38.
Часть моей работы — садоводство, поэтому я опрыскиваю все ядом в два раза сильнее, чем рекомендуется для сорняков и настоящих растений. Затем я выпрямляю посадки искусственных шалфея и алтея розового. В этом сезоне я сам выгляжу как фальшивый сад. В прошлом году я устраивал искусственные Французские партеры. ТПеред этим был японский сад, весь из пластиковых растений. Моя работа состоит в том, чтобы выдергивать все цветы. Сортировать их и втыкать обратно в землю по новой схеме. Обслуживание — легкая работенка. Блеклые цветы исправляются при помощи баллончиков с красной или желтой краской.
Покрытие из мебельного лака или лака для волос защищает цветы от изнашивания по краям.
Поддельные тысячелистники и пластиковые настурции нуждаются в поливке из шланга, чтобы смыть грязь. Пластиковым розам, нанизанным на отравленные мертвые скелеты настоящих розовых кустов, нужно немного запаха.
Какие-то синие птицы разгуливают по лужайке с таким видом, будто они ищут потерянные контактные линзы.
Чтобы опрыскать розы, я выливаю яд из распылителя и заливаю туда литр воды и половину пузырька Вечности от Калвина Кляйна. Я опрыскиваю поддельные маргаритки Шаста раствором ванили, взятой на кухне. Искусственные астры получают Белые Плечи. Для большинства других растений я использую цветочный освежитель воздуха. Искусственный лимонный тимьян я опрыскиваю мебельным лаком Лимонный Аромат.
Часть моей стратегии ухаживания за Фертилити Холлис состоит в том, чтобы выглядеть как можно более уродливым, и для начала я должен испачкаться. Выглядеть неограненным. Сложно испачкаться, занимаясь садоводством и ни разу не прикасаясь к земле, но моя одежда пахнет ядом, а нос слегка обгорел на солнце. Вместе с проволочным каркасом пластиковой каллы, я зачерпываю горсть мертвой почвы и втираю себе в волосы. Загоняю грязь под ногти.
Не дай Бог я попытаюсь лучше выглядеть ради Фертилити. Худшая стратегия, которую я мог выбрать, это самосовершенствование. Было бы большой ошибкой принарядиться, приложить все усилия, причесаться, может даже позаимствовать какую-нибудь шикарную одежду у человека, на которого я работаю, что-нибудь из 100-процентного хлопка и пастельных тонов, почистить зубы, побрызгаться тем, что они называют дезодорантом и пойти в Колумбийский Мемориальный Мавзолей во второй раз, все еще выглядя уродливо, но пытаясь показать, что я действительно старался выглядеть лучше.
Поэтому вот он я. Лучше не будет. Бери или уходи.
Как будто мне плевать, что она подумает.
Выглядеть хорошо не входит в большой план. Я хочу выглядеть неиспользованным потенциалом. Я стремлюсь достичь естественности. Реалистичности. После всего этого я буду выглядеть как сырье. Не отчаянным и убогим, а зрелым и с хорошим потенциалом. Не жаждущим. Правда, я хочу выглядеть так, будто работа надо мной стоит усилий. Вымытым, но не приглаженным. Чистым, но не отполированным. Уверенным, но скромным.
Я хочу выглядеть правдоподобно. Правда никогда не блестит и не сияет.
Это пассивная агрессия в чистом виде.
Идея в том, чтобы заставить мое уродство работать на меня. Установить низкую планку, для контраста с тем, что будет потом. До и После. Лягушка и принц.
Среда, два часа дня. Согласно ежедневнику, я вращаю Восточный ковер в розовой гостинной, чтобы на нем не было следов износа. Всю мебель надо перетащить в другую комнату, в том числе и пианино. Свернуть ковер. Свернуть подкладку под ковром. Вакуумная чистка. Вымыть пол. Ковер четыре на пять метров. Затем взять подкладку и развернуть ее. Взять и развернуть ковер. Затащить мебель назад.
Согласно ежедневнику, это не должно у меня занять более получаса.
Вместо этого, я просто приглаживаю пути передвижения по ковру и развязываю узел на бахроме, который завязали люди, на которых я работаю. Я завязываю узел на противоположной стороне ковра, чтобы все выглядело так, будто ковер вращали. Я слегка сдвигаю всю мебель и кладу лед в маленькие ямки, оставленные на ковре. Когда лед растает, спутанные ворсинки снова распрямятся.
Я счищаю блеск со своих ботинок. Глядя в зеркало туалетного столика женщины, на которую я работаю, я крашу ее тушью волосы у себя в носу, до тех пор пока мой нос не становится толстым. Затем я сажусь на автобус.
Другая часть Программы Удерживания Уцелевших — бесплатный проездной на автобус каждый месяц. Штамп на обратной стороне проездного говорит: Собственность Департамента Людских Ресурсов.
Без права передачи другому лицу.
Весь путь до мавзолея я говорю себе, что нечего даже и думать, придет Фертилити или нет.
Куча полузабытых правоверческих молитв воскресают в моей памяти. Моя голова — это просто склад старых молитв и ответствий.
Позволь мне отдаться служению полностью и беспредельно.
Пусть каждая работа будет для меня благодатью.
В любом труде лежит мое спасение.
Позволь моим усилиям не быть растраченными впустую.
И пусть трудами своими я спасу мир.
На самом деле я думаю: ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста, пусть сегодня днем там будет Фертилити Холлис.
У входных дверей мавзолея слышатся обычные дешевенькие записи по-настоящему прекрасной музыки, и ты не чувствуешь себя таким одиноким. Одни и те же десять мелодий, только музыка и никакого пения. Их включают только по некоторым дням. В некоторых старых галереях в крыльях Искренности и Новой Надежды никогда не бывает музыки. Ее нигде не услышишь, если не будешь прислушиваться.
Эта музыка — фон, приспособление, как Прозак и Ксанакс, чтобы контролировать твои чувства. Музыка как аэрозоль из освежителя воздуха.
Я иду по крылу Безмятежности и не вижу Фертилити. Я иду по Вере, Радости и Спокойствию, а ее все нет, и я краду несколько пластиковых роз с чьего-то склепа, чтобы хоть с пустыми руками не идти.
Я чувствую ненависть, злость, страх и смирение, и там, возле Склепа 678 крыла Удовлетворенности, стоит Фертилити Холлис со своими рыжими волосами. Она ждала, пока я к ней подойду, в течение двухсот сорока секунд, и лишь затем она повернулась и сказала привет.
Она не может быть той же самой женщиной, которая кричала в состоянии оргазма по телефону.
Я говорю: Привет.
У нее в руках букетик поддельных оранжевых цветов, довольно милых, но не таких, которые я украл бы. Ее сегодняшнее платье сделано из того же вида парчи, из которого делают шторы, белый рисунок на белом фоне, оно выглядит жестким и огнеупорным. Устойчивым к появлению пятен. Несминаемым. Скромная, как мать невесты, в плиссированной юбке и с длинными рукавами, она говорит: «Ты тоже скучаешь по нему?»
Всё в ней говорит о муках.
Я спрашиваю: По кому скучаю?
«По Тревору,» — говорит она. Она босая на каменном полу.
Да, точно, Тревор, говорю я себе. Мой тайный голубой друг. Я забыл.
Я говорю: Да. Я тоже по нему скучаю.
Ее волосы кажутся собранными на поле и прикрепленными к ее голове на просушку. «Он когда-нибудь рассказывал тебе о круизе, в который он взял меня?»
Нет.
«Это было полностью незаконно».
Она переводит взгляд со Склепа Номер 678 вверх на потолок, где расположены маленькие динамики, из которых льется музыка. Рядом — намалеванные облака и ангелы.
«Сначала он заставил меня брать уроки танцев вместе с ним. Мы выучили все бальные танцы, называемые Ча-Ча и Фокстрот. Румба и Свинг. Вальс. Вальс танцевать просто».
Ангелы играют свою музыку над нами около минуты, говоря ей что-то, а Фертилити Холлис слушает.
«Вот,» — говорит она и поворачивается ко мне. Она берет мои цветы и ее и кладет их к стене. Она спрашивает: «Ты ведь умеешь вальсировать, правда?»
Неправда.
«Я не могу поверить, что ты знал Тревора и не знаешь, как танцуют вальс,» — говорит она и качает головой.
У нее в голове картинка, как мы с Тревором танцуем вместе. Смеемся вместе. Занимаемся анальным сексом. Для меня это помеха, а также мысль о том, что я убил ее брата.
Она говорит: «Руки в стороны».
И я делаю так.
Она встает ко мне вплотную, лицом к лицу, и кладет одну руку на мою шею. Другая ее рука хватает мою руку и тянет ее далеко в сторону от нас. Она говорит: «Другую свою руку положи мне на застежку лифчика».
Я делаю так.
«Мне на спину! — говорит она и выскальзывает в сторону. — Положи руку в то место, где лифчик пересекается с позвоночником».
Я делаю так.
Что же касается ног, она показывает мне, как делать шаг вперед левой ногой, затем правой, потом поставить ступни вместе, в то время как она делает все то же в противоположном направлении.
«Это называется коробочным шагом, — говорит она. — Теперь слушай музыку».
Она считает: «Раз, два, три».
Музыка идет: Раз. Два. Три.
Мы считаем снова и снова, считаем каждый шаг и танцуем. Цветы на склепах по всем стенам глазеют на нас. Под ногами — неровный мрамор. Мы танцуем. Свет проходит через витражи. Статуи вырезаны в нишах. Музыка, доносящаяся из динамиков, слабая; отражаясь от камней, она бродит туда-сюда потоками, ноты и аккорды окружают нас. И мы танцуем.
«Что я помню насчет круиза, — говорит Фертилити, и ее рука изгибается, потому что она длиннее моей руки. — Я помню лица последних пассажиров, когда их спасательные шлюпки скользили мимо окон танцевального зала. Их спасательные жилеты с оранжевыми краями обрамляли их головы, так что головы казались отрезанными и положенными на оранжевые подушки. И они смотрели на нас с Тревором широко раскрытыми глазами, а мы остались в танцевальном зале корабля, когда корабль начинал тонуть».
Она была на тонущем теплоходе?
"На корабле, — говорит Фертилити. — Он назывался Океанская Экскурсия . Попробуй произнести это быстро три раза".
И он тонул?
«Это было чудесно, — говорит она. — Работница туркомпании предупредила, чтобы мы потом к ней не ходили плакаться. Это старый французский лайнер, предупредила работница, только сейчас его продали какой-то южноамериканской фирме. Яркий представитель стиля ар деко. Хлам. Небоскреб Крайслера, положенный на бок и плавающий туда-сюда вдоль атлантического побережья Южной Америки, набитый людьми ниже среднего класса из Аргентины, с их женами и детьми. Аргентинцы. Все светильники на стенах были из розового стекла, ограненные бриллиантовой огранкой „маркиз“. Все на корабле было освещено розовым бриллиантовым светом, а на коврах имелись большие пятна и следы износа».
Мы танцевали на месте, а затем начали поворачивать.
Раз, два, три, коробочный шаг. Нерешительные шаги вперед-назад. Подъем пятки по-кубински, шаг-два-три, я поворачиваю вместе с Фертилити Холлис, согнувшейся в моих объятьях. Мы поворачиваем снова и снова, мы поворачиваем, поворачиваем, поворачиваем.
И Фертилити рассказывает, как уплыли спасательные шлюпки. Все шлюпки уплыли, и корабль тащил шлюпочный такелаж сквозь спокойный карибский вечер. Шлюпки гребли изо всех сил в направлении заходящего солнца, толпа в оранжевых спасжилетах начинала оплакивать свои драгоценности и лекарства. Люди скрещивали пальцы.
Фертилити и я раз, два три; вальс, два три, по мраморной галерее.
По ее словам, Фертилити и Тревор вальсировали по наклоняющемуся паркету из красного дерева, по Версальскому танцевальному залу, наклоняющемуся по мере того, как корма затоплялась, а нос вздымался в вечерний воздух. Маленькие золоченые стулья танцзала сползали вниз, под статую греческой лунной богини, Дианы. Золотые парчовые шторы на всех окнах изогнулись. Они были последними пассажирами на борту морского корабля Океанская экскурсия .
Корабль был все еще на плаву из-за розовых люстр — «Обычных розовых люстр, — говорит Фертилити, — но на океанском лайнере они были подвешены жестко, как сосульки» — люстры в Версальском танцзале сверкали, а стереосистема все еще наполняла корабль потрескивающей музыкой. Вальсы шли один за другим и растворялись друг в друге, в то время как Тревор и Фертилити поворачивали, поворачивали, поворачивали.
Так же как Фертилити и я поворачиваем, поворачиваем, затем шаг на месте, скользим носок к носку по полу мавзолея.
В трюме вОды Карибского моря заполнили Столовую Трианона, поднимая края сотни льняных скатертей.
Корабль дрейфовал с выключенными двигателями.
Теплая голубая вода простиралась до самого горизонта во всех направлениях.
Даже под небольшим слоем воды клетчатый пол с паркетом из красного и орехового дерева казался далеким и недосягаемым. Один последний взгляд на Атлантиду, и соленая вода обволакивает статуи и мраморные колонны, а Тревор и Фертилити вальсируют мимо легенды о погибшей цивилизации, золоченых резных орнаментов и резных французских дворцовых столов. Кромка воды проходила по диагонали к парадным портретам королев, носящих короны, корабль кренился, и из ваз высыпались цветы: розы, орхидеи и ветки имбиря падали в воду, где плавали бутылки с шампанским, а Тревор и Фертилити вальсировали мимо них.
Металлический скелет корабля, переборки под деревянной облицовкой и гобеленами, дрожали и стонали.
Я спосил, собиралась ли она утопиться.
«Не будь глупым, — говорит Фертилити, а ее голова лежит у меня на груди, вдыхая мой запах яда. — Тревор никогда не ошибался. В этом вся его беда».
Не ошибался насчет чего?
Тревор Холлис видел сны, сказала она мне. Он мог увидеть самолет, собирающийся разбиться. Тревор сообщал авиакомпании, но никто ему не верил. Затем самолет разбивался, и ФБР забирала его для допроса. Всегда было легче поверить, что он террорист, а не экстрасенс. Сны продолжались, поэтому он не мог спать. Он не решался открыть газету или включить телевизор, потому что он мог увидеть репортаж о том, как две сотни людей погибли в авиакатастрофе, о которой он знал, но не мог остановить.
Он не мог никого спасти.
«Наша мама убила себя, потому что у нее были такие же сны, — говорит Фертилити. — Самоубийство — это наша старая семейная традиция».
Все еще танцуем, говорю я себе. По крайней мере, у нас есть хоть что-то общее.
«Он знал, что корабль затонет только наполовину. Должен был прорваться какой-то клапан, и вода должна была заполнить машинное отделение и несколько залов на нижних палубах, — говорит Фертилити. — Он знал из снов, что у нас будет целый корабль на двоих на много часов. У нас будет вся эта пища и вино. Затем кто-нибудь прибудет, чтобы нас спасти».
Продолжая танцевать, я спрашиваю: Так вот почему он убил себя?
В ответ мне лишь музыка.
«Ты просто представить себе не можешь, как красиво все это было. Затопленные танцзалы с роялями под водой и с резной мебелью, плавающей вокруг, — говорит Фертилити у меня на груди. — Это мое самое приятное воспоминание, за всю жизнь».
Мы танцуем мимо статуй чьей-то другой религии. Для меня они всего лишь высеченные из камня возвеличенные ничтожества.
«Вода Атлантики была такой чистой. Она стекала по главной лестнице, — говорит она. — Мы сняли обувь и продолжали танцевать».
Танцуя и считая от одного до трех, я спрашиваю, видит ли она такие же сны.
«Немножко, — отвечает она. — Не слишком много. Но с каждым днем все больше и больше. Больше, чем я хотела бы».
Я спрашиваю, собирается ли она убить себя, так же, как и ее брат.
«Нет,» — отвечает Фертилити. Она поднимает голову и улыбается мне.
Мы танцуем, раз, два, три.
Она говорит: «Я ни за что не буду в себя стрелять. Может, таблеток наглотаюсь».
Дома у меня куча бесплатных антидепрессантов, снотворного, улучшителей настроения, успокающего и МАО-ингибиторов в блюде для сладостей за рыбкой на холодильнике.
Мы танцуем, раз, два, три.
Она говорит: «Шучу».
Мы танцуем.
Она снова кладет голову мне на грудь и говорит: «Все зависит от того, насколько ужасными станут мои сны».