9 глава
Я не помню, сколько пролежала в постели.
Время распалось на вязкую, тягучую массу — без часов, без мыслей, без сна. Мне казалось, что я даже не вставала ни разу. Уже точно был следующий день, а может, и не один. В любом случае за окном вечерело, и этот факт стал первым, что зацепился за сознание, как крючок, вытаскивая меня обратно в реальность. Я долго лежала, глядя в потолок, пока наконец не собралась с силами и не пошла в душ.
Я разделась и остановилась перед зеркалом. Увиденное ударило под дых.
Бледная — не просто светлая, а почти прозрачная, как лист бумаги. Под глазами тёмные, тяжёлые тени, въевшиеся в кожу, будто синяки от бессонницы, хотя я уже не могла сказать, спала ли вообще. Лицо опухшее от слёз, глаза красные, воспалённые. Губы искусаны до боли — я, видимо, делала это бессознательно.
Волосы... мои длинные, густые волосы, которыми я всегда гордилась, сейчас были похожи на один сплошной колтун. Как будто кто-то нарочно спутал их, оставив без шанса на спасение.
Я провела рукой по рёбрам — и пальцы сразу наткнулись на кость. Они выпирали пугающе сильно. Я точно похудела килограммов на пять, если не больше.
Но самое страшное были глаза. Пустые и потухшие. В них больше не было ни злости, ни страха, ни упрямства. Только усталость и какая-то тихая, глухая пустота. Вместе с ними ушло и всё, что я чувствовала к Бокову.
Я отвернулась от зеркала и залезла под душ, надеясь смыть с себя всё — кровь, крики, морг, его голос, его глаза, его руки на моих плечах. Вода стекала по телу, но внутри ничего не менялось.
Решение выйти из дома пришло внезапно. Мне стало всё равно. На маньяка, на слежку, на смерть. Пусть убьют — но если я сейчас не выйду, не вдохну воздуха, я уничтожу себя сама.
Наряжаться не хотелось. Ни сил, ни желания. Я открыла окно, и в комнату ворвался холодный воздух. Он обжёг кожу, и я поняла, что нужно одеться теплее.
Первая попавшаяся футболка — тёмно-синяя поло, укороченная мной же когда-то, почти бездумно. Чёрная юбка, лоферы, кожаная куртка из шкафа, сумка. Я вышла.
Я не помню, куда шла, просто шла. Не думала, не выбирала дорогу. Очнулась уже в каком-то ближайшем парке, села на лавочку, достала сигарету, закурила.
Дым резал лёгкие, но я даже не поморщилась.
И именно тогда в голове всплыл образ Бокова.
Его лицо, голос, злость.
Я скривилась, стиснула зубы, потому что боль накрыла внезапно, резко, до одурения. До этого момента я не осознавала масштаб происходящего. Не давала себе права назвать это вслух.
А теперь поняла. Я влюблена в него.
Боков не помнил, сколько уже сидит в темноте. Сигареты одна за другой, пепельница давно переполнена, но вставать лень. В голове — не тишина, а гул, будто кто-то постоянно бьёт по вискам.
Перед глазами снова и снова стояла она — как выбежала из морга, как дрогнул её голос, как она сжалась, будто он ударил не словами, а руками.
Он знал, что сломал её. И знал, что сделал это намеренно.
— Идиот... — процедил он сквозь зубы, уставившись в пустоту.
Он говорил себе, что так надо. Что иначе нельзя. Что если она возненавидит его — значит, будет держаться подальше, значит, выживет. Пусть ненавидит. Пусть проклинает.
Только вот сердце на это соглашаться отказывалось. Его разрывало изнутри: между «правильно» и «хочу», между долгом и тем, что он давно запретил себе чувствовать. Он снова потерял контроль — не над делом, а над собой.
Боков резко поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Снаружи — обычный вечер, люди, фонари, жизнь. А у него внутри — будто что-то треснуло. Он стукнул кулаком по подоконнику, не сильно, но зло. Боль отрезвила ненадолго.
— Сука... — прошептал он уже тише, не злобно, а устало. Он знал как облажался.
Боков вышел почти не думая. Просто потому что сидеть в четырёх стенах стало невыносимо. Голова гудела, внутри всё было натянуто до предела — ещё чуть-чуть, и лопнет. Он шёл, не разбирая дороги, курил одну за другой, злился на себя, на неё, на эту чёртову ситуацию, где он, взрослый мужик, терял контроль.
И вдруг — она.
Сидит на лавочке в тёмном парке. Фонарь, который мигает, будто сам не уверен, стоит ли тут вообще светить. И Катя — одна, ночью, в этом пустом месте.
Его словно ударили под дых. Сначала — злость. Глухая, тяжёлая, опасная. Боков, тебе вообще мозги отшибло...
— Вообще ёбнулась... — прошептал он сквозь зубы, почти беззвучно.
Ему хотелось развернуться и уйти. Он не имел права. После всего, что наговорил. После того, как сам оттолкнул. Но сердце предательски сжалось — без неё вдруг стало слишком пусто, слишком хуёво, слишком невыносимо. Он понял: не может. Просто не может сделать вид, что её не существует.
Он подошёл и сел рядом молча, будто так и надо. Достал сигареты — руки дрогнули, едва заметно. Потянулся за зажигалкой... Пусто.
Катя даже не повернула голову. Либо не заметила, либо сделала вид, что его тут нет.
— Соколовская, зажигалки не найдётся? — сказал он ровно, но внутри всё сжалось.
Катя кивнула, не глядя на него. Зажала сигарету губами и начала рыться в карманах куртки. Движения резкие, нервные.
— Нет, не найдётся. Потерялась, — бросила она и тут же затянулась, выдыхая дым прямо ему в лицо.
Боков машинально прищурился, рукой машинально отогнал дым в сторону. Его это не задело — задело другое. То, как она это сделала. Холодно.
Он оглядел её внимательнее — и внутри что-то болезненно кольнуло, слишком худая, бледная. Потухшая.
— Куда ты в таком виде собралась? — спросил он, скользя взглядом с головы до ног. — Не слишком легко одета для такой погоды?
— Тебе какое дело? — резко отозвалась она. — Снова хочешь поорать, что я нихуя не слышу?
Она отвернулась, затянулась снова. И в этот момент он понял: она не простила. Может, и не простит никогда.
— Нет, просто интересуюсь, — ответил он тихо, не сводя с неё глаз. — И вообще... интересно, в адеквате ли ты. За тобой маньяк охотится, а ты сидишь тут одна.
Катя резко повернулась. Взгляд — острый, злой, испепеляющий.
— Ты что, вершителем судеб заделался? — процедила она. — Тебе не кажется, что тебя вообще не должно касаться, где я и что со мной? Заебал лезть.
— Да при чём тут это, Катя?! — его сорвало. — Я просто беспокоюсь! Ты лезешь на верную смерть! Ты хоть понимаешь, с кем имеешь дело?!
— А ты понимаешь? — она вскочила, голос задрожал. — Ты что-то знаешь, чего не знаю я? Или опять начнёшь свои параноидальные сказки про маньяка, который меня завтра завалит?!
— Сказки?! — он тоже поднялся. — Да ты хоть слушаешь, шо я тебе говорю?! Я тебя, дуру, спасти пытаюсь! Этот ублюдок тебя хочет достать!
— А-а, вот оно что... — Катя горько усмехнулась. — Так вот зачем ты меня отстранил? Ты же у нас всё решаешь. Со всеми такой умный, такой правильный, хороший. Кроме меня.
— Да потому шо ты не слушаешь! — он повысил голос. — Ты всё делаешь наперекор! Я помочь хочу, но ты как-будто нарочно делаешь все, шоб усложнить!
— Помочь?! — я сверкнула глазами. — Ты мне помочь пытаешься? Или показать, какой ты охуенно опытный?
— А кто тебе поможет? — зло усмехнулся он. — Да ты на грани! Тебя замочить хотят, а тебе плевать!
— А тебе какое дело?! — в голосе ненависть. — Это моя жизнь и я буду делать с ней что хочу!
— Нет, не будешь! — он схватил её за плечи, сжал слишком сильно.
Боль прострелила её, и она дернулась.
— Отпусти! Ты делаешь мне больно! — вырвалось у неё, и она сама не поняла, о чём именно сказала.
Он замер.
— Я не хочу делать тебе больно, — сказал он уже тише, но не отпуская. — Я хочу тебя уберечь. Послушай меня... прошу.
— Отпусти! — она рванулась. — Я ненавижу тебя! Ненавижу твою опеку, твой характер! Заебал! — Слова посыпались, хрипло, надломленно — будто плотину прорвало. — Заебала эта работа следователем, эти бесконечные пропажи, горы документов, неразрешимые дела и это ебучее дело! Грёбанное одиночество заебало. Заебало каждый день доказывать, тебе что-то! А ты... — я задохнулась от подступивших слез. — Ты всегда такой умный, Евгений Афанасьевич. Ты думаешь я полная дура? Что я нихуя не понимаю, что он убить меня хочет? Что я не заметила слежку уже как несколько недель!? Да чтоб ты знал, он мне даже фотографии присылал как следит за мной, он звонит мне и дышит в трубку! Мне сука страшно. Ещё и ты, козёл нихуя не помогаешь, только ходишь решаешь всё за меня! Я от одного ублюдка манипулятора сбежала, который меня пиздил, теперь ты тут со своей сраной заботой!
Воздух задрожал, будто после взрыва. Боков молча притянул её к себе.
— Отпусти... — всхлипнула я, сопротивляясь вяло. — Не трогай...
— Тише... — прошептал он, прижимая крепче. — Шо ты как птица в клетке бьешься...
И я сломалась.
Без истерики, без крика. Просто обмякла у него в руках и заплакала — тихо, глухо, так, будто внутри что-то умерло. Слёзы пропитывали его куртку, а он стоял и не отпускал.
— Мне плохо, я... меня некому защищать, понимаешь? Кому я нужна? Я просто не знаю как иначе, я устала, Боков, я так устала тащить всё на себе... Ты бы знал как мне иногда хочется перестать быть этой саркастичной, сильной фифой которую ты ненавидишь, но не получается. — я рыдала с каждым словом всё сильнее, выпуская свою боль. — Я думаешь не хочу жить как ты мне там втирал? Я сама хочу любящего мужчину рядом и сидеть дома детей ему растить, так было бы с кем! Да я сука, завидую твоей покойной жене, понимаешь? Ты любил её до одурения, оберегал, нежил, на руках носил, а я... что я? — Боков слушал, давая ей выговориться, отдать всю себя и всё что в ней накипело. Он примет всё. — А меня жизнь такой сделала...
Сердце Бокова рвалось на части. Он поднял её лицо за подбородок, нежно, чтобы она посмотрела ему в глаза.
— А теперь послушай-ка меня, я защищу тебя чего бы мне это ни стоило. — Я в шоке смотрела в его глаза. — Я буду рядом, просто позволь мне.
— Женя... — дыхание перехватило.
И вот тут Бокова накрыло. Он вдруг ясно понял, что натворил. А теперь она плакала у него на груди. И это было страшнее всего, что он видел в жизни.
У него в голове одно за другим всплывали её слова, и каждое било под дых. Он не знал. Он был уверен, что знает всё — а оказался слепым идиотом.
Если бы с ней что-то случилось...
Эта мысль даже не оформилась до конца — он просто стиснул зубы, потому что внутри резко стало пусто и холодно. Так холодно, что на секунду перехватило дыхание.
Его руки дрогнули. Он осторожно, почти неловко провёл ладонью по её волосам. Он прижал её крепче, будто мог этим закрыть от всего: от маньяка, от прошлого, от его собственной тупости. И впервые за долгое время понял — контроль не спасает. Спасает только присутствие. Просто быть рядом. В этот момент Боков чётко понял: если с ней что-то случится — он себе этого не простит. Никогда.
Он почувствовал сразу —как её тело перестало дрожать так отчаянно.
Катя осторожно, почти виновато, пошевелилась в его руках. Не резко — так отходят люди, которым стыдно за свою слабость, а не больно. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, стараясь не смотреть ему в глаза, будто если не встретиться взглядом — этого всего как бы и не было.
— Я... — голос сел, я прочистила горло. — Прости. Я не должна была... устраивать эту сцену.
Боков смотрел на неё сверху вниз и чувствовал, как внутри снова поднимается злость — не на неё, нет. На всё, на себя, на этот чёртов мир, который довёл её до такого состояния.
— Ты когда последний раз спала и ела нормально? — спросил он грубо, почти резко, потому что иначе не умел. — Тебя ж ща ветром сдует.
Я криво ухмыльнулась. Улыбка вышла пустая, без радости.
— Понятия не имею, — честно ответила я. — Мне страшно спать. Он... звонит по ночам. Мне постоянно кажется, что я не одна.
Стыд накрыл следом за словами. Стыд за страх, за слабость. За то, что сказала это именно ему. И за то, что теперь совершенно не понимала, кто он мне вообще.
— Я сейчас отведу тебя домой. Завтра жду тебя на работе, шоб никуда сама не ходила, если шо то нужно, звонишь мне. Я напишу номер телефона.
— Ладно, папаша. — слегка улыбнувшись сказала я, сил спорить не было.
На следующее утро стало немного легче. Не хорошо — именно легче: будто боль отступила на шаг, оставив после себя тупую тяжесть. Вчера удалось поесть, даже поспать пару часов, и это уже казалось маленькой победой. Я шла по коридору к своему кабинету, уткнувшись в собственные мысли — вязкие, цепкие, все до одной крутились вокруг Бокова. Вокруг него, рядом с ним, между «а если» и «не надо было».
Я так ушла в себя, что не заметила, как кто-то буквально вылетел и со всей силы врезался в меня плечом.
— Какого хрена?! — резко бросила я, оборачиваясь. Настя оперша. Конечно же, кто бы сомневался.
— Алло, я к кому обращаюсь? Настя! — раздражение накрыло мгновенно.
Она обернулась не сразу. Подошла ближе, слишком близко. Намеренно нарушая дистанцию — ту самую, которой в этом здании обычно придерживались все.
— Что? — она почти цокнула, скользнув по мне оценивающим взглядом.
Всё стало понятно: сделано специально.
— Ты вообще понимаешь, что себе позволяешь? — спросила я, стараясь держать голос ровным.
Ответом было движение — резкое, хищное. Она оказалась лицом к лицу со мной, настолько близко, что я почувствовала её дыхание.
— Ещё раз я увижу тебя с Боковым — я тебе патлы вырву, поняла?
Секунду я просто смотрела на неё, не сразу уловив смысл сказанного. А потом дошло — и меня разобрал смех. Настоящий, искренний. До слёз. Боже. Из-за мужика?
— Насть, — выдохнула я сквозь улыбку, — он вообще помнит, как тебя зовут? Поверь, если бы ты была ему хоть сколько-нибудь интересна, он бы это показал. Твои угрозы и истерики этому никак не поспособствуют, мужчины такого не любят, особенно Боков.
— Это мы ещё посмотрим, — процедила она и ушла.
А мне стало ещё смешнее.
В кабинет я зашла уже откровенно ухахатываясь. Боков и Козырев синхронно подняли головы.
— Доброе утро, — выдавила я сквозь смех, проходя к столу.
— Доброе... — Валера прищурился. — Ты чего такая весёлая?
Я села на край стола, всё ещё не до конца успокоившись.
— Да там в коридоре спектакль был, я не могу.
— Я смотрю, ты на работу веселиться ходишь, — сухо бросил Боков.
— А ты своих поклонниц сумасшедших угомони, и тогда смеяться не буду, — ответила я и раскрыла папки, пытаясь сосредоточиться.
— Не понял, — медленно сказал он.
— Та меня уже конкуренткой, кажется, считают. Глупее я ничего в жизни не слышала.
— Чё? — он скривился.
— Настя с оперов. Чуть с ног не сбила, угрожает. Я не могу, — я улыбнулась и уткнулась в дело.
— Ну хули... — он сделал паузу. — Вам бабам лишь бы за мужиками побегать.
Я цокнула, не поднимая головы.
— Вот чтоб ты влюбился до одурения, а она тебя отшивала. Может, тогда не будешь умничать.
Она не видела его лица, но попала точно. Настолько, что воздух в комнате будто стал плотнее. Боков замер, сжав челюсть. Удар — чисто под дых. Он этого не ожидал.
Я уже переключилась на другое. Мысли вновь собрались в ком, и раздражение накатило волной.
— Блять... ну не бывает так, чтобы вообще никаких следов. Это физически невозможно. Он как-будто, знает что подчищать и как не оставлять следов.
— Невозможно, — спокойно отозвался Валера. — Но факт.
— Это мы тупые. Не туда смотрим. Он у нас из-под носа уже раз десять упиздил, я уверен, — его голос прозвучал хрипло, но я не заострила внимания.
И тут мысль ударила в голову так резко, что я выпрямилась.
— Только если он не... — я осеклась. — Ебать. Как я раньше до этого не додумалась?!
— Ну шо? — Боков даже приподнялся со стула.
— Не может обычный человек так чисто за собой убирать. Только если он сам...
— Мент, — сказали мы одновременно и встретились взглядами.
Боков провёл рукой по короткой стрижке.
— Сука... — выдохнул он. — Куда мы смотрели? — он уже набирал номер.
— Соберите отпечатки у всех ментов мужского пола по Москве. И всех, у кого есть военные берцы сорок третьего-четвертого размера — ко мне!
Валера поднялся.
— Я поехал с группой. Осмотрю всё лично. Вы оставайтесь, вдруг ещё что-то заметите.
Он вышел, а Боков остался стоять, нервно стуча пальцами по столу, сигарета дрожала в зубах.
— Это ж надо было так долго не видеть очевидного, сука. — пробормотал он.
— Ну я же додумалась, — пожала плечами я. — Лучше поздно, чем никогда.
— Долго думала, красота. Очень.
— Ну да, — усмехнулась я. — Что-то я губу раскатала. — ещё бы он похвалил.
Он медленно поднял голову от бумаг. Пальцы сжимали ручку так, будто он решал, сломать её или разговор.
— Ты ваще когда-нибудь затыкаешься? — бросил он.
Слова прозвучали резко, но злости в них уже не было. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и несколько секунд молча смотрел на неё. Взгляд задержался дольше обычного — цепкий, внимательный, будто он что-то отмечал для себя, складывал в голове.
Я ухмыльнулась, не глядя на него.
— А мне нравится мужчин доводить. Во всех смыслах.
— Я заметил.
Он смотрел на неё дольше, чем нужно. Отмечал про себя — почти против воли — что сегодня она выглядит живее. Цвет в лице, взгляд не такой потухший. И всё-таки решился.
— Ты сегодня... посвежела, шо ли. Поспать получилось?
Я усмехнулась.
— Если пару часов считать сном — то да.
Он ничего не ответил. Только отвёл взгляд, будто признал: даже этого было достаточно, чтобы ему стало чуть спокойнее.
Вся эта ебучая процедура растянулась на непозволительно долгое время. Слишком долго. Настолько, что мысль о том, что маньяк уже всё понял и сейчас либо сметает следы, либо съебывает, сидела в голове гвоздём. Напряжение стояло такое, что его, казалось, можно было резать ножом. В отделе кипело, люди носились, голоса срывались, телефоны не умолкали.
Мне нужно было выдохнуть. Просто на минуту выключить этот гул в голове.
Я выскользнула на улицу, на тёмную парковку, отошла подальше от входа — туда, где фонари светили лениво и неохотно. Ночь была густая, глухая. Такая тишина, от которой закладывает уши. Я прикурила и впервые за долгое время позволила себе расслабить плечи.
Дым пошёл легко. На секунду показалось — всё под контролем. И в этот момент меня схватили.
Рука легла на плечо тяжело, уверенно, так, что воздух из груди выбило мгновенно. Сердце ухнуло вниз, адреналин ударил в голову. Страх был — короткий, острый, но он даже не успел оформиться во что-то осмысленное.
Тело сработало раньше мыслей.
Я развернулась и влепила кулаком прямо в лицо — жёстко, без замаха, вкладываясь полностью. Удар был такой, что фигура передо мной отшатнулась на пару шагов.
— Боков, ты совсем ебанулся?! — вырвалось у меня, когда я наконец сфокусировала взгляд и поняла, кого ударила.
Он стоял, слегка согнувшись, одной рукой держась за лицо.
— Пиздец у тебя рука тяжёлая оказывается... — пробормотал Женя, щурясь. — Чё ты бьёшь-то сразу?
— Жень, откуда мне было знать, что это ты?! — я выдохнула, уже отходя к нему. — Покажи, куда я попала...
Он нехотя убрал руку. Тусклый свет с прохода лег на его лицо, и я сразу увидела — на щеке уже наливался плотный, багровый синяк.
— Да ты мне красоту наводишь, — буркнул он. — Уже не в первый раз.
В голосе не было злости. Скорее усталость... и что-то ещё.
Я нахмурилась, разглядывая след от удара. В этот момент я даже не думала, как выгляжу. Просто автоматически включилась та самая часть меня, которая оценивает повреждения, ищет последствия, волнуется.
И Боков это заметил. В полумраке парковки она казалась ему странно хрупкой. Не слабой — нет. А именно хрупкой. Сосредоточенной. Настоящей. Он поймал себя на том, что смотрит, как она хмурит брови, прикидывая силу удара, и от этого внутри что-то неприятно дёрнулось.
Она так за всех переживает?
Или только...
— Извини, — сказала она тихо, уже без резкости. — Но ты сам виноват. Чего подкрадываешься как маньяк? И вообще... как ты меня нашёл?
— Мы, походу, нашли его, — сказал он, меняя тему. — Отпечаток берцов идеально совпал. Даже мелкие косяки на подошве один в один.
У меня внутри всё сжалось.
— Задержали?
— Нет, блять, отпустил погулять, — фыркнул он. — Ясен хер, задержали. Я тебе сказать пришёл. Шо б спокойнее было. А ты...
— Не строй из себя жертву, — я скрестила руки на груди. — Сам нарвался. Пошли, найдём лёд или что-то холодное. А то с таким синяком ходить будешь.
— Да и шо такого? — отмахнулся он. — Похожу и похожу.
— Ага. А потом будешь мне этим синяком всю жизнь тыкать? Нет уж. Пошли.
Он усмехнулся, наблюдая за ней. За этой её заботой, спрятанной под колкостью и командным тоном.
— Обожди ты, мужика синяки украшают, — буркнул он. — Переживу.
Я закатила глаза. Бесполезно. Подалась ближе, снова посмотрела на его щёку.
Руки у меня были холодные — почему-то почти ледяные. Я осторожно, почти невесомо приложила ладонь к его лицу, туда, где уже начинал проступать синяк. Прикосновение вышло нежным, едва заметным, но его словно током прошибло. Он не дёрнулся — только на секунду замер, будто перестал дышать.
Холод приятно остужал кожу, а внутри у него всё перевернулось. Не от боли — от этого чёртового ощущения, что она сейчас слишком близко. Слишком спокойно. Слишком... по-настоящему.
— Так легче? — спросила я, заглядывая ему в глаза, и перевернула руку тыльной стороной — она была такой же холодной.
— Легче... — выдохнул он.
Боков смотрел на неё, не отрывая глаз. Не моргал, не шевелился. И в этот момент стало предельно ясно одно.
Боков, блять... ты попал по полной.
Потому что он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она ещё хоть раз посмотрела на него вот так — с тревогой в глазах, с этим искренним «ты цел?».
Подозреваемого звали Морозов Илья Андреевич, двадцать семь лет, капитан милиции. Детей нет, жены тоже. От тех, кто в отделе его знали: аккуратный, без скандалов, служебные характеристики — почти образцовые. Пара грамот, работа в управлении, параллельно — удачные инвестиции. Деньги у него были. Не показные, тихие. Такие, что не кричат, но решают.
Он сидел за столом спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого на столе лежат фотографии — мои. Снятые исподтишка. У подъезда , с Боковым, я на балконе. Подпись эксперта — изъято под дверью потерпевшей.
Спина ровная, руки сцеплены, взгляд прямой.
И Бокова это выводило из себя больше всего.
— Морозов, — Женя навис над столом, уперев ладони в столешницу. — Ты же понимаешь, шо тут тебе не «служебная проверка», да?
— Понимаю, — спокойно ответил Илья. — Поэтому и требую, чтобы всё шло строго по процессу.
— По процессу? — Боков усмехнулся, зло. — По процессу у тебя, сука, обувь светится на местах убийства, а ещё на стене писульки твои грёбанные.
Морозов даже не моргнул.
— Экспертиза установила лишь частичное совпадение протектора. Это не моя обувь. Размер не мой.
Козырев сидел напротив, листал папку, не поднимая головы.
— Совпадает не только протектор, — ровно сказал Валера. — Совпадают зоны износа, повреждения на подошве, размер отличается лишь на один. Это редкость.
— И всё равно не доказательство, — ответил Морозов. — Вы это знаете.
Боков обошёл стол и оказался слишком близко. Так, что между ними почти не осталось воздуха.
— А фотографии? — прошипел он. — Ты тоже скажешь, шо это не ты под дверь ей сунул?
— Я этих фотографий раньше не видел, — голос ровный, холодный. — И к Катерине Сергеевне не имею никакого отношения.
У меня внутри что-то сжалось, слишком гладко, слишком очевидно.
— У вас был доступ к служебной информации, — продолжил Козырев. — Графики, адреса, передвижения.
— Как и у сотен других сотрудников, — парировал Илья.
— Ты думаешь, шо прикрылся формой — и всё? — взорвался Боков. — Думаешь, раз мент — значит, можно убивать баб и оставаться чистым? — он ударил ладонью по столу так, что фотографии сдвинулись.
— Ты хотел её убить! — заорал он. — Запугать! Загнать в угол! Ты убивал, блять!
— Это ложь, — в голосе Морозова впервые появилась жёсткость. — И вы сейчас действуете из личных мотивов, я же не дурак.
Вот тут Бокова и понесло.
— Сука, мразь, я тебе клянусь, шо я добьюсь для тебя высшего приговора! — пылил он.
Я стояла у стены и чувствовала, как всё внутри начинает дрожать, не от страха. От понимания, что он верит. Слишком сильно.
— Женя, будь благоразумен, — спокойно вставил Козырев.
— Благоразумным? Ты шо, издеваешься ща? — Боков обернулся к нему, откровенно ахуевший.
— Это морально, то, что отличает нас от животных.
— Значит, я животное, — Боков ударил кулаком об стол и подошёл к Валере почти вплотную. Говорил тихо, но я слышала всё. — Тока я щас, сука, возьму пакет, надену ему на голову и буду душить в «ласточке», параллельно током ебашить и лицом в ведро окунать, шоб он задохнулся. Понял? А если не поможет — мне похуй, пусть эта мразь лежит мёртвая в коридоре.
У меня к горлу подкатили слёзы.
— Жень... — прошептала я. Он резко повернулся ко мне, будто забыл, что я здесь.
— Это слишком... прекрати, прошу...
Боков тяжело выдохнул, провёл рукой по волосам.
— Сука, мразь, твоё счастье, шо она здесь, — бросил он Морозову.
— Сейчас мы ничего не добьёмся. Уводите его, — сказала я.
И тогда Морозов посмотрел на меня.
— Катерина Сергеевна... вы же меня знаете. Мы учились вместе, я с вашим бывшим женихом Сашей в одной группе был.
Имя резануло.
— Я не помню, — холодно ответила я. — Если вы не виновны — это выяснится.
Его увели. Тишина после закрывшейся двери была оглушающей.
Я старалась не смотреть на Бокова, но он сам подошёл вплотную, взял меня за подбородок, поднял голову. Его синяк, оставленный мной слабо красовался на лице.
Мурашки побежали по коже.
— Красота моя, шоб ты понимала, — тихо сказал он. — Я его выебу. Ты меня не остановишь. А если это не он — я найду того, кто это сделал. И завалю нахуй.
Он отпустил меня. А я осталась стоять с одним вопросом, который не давал покоя:
Почему его злость была такой до дури сильной, для обычного дела?