Жизнь замечательных людей

В то время мне даже иногда казалось, что жизнь налаживается. Скромный заработок хоть и угнетал, но зато у меня было много свободного времени, которое я тратил, пожалуй, ни на что: либо просто сидел, уставившись в монитор моего не самого нового ноутбука, либо шлялся без дела на улице. В такой обстановке мне всегда более чем комфортно, я мало о чем думаю и оставляю всю свою энергию на созерцание. Если бы я еще знал, что такое красота, то может быть писал стихи, но, к сожалению, в покрытых снегом улицах я вижу только покрытые снегом улицы, а не множество красивых метафор. Ученик мой все также не мог запомнить мое отчество, но все-таки делал какие-то успехи в математике, поэтому в импровизированном учебном заведении "дом 14 на улице Б., в 30 минутах от метро" меня все чаще угощали чаем с печеньем. Хороша жизнь самозанятого человека! сколько впечатлений, сколько пространства для полета мысли, которая, к сожалению, в моем случае, только пикировала. Я наслаждался жизнью как она есть, и если раньше для того, чтобы крепко стоять на своих двоих мне требовалось отрешиться от окружающего мира путем употребления различных напитков (и скорее мнимая стойкость обуславливалась тем, что стоять, я в принципе, не мог, а скорее ползал), то сейчас ноги мои не подкашивались, шея двигалась плавно. Но, как известно, "и это пройдет", поэтому в один день всему этому суждено было кончится. Схлопнулось моей незатейливое счастье, а мир открылся для меня с неожиданной стороны.

Как и множество похожих историй, эта началась со звонка. Звонил мне уже давно забытый мной номер, хотя когда-то он отскакивал от зубов. И нет, речь идет не о первой любви, как можно подумать, хотя о чем-то, несомненно, схожем. Звонившим оказался мой хороший друг Филипп, с которым нас связывало общее детство, но выйдя из которого мы решили не продолжать общение. Наши родители были, не сказать, что друзьями, но точно хорошими знакомыми, поэтому мать, когда время от времени шла к матери Филиппа пить вино и сплетничать, брала меня с собой, благо их дети являлись друг другу ровесниками. Вообще, наше общение можно представить на бумаге в виде волны: мы часто расставались, но после, иногда продолжительных, разлук следовала встреча. Чтобы дать понять о нашей дружбе, приведу историю нашей первой ссоры, которая и разлучила нас на долгое время и создала тенденцию. В один из раз нашего паломничества с матерью к ее старой знакомой (с вином в роле подношения), мы с Филиппом сидели на полу в его в комнате и играли в принесенные мной игрушки. Это, надо сказать, были достаточно дорогие модельки из популярного на тот момент мультсериала для детей, название которого я хоть и помню, но из-за чувства стыда умолчу. Игра складывалась, и в глазах Филиппа я заметил симпатию к одной из фигурок, поэтому, когда по приезде домой я не обнаружил ее в своем портфеле, то точно знал, что не только пустая бутылка вина осталась покоится на Святой Земле, удобно расположившийся в спальном районе города П. Естественно, от следующих визитов к маленькому воришке я отказывался. Примерно через лет 10 мы встретились снова на одном из праздников, куда моя мать пригласила их (свою хорошую знакомую и ее сына), в надежде, что мальчики снова станут друзьями. Так оно и случилось: в тот момент завязалось наше долгое общение, которое, спустя много лет, я не могу вспоминать без сосущего чувства утраты и пустоты. Оно длилось тоже не сказать, что долго, но в детстве все кажется длиннее; к тому же, 2 года тогда, это совсем даже не 5 лет сейчас. Но вернемся к звонку.

—Это Вова? — донесся хриплый голос из трубки, который я сразу же узнал.

—Да, Филипп, это Вова. — ответил голосу я и сразу впал в какое-то уныние.
Воспоминания обрушились на меня с такой силой, что в глазах моих потемнело, а руки, держащие телефон, стали мокрыми, как будто я только вышел из душа. Я понял, что случилось что-то непоправимое и страшное.

—Мама умерла. — после долгой паузы ответил Филипп

Не помню сколько я стоял с телефоном у уха, не и помню фраз, которые следовали после, но ближе к концу разговора, мы договорились встретиться все в той же квартире в спальном районе. Вся моя легкость и, с позволения сказать, эйфория, от той предыдущей жизни, которая вот только что била ключом, которую я смаковал, испарилась. И дело не в том, что я как-то особенно любил мать Филиппа, нет, я даже ее толком и не знал, и если бы мне поведал о трагедии кто-то другой, я принял бы это не так близко к сердцу. Но сказал мне это Филипп. Мой старый друг Филипп. Так что без раздумий я рванул к метро и через час оказался на станции А.

***

Филиппу я дал прозвище "Пионер", так как он любил коллекционировать значки времен СССР, носил шорты, курил не в затяг и учился на одни пятерки. Преподаватели ставили его в пример, как человека будущего; как человека, который должен был пронести флаг Отечества через весь мир, на своих (и ему подобных) плечах. Его белокурые волосы, в моих воспоминаниях, постоянно треплет ветер, а длинный нос служит поводом для моих глупых шуток. Сочетание светлых волос и голубых глаз, что не удивительно, делали его популярным среди одноклассниц и наших немногочисленных подруг, непонятно как записавшихся в нашу компанию. Его как-то раз взяли в школьный хор, что моя мать прокомментировала следующими словами: "Это для того, чтобы в ряду был хотя бы один русский." — фраза достаточно описывает, как его фигура выделялась на фоне остальных в его социуме, хоть и не до конца является правдой. Я же общался с ним, так как видел в нем человека достаточно интересного, необычного и по-своему замечательного. Он писал стихи, уважал мой музыкальный вкус, а также разделял со мной мечту когда-нибудь снять кино.

В одну зиму мы поехали к нашему общему знакомому в другой город на электричке. Я вошел на вокзал, чувствуя легкую тошноту, но, когда из метро появились знакомые растрепанные белые волосы, не носившие шапки даже в -10, мне стало легче. Мы сели на самый первый рейс и поехали в К. Не буду останавливаться на том, как мы добрались, это не важно, но вскользь упомяну, что я тогда сильно отравился. И в скромных апартаментах, в которых делилась вынужденная ночлежка, меня лечили дедовскими методами, а именно водкой, любезно добытой Пионером. Это был мой первый опыт лечения народной медициной, сопровождавшийся и первым алкогольным опьянением. Не сказать, что мне понравилось, но после этого каждую нашу встречу с Филиппом мы пили, хоть и не всегда я болел.

***

Его отсутствующие голубые глаза встретили меня на лестничной клетке, Филипп стоял и, открыв дверь, курил. Проводив меня в комнату, которая когда-то очень давно служила утробой для нашей первой ссоры, он вынул из серванта дешевый коньяк и две рюмки. Я вежливо отказался, поэтому сосуды для жидкости были заперты обратно, а коньяк впоследствии Филиппом пился из горла. "Привет, Вовка." — сказал хриплым, усталым, но при этом очень ласковым голосом Пионер. Подумать только, это был единственный человек, для которого я был не Вовой или Владимиром, а Вовкой. Мне никогда не нравилось свое имя, особенно в его уменьшительно-ласкательной форме, я каждый раз бранился, когда слышал это нелепое сочетание звуков (для Филиппа это была месть за шутки про нос), но в тот момент это прозвище было эхом моего детства, что беспощадно пролетело и оставило только гроздь каких-то разрозненных воспоминаний, которых с каждым годом становилось все меньше, но те что оставались ощущались не хуже, чем удавка на шее или розочка под ребром. В моей голове сразу же последовала реакция, выраженная появлением образов связанных и с этой комнатой, и с этим домом, и с этой чертовой станцией метро, на которой поселилось подавляющее число наркоманов, и образ не совсем уж далекого города К, от которого, к сожалению, далеко ушло мое детство. "Ну привет, Пионер." — ответил я.

Мать Филиппа умерла за две недели до событий, описываемых мной, и ему некому было высказаться, поэтому, несмотря на его собственное желание больше не общаться, он позвонил мне. Я сидел и внимательно слушал его. С нашей последней встречи прошло около 7 лет, и я даже не думал, что когда-нибудь увижу своего друга, грозу мудаков и причину девичьих слез (как пелось в одной песни, которая теперь плотно ассоциируется у меня с Филиппом), не именем на памятнике. Но вот он передо мной. У него заплывшие глаза, опухший нос, а от шикарных волос не осталось ничего что бы о них напоминало (к 16 годам он начал бриться налысо, но это уже был не мой Филипп, а лишь тень). Когда-то в совсем юношеском возрасте, я подслушал разговор отца по телефону. Ему сообщили, что его бывший одноклассник умер; когда отец рассказывал это матери, он упомянул, что знакомые говорили о несчастном, что от него в последнее время пахло бензином. Я тогда не понимал о чем речь в силу возраста, но эта фраза отложилась в моей голове. Глядя на человека в комнате, мне было не по себе — я слышал запах бензина.

***

Как я узнал позже, цель нашего визита к давнему товарищу была вовсе не тяга к общению с этим, по правде говоря, достаточно скучным и аморфным человеком. Пионер преследовал материю гораздо важнее, а точнее, более совершенней, чем дружба — любовь. С первых же часов нашего пребывания в К. он искал встречи со своей музой; мы ходили по городу, а он только и делал, что говорил о ней, пока мой живот издавал нечленораздельные звуки и как будто отвечал новоиспеченному Ромео. Остановились ночевать мы тогда в квартире бабушки нашего вышеупомянутого иногороднего друга (которая на тот момент была у своего любовника, не спрашивайте, я не знаю как; сейчас мне промышленный город К. представляется исключительно, как город любви), а сам он, поняв, что Филиппу, как собственно и мне, до него нет никакого дела, оставил нас наедине, а сам, с облегчением, пошел по своим делам. Наш приезд не особо пришелся ему по душе, но в ночлеге он не смог нам отказать. Спасибо ему.

От того, что мне нездоровилось (возможно и из-за первого в жизни опьянения), я достаточно рано уснул, а когда протрезвел (или выздоровел), не обнаружил рядом с собой соседа. Я сразу же ему позвонил, но трубку, по закону жанра, он не взял. Через несколько минут моего шока и полного непонимания, что делать, мне дозвонилась Джульетта с хорошей новостью — страдалец был замечен рядом с ее школой, гордо вырисовывающим на стенах надпись "шлюха". Да, иногда гроза мудаков сам становился одним из них, но это, почему-то, ему сразу же прощалось. Мне дали адрес, и я сразу же выбежал его искать. Нашел я бедного туриста в парке (если можно было назвать таковым: два клена и один дуб разрезались двумя скамейками, стоявшими друг напротив друга) со скатывающимися с красивых глаз пьяными слезами. Это был уже не Ромео, а страдающий Пьеро. Не сумев нормально поговорить с Мальвиной, мой бедный Филипп пошел сбрасываться с единственной достопримечательности города К — недействующего моста; но проститься с жизнью не получилось, как и залезть на экспонат. Следующим утром мы отправились в родной нам П.

***

Изрядно выпивши, Филипп предложил мне прогуляться по парку, где мы когда-то вместе работали "Озеленителями" (позже с голодухи я вернулся к данной профессии), и я не смог отказать этому только что потерявшему мать человеку, да и было мне по большому счету все равно. Этот парк в рабочее время нас очень сблизил, здесь я попробовал впервые сигарету на перекуре, допил пиво кем-то оставленное на скамейке, в общем, культурно обогатился и окончательно социализировался. Мне был знаком каждый куст этого парка, хоть и проработал я в нем не более, чем месяц. Уже стемнело, мои хорошие знакомые полностью были покрыты белым снегом (должен признать, зима в тот год удалась), повсюду проходили пары то с детьми, то с собаками; в общем, повсюду кипела жизнь. Мне даже стало как-то неуютно от осознания этого факта. Еще какой-нибудь месяц назад среди этих людей можно было увидеть мать Филиппа, которой сейчас уже нет с нами. Эфемерность бытия в этом парке представала во всей красе. Сколько из этих людей, самоуверенно верующих в свою неприкосновенность, с улыбкой идущих по слабо освещенным дорогам парка, сегодня так и не доберутся до дома? Скольких в ближайший месяц скосит спящая болезнь? Сколько из них только познает трагедию, переступив порог дома. Сколько из них всего лишь плод моего воображения? Но тогда было не до этих мыслей, ибо из мира реального, мы перенеслись в мир наших воспоминаний, который эгоистично забрал себе право на меланхолию. Мы проходили мимо отделения почты, детской площадки, мимо многочисленных скамеек; с каждым из этих мест были связаны истории, которые хотелось вспоминать несмотря на то, что приятными они особо не были. Например, почта в которой мы укрывались от дождя, промокшие до нитки, являла собой историю истинного в моих глазах предательства: я рассчитывал, что после работы смогу переночевать у Филиппа, так как ехать в мокрых вещах в центр мне не хотелось; но не тут-то было! Он меня выдворил за дверь, одев в вещи своего покойного отца, под предлогом того, что ночевать у него будет девушка (в летние дни он жил один, так как мать уезжала на дачу), с которой мы вместе работали, а не я. Я уже упоминал, что иногда он был редкостным мудаком, но я его всегда прощал, и на следующий день явился в парк в больше меня на N размеров шмотках, а белокурый Дон Жуан отвечал мне выставленными на показ засосами на шее. С детской площадкой связана история, в ходе которой Филипп получил первое свое сильное впечатление в жизни — привод в участок. Изрядно напившись с одноклассником, они пошли искать третьего, который на вечеринку опоздал; сила притяжения одержала вверх, за ней дал о себе знать и вестибулярный аппарат. Бабушки, которые выгуливали своих стареньких собачек, не выдержали такого зрелища и вызвали полицию. Все это случилось на этой детской площадке.

Мы присели на лавочку в глуби парка. Алкоголь окончательно ударил в голову Филиппу, и он разговорился. Рассказы касались последних 7 лет его жизни; раньше же разговоры были либо о матери, либо обо мне, о своем же состоянии он не сказал ни слова. Из речи я понял, что за столько лет нашей разлуки, состояние Филиппа стало еще хуже, чем в момент нашего расставания: смерть матери он застал совсем немногим позже, чем вышел из психиатрической больницы, в которую загремел уже 4-й раз.

***

Прошел год с нашей поездки, и Пионер начал сильно меняться. Мы тогда учились в 10-м классе, и во второй половине того учебного года, растущие организмы очень сильно захотели почувствовать себя взрослыми. Быть взрослыми в их глазах — повторять за отцами. Филиппу не повезло, что своего он и не знал толком, а у одноклассника, к которому его так манило, родитель либо когда-то торчал и слез, либо продолжал ни капли не стесняясь своего чада (сейчас уже сложно восстановить). И легким движением руки, мой хороший друг начал превращаться в рудимент. Для общества он становился торчком неспособным отдавать кредит (в который он по незнанию вляпался при рождении) путем работы на него в течении долгих лет жизни, а для меня он становился тенью — эхом своей былой славы; постепенно его тело начало растворяться и в этом человеке я видел не того самого Пионера, а лишь воспоминания, которые нас с ним связывали. Зависимость, хоть и не появилась на пустом месте, заявила о себе не сразу, знакомство с наркотиками Филипп начал с легких. Меня, конечно напрягало новое увлечение моего друга, но я был не в силах его осуждать, так как сам в столь юном возрасте не стеснялся алкоголя, к тому же, в накуренном Пионере я не видел ничего страшного, ужас начался немного позже.

На любовном фронте у столь юного взрослого, после летнего рабочего романа, мало что складывалось, и он снова начал ухлестывать за Л.-областной Мальвиной, которая в свою очень почти сразу вернула себе статус Джульетты. Чтобы не продолжать и без того затянувшуюся шутку, наконец-то представлю эту бедную девочку по имени: давайте будем называть ее Марией.
Должен, к тому же, признаться, что упустил одну немаловажную деталь, когда давал скудную, в силу своей ограниченности и бездарности, характеристику Пионеру, поэтому дам ее сейчас: как человек (в то время) он был сильно увлекаемым, золотая голова я бы даже сказал, и поэтому если что-то начинало его интересовать, то он погружался в это с головой и с должным усердием. Наркотики, к сожалению, его увлекли. Он начал читать тонны информации в интернете: виды, эффект, дозировки, сленг, и т. д. и т. п. — в результате наткнулся на препарат, название которого, по понятным причинам, называть я не буду. Эффект ему понравился, при передозировке можно было увидеть мультики наяву. Сеанс не заставил себя долго ждать. Мультипликация действительно доставляла массу удовольствий юному аптечному ковбою, но вот Мария его действий не одобрила. Между ними все росло напряжение; надпись со стены школы никуда не делась, а Филипп в общении становился все менее сдержанным. К тому же расстояние между городами давало о себе знать: возможности видеть любимого человека и говорить ему слова, что срываются с уст, а не с холодным расчетом набираются на клавиатуре, увы были недоступны влюбленным — зато в свободном доступе над ними нависли ревность и злость к друг другу. Филипп все чаще стал убегать в мир, который напоминал ему творения студии Уолта Диснея, и его, не без того расшатанная психика, с каждым приемом таблеток становилась все хуже. В одном из трипов он нашел выход из всех его проблем, решив завершить начатое на недействующем мосту, единственной достопримечательности К. План был до жути прост: надо было всего лишь пойти на открытую крышу, вызвать передоз таблетками и, ничего не понимая, сигануть вниз. Я, естественно, его отговаривал, на что он, улыбнувшись, говорил примерно следующее: "Ничего, когда-нибудь напишешь обо мне, о простом парне" (сбылось). И одной ночью, настрочив своей возлюбленной огромное посмертное письмо, он принял на крыше дозу таблеток несколько больше, чем обычно и попытался шагнуть в вечность. Но инстинкт самосохранения сказал нет. Его спустили знакомые, которым Маша писала, увидев адресованное ей письмо счастья, благо открытая крыша в районе была одна, а без пяти минут герою хватило тщеславия описать акт самопожертвования в сообщении, так что найти его не доставляло труда.

Увеличение дозы дало о себе знать в неспособности прийти в себя через время, когда должно было уже отпустить. На следующий день Филипп, по словам очевидцев, казался очень вялым, неспособным ясно формулировать свои мысли. Утром ничего непонимающая мать отправила сына, как обычно, в школу, сославшись на то, что он просто не выспался, так как опять гулял с друзьями всю ночь. Бдительные учителя же сразу отвели его в медпункт, из которого ему вызвали скорую. Недолго переходя из одних врачебных рук к другим, мой бедный Пионер загремел в психиатрическую лечебницу, из которой вышел уже наркоманом. Тогда и случилась трансформация моего горячо любимого друга в свою тень.

В течение того года, мы много раз сходились и расставались. Я слушал его наркотический бред, приводил его в чувства после очередных загулов, всячески поддерживал, но время от времени мое терпение лопалось, и я бросал это дело. У него появились новые друзья под стать интересам. Когда он изредка бросал употребление, он рассказывал мне о них. Все это очень грустные истории, и под впечатлением, а точнее от осознания их, тень моего друга, пыталась снова обрести форму — бросить наркотики. Но зависимость всегда оказывалась сильнее. В очередное наше расставание мне пришло сообщение о том, что нам лучше навсегда прекратить общение, так как Филипп настроен в очередной раз очень серьезно, а я ему сильно напоминаю о наркотическом прошлом.

***

Прошло семь лет и вот он сидит передо мной на скамейке. Естественно, наркотики он не бросил, а лишь сильнее подсел и начал вести образ жизни настоящего наркомана: набрал микрокредитов, задолжал местным шалопаям-торчкам, узнал по имени всех медсестер в больнице. Единственная поддержка, которая у него была — мать, волнующаяся о сыне, отправляющая его на принудительное лечение — тот единственный человек, которому было не все равно на это белокурого когда-то подающего надежды мальчика, скончалась. Он сидел передо мной и в его глазах я не мог увидеть ничего: ни прошлую красоту, ни сознание, ни-че-го...он жил на автопилоте, когда получалось добыть деньги, он ширялся. Сейчас у него их не было из-за чего он впал в полное уныние и начал вспоминать мать, которая всегда в такие моменты помогала.

—А знаешь, что? — сказал, улыбнувшись Филипп.

—Ну?

—Я начал практиковать выход из своего тела. Знаешь, я когда обколот, вижу некоторые образы, они не из этого измерения. Я точно знаю, они просят меня идти за ними. Я называю их духами, но не умерших людей, иначе бы я видел маму... Недавно я испытал истинное удовольствие, я занялся сексом с одним из таких духов... Я пробовал много чего за свою жизнь, и с мужчинами спал, и с женщинами, но ничего из этого не было так приятно, как этот спиритический секс...

Я разглядывал свои следы на снегу, попутно сравнивая их со следами Филиппа. Его мощные ботинки оставляли за собой след, как будто человек нес что-то очень тяжелое, а мои, наоборот, были еле заметными. Рядом пытались бегали чьи-то собаки, с площадки слышались звуки играющих детей. Реальный мир потихоньку вытеснял воспоминания. Я молчал, мне, признаюсь, было нечего сказать.

—Ты не веришь мне? Знаю в это трудно поверить, но у меня есть доказательство. — глаза Филиппа зажглись. — я два месяца назад, когда и начал практиковать выход из тела, по привычке напился пива и уснул на лавочке возле своего дома, было уж слишком обидно перед матерью, она думала, что я завязал.. точно, я тогда только из больницы выписался... — он остановился на секунд 5 и продолжил —а о чем я?

—О доказательствах, Филипп.

—Точно, о доказательствах. Тогда меня нашли мусора и отправили в вытрезвитель. Там был дико раздражающий меня мужик, знаешь весь такой жирный, прыщавый, воняющий мочой... Так на него что-то напало, и он начал орать на всю нашу камеру, а у меня тогда похмелье случилось, понимаешь, голова очень болела. и я начал представлять, как даю ему кулаком по животу. И знаешь? Через секунду он упал и начал задыхаться...

Нет, это был не тот человек, с которым я провел лучшие моменты своего детства, это даже не его тень. Передо мной сидел настоящий король ящериц, которому, к сожалению, суждено остаться в безвестности: да и Моррисон, вроде бы, не любил игл. Должен вам признаться, я был тогда под таким впечатлением, что начал верить в знаки. Дело в том, что я часто ношу с собой книги в рюкзаке, не всегда их читаю, но привычка есть. В этот раз за моей спиной был томик Карлоса Кастанеды. Это раз. Два: пока Филипп мне воодушевленно говорил про свой опыт астрального секса, я закурил, а когда он кончил со своим доказательством, я стряхивая пепел, каким-то невиданным образом, ткнул себе в веко сигаретой. Хорошо, что в глаз попал только пепел, который я вымыл в ближайшем отделении фаст-фуда.

Мы еще немного поиграли в старых друзей, повспоминали знакомых, многих из которых, как оказалось, уже не было в живых, и Филипп решил проводить меня до метро. В дороге мы молчали, я изредка посматривал на человека, идущего мне плечо в плечо: уже сутулого, нездоровая худоба которого просвечивала сквозь зимний пуховик. Он немного вздрагивал, когда рядом проезжала полицейская машина, постоянно оглядывался и поглаживал свою лысую голову. Около метро пришло время прощаться. Прощаться, скорее всего навсегда. Он встал перед моим лицом, улыбнулся и своим выжженным ртом сказал: "До встречи, Вовка". Мне бы очень хотелось в тот момент, чтобы в глазах Филиппа промелькнула та старая синева, хоть какой-то намек на того старого Филиппа, который любил шутить и драться, помогал мне в трудных ситуациях, напивался до беспамятства и бегал по дворам ища проблем на свою белокурую голову. Но нет, он по-прежнему смотрел на меня стеклянными зрачками. "До встречи, Пионер." — мы обнялись, и я шагнул в метро.

Добрался до дома я в забытье, я еле различал станции, проезжал свои пересадки, на дорогах не следил за автомобилями. Реальный мир не казался мне угрозой. Угрозой для меня были мои воспоминания, которые все сильней сходились на моей шее, не давая сделать вдох полной грудью. Появилась одышка и чувство тошноты. Говорят тошнота — благородное чувство, но сейчас мне хотелось выблевать свою ностальгию и навсегда ее оставить пятном на асфальте. В комнате же я достал бутылку грузинского символического презента от матери моего ученика со стопкой. Наполнил ее, поставил на стол, но выпить не позволяла совесть. Я знал, что, если эта горючая жидкость окажется во мне, остановиться я не смогу. Я ощущал себя очень маленьким, а мир вокруг себя огромным. Он смеялся над плачущим мной и тыкал пальцем, нашептывал мне на ухо все более причудливые истории, которые выдавал за сакральное. За мое детство, которое полтора часа назад сидело на скамейке и рассказывало о астральном сексе. А были ли те времена настолько хорошими, насколько я их помню? Это вопрос, заданный самому себе, в пустоту, несколько меня нокаутировал, потому что немой ответ заключался в том, что — нет, времена были такими же дерьмовыми, просто сейчас, лишенные всяких эмоций, они мимикрируют под счастливые. Ноги начали подкашиваться. Я больше не находил причин, взял рюмку со стола...

***

И немедленно выпил.