грань
Этот день не предвещал ничего хорошего с самого утра. Глеб был мрачнее тучи. Он не отвечал на деловые звонки, отчего они раздавались снова и снова, настойчиво и раздражающе. Он метался по лофту, его движения были резкими, а лицо — закрытым и напряженным. Аня, чувствуя грозовое напряжение, старалась стать невидимкой, бесшумно перемещаясь по квартире и замирая, когда он проходил мимо.
Причиной стала записка, принесенная с утренней почтой. Обычный листок бумаги, но он заставил Глеба сжать кулаки так, что костяшки побелели, а в его зеленых глазах вспыхнул настоящий огонь ярости. Аня невольно прочитала оброненные им слова, когда он, рыча, швырнул конверт в мусорное ведро: «...напоминаем о долге перед семьей... решение должно быть принято...»
Кто-то осмелился ставить ультиматумы Фараону. И ему это не понравилось.
К вечеру напряжение достигло пика. Аня накрывала на стол для ужина, ее пальцы неловко скользнули, и нож с глухим лязгом упал на паркет.
Тишину разорвал его голос, хлесткий и ледяной:
— Хватит! Ты что, нарочно? Целый день ходишь тут, как призрак, все роняешь!
Она резко обернулась и увидела, что он уже стоит прямо перед ней. Его лицо было искажено холодной злобой, глаза горели.
— Извините, я нечаянно, — тихо сказала она, отступая на шаг.
— «Нечаянно»! — передразнил он ее, и его голос сорвался на крик. Вся ярость, копившаяся весь день,, казалось, нашла выход в ней. — Ты все делаешь «нечаянно»? Смотришь на меня «нечаянно»? Дышишь слишком громко «нечаянно»? Может, тебя обратно отослать, где тебя научат быть удобной?!
Он схватил ее за руку выше локтя, его пальцы впились в ее плоть с такой силой, что она вскрикнула от боли.
— Отпустите! — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться.
Это стало последней каплей. Его вторая рука взметнулась и со всей силы ударила ее по лицу.
Удар был оглушительным. Аня отлетела к стене, ударившись плечом, и на мгновение в глазах потемнело. В ушах зазвенело. Она скользнула на пол, прижимая ладонь к горящей щеке, сквозь пелену слез видя только его высокую фигуру над собой. В его глазах все еще бушевала ярость, но где-то в глубине, на самом дне, мелькнуло что-то другое — мгновенное, животное осознание содеянного.
Он отшатнулся, глядя на свою собственную руку, будто видя ее впервые. Его дыхание сбилось. Он провел рукой по лицу, отводя светлые волосы, и его взгляд упал на Аню, прижатую к стене, на ее широко раскрытые, полные ужаса и предательства голубые глаза.
— Вон, — прошипел он хрипло, указывая на ее комнату. — Исчезни с моих глаз.
Аня, не помня себя, поднялась и, пошатываясь, побежала прочь, захлопнув за собой дверь. Она рухнула на кровать, вся дрожа, и наконец дала волю слезам. Это было не просто больно. Это было унизительно и страшно. Он перешел последнюю грань. Лед растаял, и под ним оказалась лава.
Прошел час. Может, два. В лофте царила мертвая тишина. Потом до нее донеслись шаги. Они остановились у ее двери. Долгая пауза. Затем щелчок — дверь открылась с его стороны.
Он стоял на пороге, не решаясь войти. В руках он держал небольшую аптечку. Его лицо было бледным, а взгляд — опустошенным. Ярость ушла, оставив после себя лишь тяжелый, давящий стыд.
— Аня, — произнес он тихо. Его голос был глухим, без единой нотки прежней власти. Он сделал шаг внутрь. — Дай я... Дай я посмотрю.
Она сжалась в комок, отползая к изголовью кровати.
— Не подходите ко мне.
Он замер, его плечи бессильно опустились. Он поставил аптечку на пол и отступил на шаг, давая ей пространство.
— Я... — он замялся, и это было так на него непохоже. Человек, всегда знавший, что сказать, теперь не мог подобрать слов. — Я не должен был этого делать. Это непростительно.
Он не просил прощения. Он констатировал факт. Но для него и это было много.
— Почему? — прошептала она, глядя на него сквозь слезы. — За что?
Он отвернулся, глядя в стену.
— Не за что. Это не на тебя. Это... — он резко выдохнул. — Это была слабость. А я слабости не прощаю. Особенно в себе.
Он снова посмотрел на нее, и в его зеленых глазах она увидела не Фараона, а изможденного, уставшего мужчину, который только что увидел в своем отражении нечто отталкивающее.
— Аптечка здесь. Сделай что нужно. Больше... этого не повторится.
С этими словами он развернулся и вышел, снова закрыв за собой дверь, но на этот раз не заперев ее.
Аня еще долго сидела на кровати, глядя на белую коробку аптечки на полу. Ее щека горела, в ушах все еще стоял звон. Но в голове крутилась только одна мысль. Он извинился. Пусть неуклюже, пусть так, как умел, но он признал свою вину. И в мире, где он был богом и судьей, это значило больше, чем тысяча красивых слов. Лед тронулся, но под ним оказалась не твердая земля, а зыбучий песок, и она боялась сделать следующий шаг.