глава третья. Принцесса
Разбудили меня сегодня так рано, насколько это вообще возможно. Едва рассвело, а меня уже передали в умелые ручки маминой любимой Леночки.
Я же её терпеть не могла — и это было взаимно. Леночка с удовольствием вырывала мне волосы, пока пыталась их расчесать и уложить в адекватную, по ее мнению, причёску, но всё выходило из рук вон плохо... ровно до появления моей матери.
Стоило Алла Максимовне появиться на пороге моей комнаты — и волосы вдруг стали мягкими, перестали выпадать, и, о чудо! Даже причёска начала складываться и обретать человеческий вид.
Вчера я вернулась поздно. Вернее, меня привёз Антон. Родителей это явно удовлетворило, вот только могли бы и сжалиться, дать поспать подольше, если уж на то пошло. Ужин в ресторане запланирован на шесть вечера, а сейчас только семь утра. Семь. Утра.
Когда Леночка закончит с волосами, мне не дадут даже взглянуть на кровать — чтобы не дай бог не нарушить красоту. Порой мне и самой хотелось стать той самой Леночкой — чтобы заслужить хоть каплю уважения от отца и совсем немного внимания матери. Но увы.
Я сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение чужими глазами. Под глазами залегли тени — Леночка, конечно, их замажет тональным, но я-то знаю, что они от бессонницы. Я не спала почти до рассвета. Ворочалась, смотрела в потолок, прокручивала в голове его слова: «Даже если ненавидишь, ты всё равно со мной». И мамины: «Оставляй маленький уголок, куда никто не войдёт».
Я оставила. Сегодня он кажется размером с напёрсток.
— Юлия Юрьевна, не дергайтесь! — пропела Леночка, вживляя очередную невидимку в мои волосы.
Я поморщилась, но смолчала. Спорить с ней — только себе дороже.
В комнату вошла мать. В халате, с чашкой кофе, идеально спокойная. Посмотрела на меня, на Леночку, на причёску.
— Лена, уберите эту невидимку, она перетягивает. И локон справа подкрутите не вверх, а вниз.
— Слушаюсь, Алла Максимовна.
Мама подошла ближе, встала за моей спиной, посмотрелась в зеркало рядом со мной.
— Вид у тебя, как у свидетеля на допросе, — сказала она тихо, чтобы Леночка не слышала. — Соберись. Сегодня вечером будет много людей. Все будут на тебя смотреть.
— Пусть смотрят, — буркнула я. — Мне не привыкать.
— Вот и молодец. — Алла Максимовна одернула моё плечо, поправляя бретельку ещё не надетого платья. — Кстати. Антон заедет за тобой в половине пятого. Будь готова к четырём.
— Зачем?
— Чтобы успеть поправить тебя после дороги. И чтобы он не ждал. Мужчины не любят ждать, Юля. Запомни это раз и навсегда.
Я хотела сказать, что мне плевать, что любят мужчины, но не стала. Бесполезно.
Леночка закончила с волосами и отошла, явно собой довольная. Мать молча кивнула — одобрила. Я мельком глянула в зеркало. Прическа была красивой. Слишком красивой для того, кто внутри неё сидит. Как нарядный гроб.
— Платье на кровати, — сказала Алла Максимовна, уходя к двери. — Не сомни его. И не плачь: глаза покраснеют.
— Я и не собиралась, — соврала я.
Она задержалась на пороге на секунду. Хотела что-то добавить, но не добавила. Только покачала головой и вышла.
Я осталась одна. Посмотрела на платье — длинное, вечернее, цвета слоновой кости с кружевными вставками. Не свадебное. Сегодня только ужин — официальная презентация невесты семье жениха. Свадьба через две недели.
Я встала, подошла к платью, провела пальцами по ткани. Дорогая. Красивая. Чужая.
Внутри было пусто. Ни злости, ни боли, ни страха. Только усталость. Такая глубокая, будто я уже прожила десять жизней, и все они закончились одинаково — вот этим платьем и этим зеркалом.
— Что ж, — сказала я своему отражению. — Давай сыграем твою чертову роль.
«Прованс» встречал нас приглушенным золотым светом, хрусталём и запахом дорогих цветов. Отдельный кабинет на втором этаже — ни одного лишнего глаза. Длинный стол, накрытый на шесть персон.
В половине шестого мы уже были там.
Мои родители прибыли первыми. Юрий Егорович Кушматов — в идеальном костюме, с неизменной улыбкой человека, который привык все контролировать. Строительный бизнес, партнёрство с Дмитрием Валентиновичем, многолетние контракты — он живет этим. И сейчас он живёт мыслью, что их общее дело наконец-то объединится не только через договоры, но и через кровь.
Алла Максимовна — рядом, прямая, спокойная, с лёгкой улыбкой, которая не касается глаз. Она смотрит на меня, но как будто сквозь. Всегда так. Я привыкла.
Ровно в шесть открылась дверь, и вошли Каплуны.
Дмитрий Валентинович — широкоплечий, с умными, спокойными глазами. Он всегда относился ко мне мягче, чем мой собственный отец. Никогда не повышал голос, никогда не давил. Просто улыбался и говорил: «Юленька, как хорошо, что ты приехала».
За ним — Людмила Николаевна. С ней я чувствую себя иначе. Она не просто мать Антона — она та, кто искренне меня любит. Не за статус, не за бизнес, не за то, что я «подходящая партия». А просто так. С первого дня.
Она занимается благотворительностью, полжизни проводит в фондах и больницах, и у неё всегда такие теплые, уставшие, но живые глаза. Когда она смотрит на меня, я чувствую... тепло. То, чего мне так не хватает дома.
И последним — Антон.
На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка, никакого галстука — верхние пуговицы расстегнуты. Выглядел он так, будто вышел не на семейный ужин, а на светскую вечеринку. И при этом — идеально. Как всегда в последнее время.
— Юлечка, — Людмила Николаевна подошла ко мне первой, взяла мои руки в свои, поцеловала в щёку. — Какая же ты красивая. Я так рада тебя видеть.
— Здравствуйте, Людмила Николаевна, — ответила я, и в голосе у меня почему-то не было обычной колючести.
— Сколько раз говорить — мама, — шутливо нахмурилась она. — Или хотя бы тётя Люда.
Я не знала, что ответить. Она всегда это говорит. И каждый раз я чувствую себя виноватой, что не могу так её называть.
— Добрый вечер, Юлия, — Дмитрий Валентинович пожал мне руку — бережно, но крепко. — Мы с женой очень ждали этого вечера.
— Мы ждали его пять лет, — поправила Людмила Николаевна и посмотрела на сына. — И, кажется, дождались.
Антон подошёл ко мне, взял мою руку, поцеловал.
— Ты прекрасна, — сказал он тихо.
— Добрый вечер, — ответила я и забрала руку, но без обычной резкости.
Мы расселись. Я — рядом с Антоном, как и положено. Напротив — мои родители. По бокам — Каплуны.
И ужин начался.
— Как твой фонд, Люда? — спросила мама, разворачивая салфетку. Формально. Вежливо.
— Спасибо, Аллочка, хорошо. — Людмила Николаевна просияла. — Мы открываем новый центр реабилитации для детей. Юлечка, ты должна приехать посмотреть. Там такие малыши... они тебя полюбят.
Я кивнула. Знала, что она не просто приглашает — она действительно хочет, чтобы я была частью ее мира. Не бизнеса. Жизни.
— А у вас, Аллочка, как идет расширение сети? — спросила Людмила Николаевна.
— Планомерно, — мама говорила ровно, без лишних эмоций. — Два новых салона в центре. Юля, кстати, могла бы помогать, если захочет.
— У Юли будет своя роль, — вмешался мой отец. Он говорил с Дмитрием Валентиновичем, но бросил взгляд на меня. — В объединенной компании.
Дмитрий Валентинович кивнул:
— Антон тоже входит в дело постепенно. Мы с Юрием Егоровичем давно к этому шли. Наши активы должны работать вместе, а лучший способ объединить капиталы — это семья.
Вот оно. Сказано вслух. Не «мы рады, что дети полюбили друг друга», не «бог дал». А «лучший способ объединить капиталы».
Я посмотрела на Людмилу Николаевну. Она пила вино и смотрела на меня с такой теплотой, будто не слышала этих слов. Или слышала, но для неё было важно другое.
— Юлечка, — она наклонилась ко мне через стол. — Антон мне рассказывал, как вы гуляли в саду. Ты любишь яблони?
— Да, — ответила я честно.
— У нас в поместье старый сад, его ещё дед Антона сажал. Мы всегда хотели, чтобы в этом доме была хозяйка, которая его полюбит. — Она посмотрела на мужа. — Дим, помнишь, как я сажала те розы?
— Ты их чуть не засушила, — улыбнулся Дмитрий Валентинович. — Но они всё равно расцвели.
Все рассмеялись. Антон взял меня за руку под столом — на этот раз не для контроля, а будто показывая родителям: «смотрите, как у нас всё хорошо».
Я не отдернула.
— Вы так тепло к ней относитесь, — заметила Алла Максимовна, и в её голосе мне почудилась легкая зависть. Или усталость? Я не поняла.
— А как иначе? — Людмила Николаевна искренне удивилась. — Юля для нас как дочь. Всегда была. Даже когда Антон её доводил, я говорила ему: «Ты её не заслужил, так что заслужи».
— Мама, — Антон поморщился, но без злости.
— Что? Правда. — Людмила Николаевна подмигнула мне.
Я улыбнулась. Первый раз за этот вечер. И, кажется, за последние дни.
Отец между тем говорил с Дмитрием Валентиновичем о совместных проектах, акциях, сделках. Я уже давно не слушала. Смотрела на маму.
Она сидела прямая, красивая, идеальная. И при этом — далёкая. Я вдруг подумала: а что, если она меня не отталкивает? Что, если она меня оберегает?
«Бизнес — это всегда большие проблемы, а не только деньги».
Может быть, они с отцом держат дистанцию не потому, что не любят. А потому, что боятся заразить меня этим холодом. Этой игрой, где ты не человек, а инструмент.
Но они уже заразили. Просто по-другому.
— Юля, — Антон наклонился ко мне. — Ты в порядке?
— Да, — я кивнула. — Наверное.
— Ты редко бываешь в порядке, когда дело касается меня, — усмехнулся он.
— Привыкай.
— Привыкаю, — он убрал прядь волос с моего плеча. — Пять лет привыкал.
Подали десерт. Людмила Николаевна рассказывала о благотворительном бале, мама коротко отвечала, отцы обсуждали что-то про акции. А я сидела и думала.
Может быть, этот брак — не наказание.
Может быть, это всё, что у меня есть.
— За детей, — поднял бокал отец.
— За семью, — поправил Дмитрий Валентинович.
— За Юлечку, — тихо сказала Людмила Николаевна, и я услышала.
Все выпили.
Я тоже.
После ужина Антон вёз меня домой. В машине тихо играла музыка. Он не лез с разговорами, не пытался держать за руку. Просто вёл, иногда поглядывая на меня.
— Твоя мама сегодня была права, — сказала я вдруг.
— В чём?
— Что ты меня не заслужил, — я улыбнулась краешком губ. — Но можешь попробовать.
Он улыбнулся в ответ. По-настоящему. Без хищной насмешки.
— Попробую, Юля. Обещаю.
Я не знала, верить ли ему. Но впервые за долгое время мне не хотелось спорить.
Может быть, потому что за ужином я увидела не врага, а семью, которая меня приняла. Ту, которой у меня самой никогда не было.
Или, может быть, я просто очень устала воевать.