жизни была расписана заранее, и я смертельно устал от этого.
Ощущение такое, что я всего лишь очередное задание в ежедневнике Бога: итальянский Ренессанс вписан туда сразу после Темных Веков.
Всему свое время.
Для любой тенденции, причуды, стадии. Листаем, листаем, листаем.
Екклесиаст, Глава Третья, Стихи с какого-то по какой-то.
Информационный Век запланирован сразу после Индустриальной Революции. Затем — Эра Постмодерна, затем — Четыре Всадника Апокалипсиса. Голод. Сделано. Мор. Сделано. Война. Сделано. Смерть. Сделано. И все это среди больших событий, землетрясений, чередования приливов и отливов. Бог выделил мне эпизодическую роль. Затем, может через тридцать лет, а может через год, в ежедневнике Бога запланирован мой конец.
Через дверь ванной полицейские спрашивают меня, бил ли я ее? Соц.работницу. Крал ли я когда-нибудь ее папки регистрации происшествий и ДСП? Все ее папки исчезли.
Она пила — вот что я говорю им. Она принимала психотропные препараты. Она мешала хлорную известь с аммиаком в закрытых непроветриваемых помещениях. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она говорила о свиданиях с самыми разнообразными подонками.
И эти папки у нее вчера были с собой.
Последнее, что я ей сказал, было то, что невозможно вычистить кирпич без песка, но она была абсолютно уверена, что соляная кислота с этим справится. Один из ее бойфрендов клялся ей в этом.
Когда я влез через подвальное окно сегодня утром, она лежала мертвой на полу, чувствовался запах хлоргаза, а соляная кислота была на половине кирпичной стены, и все осталось таким же грязным, как и всегда, только теперь соц.работница стала частью этого беспорядка.
Под черными вонючими брюками, маленькими белыми носками и красными туфлями, ее икры гладкие и белые. Все, что было у ней красным, стало синим: губы, кожица у основания ногтей, края глаз.
Правда в том, что я не убивал соц.работницу, но я рад, что кто-то это сделал.
Она была единственным, что связывало меня с прошедшими десятью годами. Она была последней вещью, удерживающей меня в прошлом.
Правда в том, что ты можешь становиться сиротой снова и снова и снова.
Правда в том, что так и происходит.
А секрет в том, что с каждым разом ты будешь чувствовать боль все меньше и меньше, до тех пор, пока не потеряешь способность что-либо чувствовать.
Поверь мне.
Когда я увидел, что она лежит там мертвая, после десяти лет наших еженедельных задушевных разговоров, моя первая мысль была такая: вот еще одна вещь, которую надо убрать.
Полиция спрашивает через дверь ванной, почему я сделал клубничный дайкири, прежде чем позвонил им?
Потому что у нас кончилась малина.
Потому что, разве не понятно, для меня это не имело значения. Время к делу не относится.
Думай об этом как о важном обучении без отрыва от работы. Думай о своей жизни, как о глупой шутке.
Как ты назовешь соц.работницу, которая ненавидит свою работу и потеряла всех клиентов?
Мертвячка.
Как ты назовешь полицейского, упаковывающего ее в большой резиновый мешок?
Мертвец.
Как ты назовешь тележурналиста с камерой во дворе?
Мертвец.
Это не имеет значения. Шутка в том, что у нас у всех один и тот же конец.
Агент ждет на первой линии, чтобы предложить то, что только кажется полностью новым будущим.
Человек, на которого я работаю, кричит по спикерфону, что он на бизнес-ланче в каком-то ресторане и что он звонит из туалета по мобильнику, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата. Как будто это действительно важно.
Эй, кричу я в ответ. Я тоже.
Скрываюсь в туалете, я имею в виду.
Это ужасная черная шутка, когда единственный человек, который знал все твои секреты, наконец-то мертв. Твои родители. Твой врач. Твой терапевт. Твоя социальная работница. За окном ванной светит солнце, пытаясь показать нам, что все мы глупы. Все, что тебе надо делать, это смотреть по сторонам.
В церковном семейном округе нас учили не желать ничего. Сохранять умеренность и спокойствие. Вести скромный образ жизни и быть скромным в поведении. Говорить простым и тихим голосом.
И посмотрите, чем обернулась их философия.
Они мертвы. Я жив. Соц.работница мертва. Все мертвы.
Я спокойно воспринимаю то, что происходит.
У меня здесь в ванной есть лезвия для бритвы. Есть йод, который можно выпить. Есть таблетки снотворного, которые можно проглотить. У тебя есть выбор. Жить или умереть.
Каждый вдох — это выбор.
Каждая минута — это выбор.
Быть или не быть.
Каждый раз, когда ты не падаешь с лестницы, это твой выбор. Каждый раз, когда ты не разбиваешь свою машину, ты подтверждаешь свое желание жить дальше.
Если я позволю агенту сделать меня знаменитым, это ведь не изменит ничего важного.
Как ты назовешь Правоверца, который получает свое собственное ток-шоу?
Мертвец.
Как ты назовешь Правоверца, который ездит в лимузине и ест бифштекс?
Мертвец.
В каком бы направлении я ни пошел, мне действительно нечего терять.
В соответствии с ежедневником, я должен жечь цинк в камине, чтобы прочистить дымоход от сажи.
За окном ванной солнце глядит за тем, как полицейские вместе с соц.работницей, упакованной в резиновый мешок и привязанной к каталке, едут по подъездной дорожке в больницу с выключенными мигалками.
После того, как я обнаружил ее, я еще долго стоял над ее телом, пил клубничный дайкири и просто смотрел на нее, синюю, лежащую вниз лицом. Не надо быть Фертилити Холлис, чтобы предсказать это задолго до того, как оно случилось. Ее черные волосы вылезали из-под красной банданы, повязанной на голове. Слюни капали с уголка ее мертвого рта на кирпичи. Все ее тело казалось покрытым мертвой кожей.
С самого начала можно было предсказать, чем все закончится. Когда-нибудь это случится с каждым из нас.
Я не собирался больше работать и вел себя соответственно. Настало время создавать проблемы.
Поэтому я смешал еще один блендер дайкири, позвонил в полицию и сказал, чтобы они не спешили, никто отсюда никуда не денется.
Затем я позвонил агенту. Правда в том, что всегда был кто-то, кто говорил, что мне надо делать. Церковь. Люди, на которых я работал. Соц.работница. И я не могу смириться с одиночеством. Для меня невыносима мысль о свободе.
Агент сказал мне держаться и дать показания полиции. В ту секунду, когда я смогу уехать, он пришлет машину. Лимузин.
Мои черно-белые объявления по всему городу все еще говорят людям.
Дай Себе, Своей Жизни, Еще Один Шанс. Позвони, И Мы Поможем. Далее — мой номер телефона.
Что ж, все эти отчаявшиеся люди должны теперь полагаться на себя.
Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал агент. Я отправлюсь самолетом в Нью-Йорк. Команда людей, которых я никогда не встречал, люди из Нью-Йорка, которые ничего обо мне не знали, уже писали мою автобиографию. Агент сказал, что первые шесть глав он перешлет мне по факсу в лимузин, чтобы я запечатлел свое детство в памяти, прежде чем давать интервью.
Я сказал агенту, что уже знаю свое детство.
Он мне ответил по телефону: «Эта версия лучше».
Версия?
«У нас есть еще более убойный вариант для фильма». Агент спрашивает: «Ну и кем бы ты хотел быть?»
Я хочу быть собой.
«Я имею в виду в фильме».
Я прошу его подождать. Известность превращалась в ограничение свободы и еще большую предопределенность жизни: задание, следующее задание, следующее задание. Ощущение не очень приятное, но оно мне знакомо.
Затем полицейские подъехали ко входной двери, зашли в кабинет, где лежала мертвая соц.работница, сделали снимки под разными углами и попросили оторваться от напитка, чтобы они могли задать вопросы о прошедшей ночи.
А после этого я заперся в ванной, испытывая, как сказали бы учебники по психологии, непродолжительный экзистенциальный кризис.
Человек, на которого я работаю, звонит из ресторанного туалета по поводу сердечек в пальмовом салате, и кажется, что мой день завершен.
Жить или умереть?
Я выхожу из ванной, прохожу мимо полиции и иду прямо к телефону. Я говорю человеку, на которого работаю, чтобы он взял вилку для салатов. Подцепил сердечко. Зубцы вниз. Поднял сердечко ко рту и высосал сок. Затем положил его в нагрудный карман своего двубортного Брукс-Бразерского пиджака в тонкую полоску.
Он сказал: «Понял». И моя работа в этом доме закончена.
Одной рукой я держу телефон, а другой показываю полицейским, чтобы они налили побольше рома в следующую порцию дайкири.
Агент говорит, чтобы я не заботился о багаже. В Нью-Йорке есть стилист, который уже готовит гардероб годных для продажи, хлопчатобумажных, стилизованных под мешковину религиозных спортивных костюмов, которые они хотят, чтобы я рекламировал.
Багаж напоминает мне о гостиницах напоминает мне о люстрах напоминает мне о происшествиях напоминает мне о Фертилити Холлис. Она — единственная, кого я теряю. Только Фертилити знает обо мне всё, даже если она знает немногое. Может, она знает мое будущее, но она не знает моего прошлого. Теперь никто не знает моего прошлого.
Кроме, может быть, Адама.
Вдвоем они знают о моей жизни больше, чем я сам.
Согласно моему плану маршрута, говорит агент, машина прибудет через пять минут.
Время продолжать жить.
Время подтверждать свое желание жить дальше.
В лимузине должны быть черные очки. Должно быть очевидно, что я путешествую инкогнито. Мне нужны сидения из черной кожи и затемненные окна, говорю я агенту. Мне нужны толпы в аэропорту, скандирующие мое имя. Мне нужно больше алкогольных коктейлей. Мне нужен личный фитнесс-тренер. Я хочу сбросить пять килограммов. Я хочу, чтобы мои волосы были гуще. Я хочу, чтобы мой нос выглядел меньше. Идеальные зубы. Подбородок с ямочкой. Высокие скулы. Мне нужен маникюр, и мне нужен загар.
Я пытаюсь вспомнить все, что Фертилити не нравилось в моей внешности.