И вновь свободы ради. (Часть I)
Как предупредил Эрнест, меня ожидает долгий путь к свободе, полный своих ухабов и ям.
Чувство сожаления о принятом решении кидает меня с одной стороны на другую.
Мой срок спокойствия истёк.
Настало время борьбы за свободу.
— Расскажи, почему ты убила его? Какова причина? — Эрнест задал внятный вопрос, но отвечать на него я хотела меньше всего. То, что терзало мою душу, вновь проникает в сознание. Мой спокойный мир опять трещит по швам. Зачем убила? Да потому что иначе он бы убил меня. А может и правда? Надо было убить себя, а не этого идиота?
— Это была моя мечта. И не смотрите на меня так. Убив этого человека, я впервые свободно вдохнула. Это был ужасный человек.
— Например?
— Что? — как только я начинала говорить о брате, перед моими глазами вновь вставал тот ужасный облик: холодные глаза цвета стали, что лишь одним взглядом наносили мне новую душевную рану, эта кривая улыбка, мозолистые руки — всё вставало вновь перед моими глазами, я опять видела. Его уже нет, а он убивает меня до сих пор. Вот же ж! Чтоб ты сгорел в котле ада!
— Расскажи один из случаев. Мне нужно это для протокола, — теперь он смотрел лишь в свою бумажку, не отрываясь.
— Когда я поняла, кто мой братец, мне было пятнадцать лет, — в сознании, как кадры фильма, побежали воспоминания двухлетней давности. К горлу начал подходить ком отчаяния.
— Можешь поподробнее? Я понимаю, тебе сложно всё это вспоминать. Но надо, — почему он говорит с сожалением? Мне не нужно сожаление.
— Да, конечно. В тот день он вернулся домой в стельку пьяный. Знаете, я до сих пор помню его внешний вид. На лице была размазана красная помада, волосы взъерошены сильнее обычного и рубашка. Это была грязная рубашка, кое-где порванная, покрытая всевозможными пятнами. Как только он посмотрел в мои глаза, я со страха сбежала в свою комнату и заперла дверь на задвижку, — Эрнест смотрит очень внимательно, смотрит как будто мне в душу, я чувствую себя неутно, — но знаете, как это бывает в старых домах, с первого его удара ногой дверь дернулась и с грохотом упала. Он подошёл ко мне близко. Взял меня за руку. Он притянул меня к себе. Я почувствовала отвращение, хотя тогда ничего не понимала. Я была, чёрт возьми, ребёнком. А он меня... на моей же кровати! — опять жгучие дорожки побежали от глаз к моему дергающемуся от всхлипов подбородку, — он был жестоким человеком. Он был убийцей. Не я. Это мой брат убил меня и себя моими руками! У меня до сих пор жжёт в тех местах, где он касался, — разбитая душа волновалась в истерике. — Он касался этих рук, — я взмахнула кистями перед его лицом, — этого лица, — ногтем впилась себе в щеку, — он. Меня. Касался. И потому я себя ненавижу.
Ну вот опять. Истерика. Мелания, Мелания, что же ты творишь?