Мюнхенский люкс и чернильная клятва
Мюнхен встретил их огнями Максимилианштрассе и тем самым высокомерным спокойствием, которое бывает только у городов, где стоимость квадратного метра жилья превышает бюджет небольшой африканской страны.
— Так, Винсент, план такой: сначала мы смываем с себя Альпы, потом я покупаю платье, которое заставит Дракулу подавиться клыками, а потом… — Мелани выразительно посмотрела на закрытый вход в элитный тату-салон «Black Needle», — мы идем ставить твою «печать».
— Сначала отель, — отрезал Винсент, паркуя внедорожник у входа в «Vier Jahreszeiten». — Я не зайду в приличное заведение, выглядя как выживший в авиакатастрофе партизан.
В президентском люксе пахло лилиями и крахмалом. Мелани с наслаждением рухнула в ванну с пеной, которая была размером с её лондонскую кухню.
— О боже, горячая вода! Я почти забыла, что это такое. Винсент, если ты сейчас ворвешься сюда с очередным планом эвакуации, я забросаю тебя бомбочками для ванны с блестками! Ты будешь самым сияющим Теневым Лордом в истории!
— Учту угрозу, — донеслось из комнаты вместе со звуком открывающегося шампанского.
Спустя два часа они вышли в город. Мелани была в черном шелковом платье с разрезом до бедра и в тех самых «драматичных» сапогах, а Винсент… Винсент надел новый графитовый костюм, который сидел на нем как вторая кожа. Его татуировки на шее и кистях рук на фоне дорогой ткани выглядели не как клеймо преступника, а как аксессуар стоимостью в миллион.
— Ты выглядишь слишком хорошо, — Мелани прищурилась, поправляя ему галстук. — В Трансильвании тебя примут за главного вампира, и мне придется отбивать тебя у местных графинь.
— Удачи им, — он перехватил её руку и поцеловал ладонь. — Пошли. Мастер ждет.
Тату-салон «Black Needle» больше напоминал операционную в стиле лофт. Владелец, старый знакомый Винсента по имени Ганс, лишь молча кивнул, увидев их.
— На левое ребро, — коротко бросил Винсент, снимая пиджак и расстегивая рубашку.
Он лег на кушетку, обнажая тот самый чистый участок кожи. Мелани взяла маркер, который протянул ей Ганс. Её рука замерла.
— Ты уверен? — прошептала она. — Это навсегда, Винсент. Никакой лазер не сотрет мой почерк.
— Я ждал этого пятнадцать лет, Мелани. Пиши. Что угодно. Свою фамилию, номер телефона или рецепт того омлета. Мне всё равно. Главное, чтобы это было твое.
Мелани глубоко вдохнула. Она не стала писать имя. Вместо этого она аккуратно вывела тонкую, изящную линию, которая закручивалась в бесконечность, а внутри неё — крошечный, почти невидимый бумажный самолетик, летящий вверх. А под ним — дату их встречи в парке.
— Это… — Ганс посмотрел на набросок. — Очень тонко. Потребуется ювелирная работа.
Пока машинка жужжала, вгрызаясь в кожу Винсента, Мелани сидела рядом, держа его за руку. Он даже не поморщился. Он смотрел на неё с такой невыносимой преданностью, что ей стало не по себе от осознания своей власти над этим человеком.
— Теперь я официально твоя собственность? — усмехнулась она, когда Ганс закончил и наложил повязку.
— Наоборот, — Винсент встал, застегивая рубашку поверх пылающей кожи. — Теперь я официально твой холст. И я боюсь, что на мне еще много свободного места для твоих будущих шедевров.
Вечер закончился в ресторане на крыше. Они пили вино, глядя на шпили Фрауэнкирхе, и на мгновение показалось, что войны нет. Что нет Цюриха, нет пропавшего отца и нет Трансильвании.
— Знаешь, что самое смешное? — Мелани откинулась на спинку стула, вертя в руках бокал. — Мой папа всегда хотел, чтобы я вышла замуж за юриста. Представляю его лицо, когда я познакомлю его с тобой. «Папа, познакомься, это Винсент. Он миллиардер, сталкер и ходячая галерея моих капризов».
— Думаю, его лицо будет еще интереснее, когда он объяснит нам, зачем заманил нас в Румынию, — Винсент достал из кармана ту самую карту. — Маркус прислал расшифровку меток. Замок Корвинов — это только начало. Глубоко в подземельях есть сейф, ключ от которого… — он посмотрел на свои пальцы, — зашифрован в моих татуировках. Тех самых, что набил Тома.
Мелани замерла.
— То есть… твой друг Тома знал?
— Тома знал всё, — Винсент помрачнел. — И, кажется, он оставил мне наследство, за которое Цюрих готов сжечь всю Европу.