глава пятнадцатая: «пятое ноября»
(Настоящее время. Психиатрическая больница №1504. Ночь с четвёртого на пятое ноября.)
Дату выбрала Маша. «Пятое ноября, — сказала она, когда они втроём — она, Алиса и Костя — сидели в кабинете психолога и в последний раз прорабатывали детали плана. — Это хороший день. В Англии его называют Ночью Гая Фокса. Знаете, кто это? Чувак, который пытался взорвать парламент. У него не получилось, но он хотя бы попытался. Это главное — попытаться. Взорвать эту проклятую больницу, — она мечтательно закатила глаза, и в них на мгновение вспыхнул тот самый огонёк, который предвещал маниакальную фазу, — вот было бы красиво. Огонь, дым, искры до неба... Но мы не будем взрывать. Мы просто уйдём. Тихо. Как мыши. Как очень умные, очень хитрые мыши, которые прогрызли дыру в стене и сбежали из лаборатории».
Костя на это лишь покачал головой. Ему не нравилось сравнение с мышами. Ему вообще многое не нравилось в этом плане, но он понимал: другого выхода нет. Либо они бегут сейчас, либо завтра Холод запускает «Двери», и тогда уже никто никуда не убежит. По крайней мере — не в целом состоянии.
План был сложным, многослойным, как луковица, и таким же слезоточивым. Первый этап: отвлекающий манёвр. В час ночи, когда сменяются санитары и охрана на постах ослаблена, Маша устраивает пожар. Не большой, не опасный для жизни — она поклялась Косте, что никто не пострадает, и в этот раз он ей поверил, — но достаточно эффектный, чтобы переполошить всю больницу. Она уже приготовила всё необходимое: вату, спирт (украденный из процедурной), зажигалку (конфискованную у одного из пациентов и бережно хранимую под половицей). Пожар должен был начаться в кладовке на первом этаже, в противоположном конце здания от маршрута побега.
Второй этап: пока персонал тушит пожар, Алиса выводит Мишу из мужского отделения. Ключ-карта от дверей — вот он, лежит на столе, поблёскивая пластиком. Костя раздобыл его ценой невероятных усилий: украл у старшей медсестры, когда та отвлеклась на телефонный разговор с дочерью. Если всё пойдёт по плану, кража обнаружится только утром. Если не пойдёт — о последствиях лучше не думать.
Третий этап: через котельную. Маша изучила этот маршрут вдоль и поперёк. Старая котельная, не использовавшаяся лет десять. Заколоченная дверь. Окно без решётки (она проверяла — трижды, в разные дни, чтобы убедиться, что это не ловушка). Оттуда — во внешний двор, где складируют старую мебель и списанное оборудование. Через дыру в заборе (её ещё предстоит сделать — у Маши с собой моток проволоки и кусачки, украденные из хозяйственного блока) — в промзону. А оттуда — к железной дороге, где проходит товарняк на восток. Красноярск, Иркутск, Владивосток — куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
«Если план сработает, — сказал Костя, и его голос дрогнул на слове „сработает“, — вы будете на свободе уже к трём часам ночи. К утру вы будете далеко. Очень далеко».
«А если не сработает?» — спросила Алиса.
Костя посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. «Тогда к утру вы будете в отделении „С“. А я — в соседней камере, за соучастие».
В кабинете повисла тишина. За окном, как всегда, падал снег — густой, ноябрьский, обещающий долгую зиму. Алиса сидела в кресле, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и думала. Она вспоминала всё, что привело её к этому моменту. Изолятор, где она лежала в смирительной рубашке. Первую встречу с Костей в этой больнице. Сеансы терапии, на которых она училась понимать то, чего никогда не понимала. Мишу — его стихи, его руки, его невозможную, необъяснимую любовь. Машу с её картами и поджогами. Раису с её пророчествами. Даже Рыжего, который иногда, в редкие минуты просветления, смотрел на пациентов почти по-человечески.
Всё это изменило её. Она сама ещё до конца не понимала — как именно, насколько глубоко, — но что-то в ней стало другим. Уголёк разгорелся в пламя. Или, может быть, только начинал разгораться. Но он был. Он точно был.
«Ты уверена?» — спросил Костя, глядя на неё. Он задавал этот вопрос в пятый, в десятый, в сотый раз за последние дни.
И в пятый, в десятый, в сотый раз Алиса ответила: «Да».
---
Без пятнадцати час. Женское отделение. Палата №7.
Маша сидела на своей койке, скрестив ноги, и смотрела на часы — дешёвые пластиковые часы, которые она выменяла у одного из санитаров за пачку сигарет. Секундная стрелка двигалась медленно, слишком медленно, как будто издеваясь над ней. Маша ненавидела ждать. Ожидание было худшей пыткой — хуже карцера, хуже транквилизаторов, хуже даже общества Раисы в её самые параноидальные дни. В ожидании Маша чувствовала, как внутри неё нарастает давление — то самое, которое обычно предшествовало маниакальной фазе. Ей хотелось кричать, бегать, ломать, поджигать.
«Тихо, — сказала Алиса, заметив её состояние. — Ещё пятнадцать минут. Ты справишься».
«Я знаю, что справлюсь. — Маша нервно хохотнула. — Я всегда справляюсь. Я профессионал. Знаешь, сколько раз я пыталась бежать? Три. Три раза. И каждый раз меня ловили. Но в этот раз всё будет иначе. В этот раз у меня есть ты. И у тебя есть я. И у нас есть план. Настоящий план. Не просто „выбежать в окно и надеяться на лучшее“. План. С картой. С ключами. С отвлекающим манёвром. Это сработает. Должно сработать».
Раиса на соседней койке перестала раскачиваться и уставилась на них обоими глазами — даже тот, что обычно блуждал, сейчас сфокусировался. «Вы уходите, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Я знала. Я всегда знала. Ворона и бабочка. Бабочка и ворона. Вы улетите. А я останусь. И лампочка останется. И камера в лампочке. Они будут смотреть. Всегда смотреть».
Алиса подошла к Раисе и присела перед ней на корточки. «Послушай, — сказала она тихо. — Когда всё начнётся, будет шум. Будет крик. Будет пожар. Ты никуда не ходи. Сиди здесь. Это безопасно. Поняла?»
Раиса закивала — быстро, как китайский болванчик. «Безопасно. Здесь. В палате. Я поняла. Ты добрая. Раньше ты была злая, а теперь добрая. Уголёк разгорелся. Я же говорила».
Алиса хотела возразить — она не считала себя доброй, — но не стала. Вместо этого она сделала то, чего никогда раньше не делала с Раисой. Она положила руку ей на плечо и слегка сжала. Жест, который у нормальных людей означал поддержку. У Алисы он означал то же самое — просто она ещё не привыкла к этому.
«Спасибо тебе, — сказала она. — За уголёк. За предсказания. За всё».
Раиса улыбнулась — странной, кривоватой улыбкой, но искренней. «Лети, ворона. Лети и не оглядывайся. И не возвращайся. Здесь — смерть. А там, — она махнула рукой в сторону окна, — там жизнь. Может быть».
---
Час ночи. Время пришло.
Маша выскользнула из палаты первой. Её шаги были бесшумными — она специально сняла тапочки и шла босиком по холодному кафелю. В одной руке она сжимала пакет с ватой и спиртом, в другой — зажигалку. В кармане пижамы лежал её драгоценный блокнот с картой. Путь до кладовки она знала наизусть: два поворота направо, один налево, вниз по лестнице, мимо поста санитаров (сейчас пустого — Рыжий ушёл на перекур, его напарник задремал на стуле), через холл, и вот она — дверь в кладовку, запертая на простой висячий замок.
Замок Маша вскрыла за тридцать секунд — спасибо урокам одного из пациентов, бывшего вора-домушника, который провёл в больнице уже десять лет и охотно делился опытом с теми, кто готов был слушать. Дверь скрипнула. Внутри было темно и пахло моющими средствами. Маша включила крошечный фонарик (тоже самодельный — из батарейки от часов и лампочки от старого приёмника) и осмотрелась. Вдоль стен стояли стеллажи с вёдрами, швабрами, коробками стирального порошка. На полу валялись старые тряпки — они-то и станут главным топливом.
Она работала быстро, методично, как профессионал. Сложила тряпки в кучу. Пропитала их спиртом (пары ударили в нос, и она на мгновение зажмурилась от удовольствия — запах был острым, чистым, бодрящим). Сверху положила вату — для быстрого возгорания. Отступила на шаг. Достала зажигалку.
«Сейчас, — прошептала она в темноту. — Сейчас начнётся. Господи, если ты есть, — она не была уверена, что Он есть, но на всякий случай обращалась к Нему каждый раз перед поджогом, — сделай так, чтобы всё получилось. Чтобы никто не умер. Чтобы мы выбрались. Пожалуйста».
Она чиркнула зажигалкой. Маленький огонёк заплясал на фитиле — жёлтый, почти невесомый, но полный скрытой силы. Маша смотрела на него, и её сердце билось быстро-быстро, а в голове пела знакомая песня — песня огня, который всегда был её другом. Единственным другом. Единственным, кто никогда не предавал.
«Время», — сказала она и бросила зажигалку в кучу.
Огонь вспыхнул мгновенно — жадный, голодный, радостный. Он взметнулся к потолку, лизнул стеллажи, перекинулся на коробки с порошком. Через полминуты полыхала уже вся кладовка, и дым начал просачиваться под дверь, в коридор, в систему вентиляции. Маша выскользнула наружу, захлопнула дверь и побежала обратно — быстро, но не панически. Она знала, что пожарная сигнализация в этом крыле не работает (Холод отключил её, чтобы сэкономить на электричестве, — ирония судьбы, которая дарила им сегодня шанс на спасение). Персонал заметит дым не раньше чем через десять минут. Этого должно было хватить.
Этого должно было хватить.
---
В мужском отделении Алиса уже ждала.
План требовал, чтобы Миша был готов к выходу ровно в час ноль пять. Костя, рискуя всем, зашёл в мужскую палату №3 за десять минут до часа и тихо разбудил Мишу. Тот проснулся мгновенно — сказалась привычка спать чутко, выработанная годами в аду. Его серо-голубые глаза, обычно затуманенные, сегодня были ясными.
«Пора?» — спросил он.
«Пора, — ответил Костя. — Алиса ждёт тебя в коридоре. Дальше — по плану. Ты помнишь план?»
Миша задумался на мгновение. Память всё ещё подводила его. Но что-то важное — самое важное — он помнил всегда. «Алиса. Котельная. Поезд. Свобода. Я помню».
«Хорошо. Тогда иди. И... — Костя запнулся. — Береги её».
«Всегда», — ответил Миша просто, и в этом слове было больше смысла, чем в иной поэме.
Костя проводил его до двери отделения, открыл её своим ключом и выглянул в коридор. Пусто. Только тусклый свет аварийных ламп и тишина, нарушаемая далёким гулом вентиляции. В конце коридора, у поворота, стояла Алиса. Её платиновые волосы сияли в полумраке, как маяк — тот самый маяк, на который Миша шёл всю свою жизнь.
«Иди», — сказал Костя и легонько подтолкнул Мишу в спину.
Миша сделал шаг, другой, третий — и побежал. Его тапочки шлёпали по кафелю, сердце колотилось в груди, в голове звучали стихи — не написанные, не произнесённые вслух, но такие отчётливые, будто их нашептывал кто-то невидимый. «Беги. Беги. Она ждёт. Свобода близко. Беги».
Алиса поймала его за руку, когда он приблизился. Их пальцы переплелись — этот жест стал привычным, почти ритуальным.
«Ты готов?» — спросила она.
«Готов».
«Тогда идём. Быстро. Тихо. Все вопросы потом».
Они двинулись по коридору — не туда, куда обычно водили пациентов, а в противоположную сторону, к чёрной лестнице, которой пользовались только санитары и технический персонал. Ключ-карта, добытая Костей, подошла к замку — тихий щелчок, зелёный огонёк, дверь открылась. Они шагнули в темноту.
Лестница была узкой и крутой. Ступени — бетонные, стёртые сотнями ног. Стены — голые, без намёка на краску или штукатурку. Где-то вверху гудела какая-то труба. Пахло пылью и машинным маслом. Алиса шла первой, ведя Мишу за руку. Она помнила карту наизусть: вниз на два пролёта, потом налево, через технический коридор, мимо бойлерной, и вот — дверь в котельную. Старая, ржавая, с облупившейся краской. Замок на ней держался на честном слове — ещё одно наследство советской эпохи, когда эту больницу только построили.
«Здесь», — сказала Алиса, толкая дверь плечом.
Дверь не поддалась. Она толкнула сильнее. Ещё сильнее. Ржавые петли заскрипели, но не сдвинулись.
«Дай я», — сказал Миша и налёг на дверь всем телом.
Вдвоём им удалось приоткрыть её ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Они оказались в котельной — огромном, тёмном помещении, заполненном призраками прошлого. Старые котлы, похожие на спящих монстров. Груды угля в углу. Пыль, которая поднималась в воздух при каждом шаге и танцевала в луче Алисиного фонарика — маленького, но яркого. Окно, то самое окно без решётки, чернело в дальнем конце помещения. До него было шагов тридцать. Тридцать шагов до свободы.
И тут Алиса услышала шум. Не из котельной — откуда-то сверху, из основного здания. Крики. Топот ног. Звук пожарной сирены (старой, ещё советской, которая завывала, как раненый зверь). План сработал. Маша сделала своё дело. Пожар начался, и теперь вся больница стояла на ушах.
«Быстро, — скомандовала Алиса. — У нас мало времени».
Они побежали к окну. Снег за стеклом падал густо, и в его белой пелене внешний двор казался нереальным, как декорация. Алиса поддела шпингалеты, толкнула раму. Окно распахнулось, и в котельную ворвался морозный воздух — колючий, свежий, пахнущий свободой.
«Ты первый, — сказала она Мише. — Я за тобой».
Миша забрался на подоконник, спрыгнул в сугроб (снега намело по колено, а то и выше), обернулся, протянул руки. Алиса уже собиралась последовать за ним, как вдруг —
Сзади раздался звук. Не крик. Не сирена. Тяжёлые шаги. И голос — тот самый, который она ненавидела больше всего на свете.
«Соболева. Медведев. Стоять».
Холод. Собственной персоной. Он стоял в дверях котельной — запыхавшийся, в наспех накинутом поверх пижамы пальто, но совершенно спокойный. В руке он держал шприц. Рядом с ним топтался Рыжий — огромный, краснолицый, с перекошенным от злобы лицом.
«Какая трогательная сцена, — сказал Холод, делая шаг вперёд. — Побег. Вдвоём. Как в плохом романе. Но боюсь, ваша история заканчивается здесь. — Он поднял шприц, и жидкость в нём блеснула в свете фонарика. — Один укол — и вы оба будете спать. А когда проснётесь — вас будет ждать отделение „С“. Обоих. Навсегда».
Алиса замерла. Она стояла на подоконнике — одна нога в котельной, другая уже в снегу. Миша держал её за руку, но его хватка слабела — он тоже видел Холода, тоже слышал его слова, и страх парализовал его.
«Прыгай, — прошептал он. — Прыгай, Алиса. Пожалуйста. Я их задержу».
«Ты никого не задержишь, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты даже мухи не обидишь».
«Я могу. Ради тебя — могу».
Времени на раздумья не было. Холод приближался — ещё пять шагов, и он будет достаточно близко, чтобы схватить её. Рыжий заходил сбоку, отрезая путь к отступлению. Окно было открыто. Свобода — вот она, на расстоянии вытянутой руки. Всего один прыжок — и она в снегу, и можно бежать к забору, к дыре, которую обещала проделать Маша. К поезду. К новой жизни.
Но Миша... Миша не успеет. Если она прыгнет сейчас, Холод схватит его. И тогда — «С». Или ещё хуже. И она знала, что Миша не выдержит «С». Его психика, и без того едва державшаяся на ниточках стихов и любви, разрушится окончательно. Он станет овощем. Или трупом. Или никем.
Алиса посмотрела на Холода. На его холодные, бесстрастные глаза. На шприц, который он сжимал в руке — как дирижёрскую палочку, как символ власти. На Рыжего, который уже почти дотянулся до её плеча.
И она сделала выбор. Не разумом — разум говорил «прыгай, спасайся, это единственный шанс». Что-то другое внутри неё, то самое «другое», которое появилось совсем недавно и ещё не успело оформиться во что-то определённое, сказало: «Нет. Не так. Не бросай его. Ты обещала».
Она спрыгнула с подоконника обратно в котельную.
«Алиса!» — вскрикнул Миша. «Нет! Что ты делаешь?!»
«То, что должна», — ответила она и шагнула навстречу Холоду.
Тот на мгновение опешил — он не ожидал, что она вернётся. Этого мгновения хватило. Алиса бросилась не на Холода, а на Рыжего — точнее, на его руку, ту, что тянулась к ней. Она вцепилась в неё зубами — сильно, до крови, как в первый день в изоляторе. Рыжий взвыл от боли и на секунду ослабил хватку. Алиса вывернулась, ударила его локтем в живот (приём, которому научил её Костя — на всякий случай, много лет назад), и Рыжий согнулся пополам.
Холод рванулся к ней со шприцем, но Алиса была быстрее. Она перехватила его руку — ту, что держала шприц, — и вывернула запястье. Шприц выпал и покатился по пыльному полу. Холод зашипел от боли, и на его лице впервые проступило что-то человеческое — страх.
«Ты, — прошептал он. — Ты — монстр. Я всегда знал».
«Я не монстр, — ответила Алиса, глядя ему прямо в глаза. — Я — человек. И я не позволю тебе мучить нас больше».
Она отпустила его руку и отступила на шаг. Холод попытался схватить её, но поскользнулся на обледенелом полу и рухнул на кучу угля, подняв облако чёрной пыли. Рыжий всё ещё корчился на полу, держась за живот.
Алиса повернулась к окну. Миша всё ещё стоял там, в снегу, протягивая к ней руки. Его лицо было бледным, но глаза сияли — в них был страх, надежда, любовь, всё сразу.
«Давай, — сказал он. — Теперь вместе».
Она вскарабкалась на подоконник, схватила его за руку — и прыгнула.
Снег смягчил падение, но всё равно было больно — колени ударились о что-то твёрдое, спрятанное под сугробом. Алиса вскочила, отряхнулась, огляделась. Внешний двор. Высокий бетонный забор с колючей проволокой. Снег, снег, снег. И где-то там, у старой мебели, — дыра в заборе, которую должна была сделать Маша. Если она успела. Если её не поймали.
«Туда», — Алиса указала направление.
Они побежали. Бежать по снегу было трудно — ноги проваливались, дыхание сбивалось, морозный воздух обжигал лёгкие. Но они бежали, держась за руки, как дети, которые заблудились в лесу и нашли друг друга.
У забора их ждала Маша. Она стояла у проделанной дыры — проволочная сетка была аккуратно перекушена кусачками и отогнута в сторону, — и махала им рукой.
«Быстрее! — кричала она. — Быстрее, быстрее! Пожар тушат! Холод поднял тревогу! Через пять минут здесь будет вся охрана!»
Алиса и Миша добежали до дыры. Маша протиснулась первой, за ней — Миша, последней — Алиса. Проволока зацепилась за её пижаму, разорвала рукав, оцарапала кожу — она даже не заметила. Главное — они были снаружи. За забором. В промзоне. На свободе.
Перед ними лежал пустырь, заваленный ржавыми бочками и останками каких-то механизмов. За пустырём темнели гаражи. За гаражами — насыпь, железная дорога. И где-то там, в ночи, должен был пройти товарняк — их билет в новую жизнь.
«Мы сделали это», — выдохнула Маша. Её лицо сияло, несмотря на усталость и грязь. — «Мы правда сделали это. Я не верю. Ущипните меня кто-нибудь».
«Потом, — сказала Алиса. — Сначала уйдём отсюда. Сейчас они бросятся в погоню. У нас мало времени».
И они побежали дальше — через пустырь, мимо гаражей, к насыпи. Трое сумасшедших. Трое беглецов. Трое людей, которые отказались быть объектами эксперимента и выбрали свободу. Какой бы она ни была — холодной, опасной, неизвестной.
Но она была их.
---
Товарняк прошёл ровно в два часа семнадцать минут. Они успели. Забрались в пустой вагон, пахнущий углём и старым деревом, и рухнули на пол, обессиленные. Маша сразу заснула — её организм, истощённый стрессом, просто отключился. Миша сидел, прислонившись к стенке, и смотрел на Алису.
«Ты вернулась, — сказал он тихо. — За мной. Ты могла убежать, но ты вернулась».
Алиса пожала плечами. «Я обещала Косте, что не убью никого. А если бы я оставила тебя там, это было бы всё равно что убить. Ты бы не выжил в „С“».
«Ты вернулась не из-за Кости, — Миша покачал головой, и его глаза — серо-голубые, ясные, — смотрели на неё так, будто видели насквозь. — Ты вернулась из-за меня. Потому что я тебе важен. Потому что ты... чувствуешь».
Алиса хотела возразить — сказать, что она ничего не чувствует, что это был просто холодный расчёт, что Миша заблуждается, как всегда. Но слова не шли. Потому что в этот раз — впервые в жизни — Миша был прав. Она чувствовала. Что-то. По отношению к нему. Что-то, чему ещё не было названия, но что уже было. Живое. Настоящее. Горячее.
«Может быть», — сказала она наконец. И это «может быть» было самым честным, что она когда-либо говорила.
Миша улыбнулся — широко, открыто, без тени страха или сомнения. Потом достал из кармана свой потрёпанный блокнот (он умудрился сохранить его даже при побеге) и огрызок карандаша.
«Я написал стихи. Пока мы ждали поезд. Хочешь?»
«Читай».
Он открыл блокнот на последней странице и начал читать — тихо, но ветер, врывавшийся в щели вагона, уносил слова в ночь, к звёздам, которые наконец выглянули из-за туч.
«Мы бежали сквозь снег, сквозь огонь, сквозь страх.
Мы бежали, держась за руки.
И я понял: свобода — это не в городах,
Не в деньгах, не в славе, не в муках.
Свобода — это когда ты рядом,
Когда твой пульс бьётся в такт с моим.
Свобода — это твой взгляд,
*Который делает мир живым.
Ты вернулась. Ты выбрала. Ты спасла.
Не меня — себя, но и меня тоже.
И теперь у нас есть целая жизнь.
И я проживу её, сколько смогу, с тобой. Если можно».
Он замолчал. Поезд стучал колёсами. Снег за открытой дверью вагона мелькал белой пеленой. Алиса сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Мишу. Её губы дрогнули.
«Это хорошо, — сказала она. — Серьёзно. Лучшее из того, что ты писал».
«Правда?»
«Правда. Я не вру. — Она помолчала. — Я больше не вру. По крайней мере, тебе».
Миша закрыл блокнот и подвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись. Он был тёплым — очень тёплым, несмотря на мороз. И Алиса, сама не зная почему, положила голову ему на плечо.
«Что теперь?» — спросил он.
«Теперь — спать. Утром будем решать, куда дальше. У нас впереди долгая дорога».
«Я не про дорогу. Я про нас».
Алиса закрыла глаза. Поезд уносил их всё дальше от больницы №1504, от Холода, от прошлого. Что ждало впереди — она не знала. Может быть, полиция. Может быть, холод и голод. Может быть, новые испытания — ещё более страшные. Но сейчас, в этом вагоне, под стук колёс, рядом с человеком, который любил её всю жизнь, она чувствовала то, чего не чувствовала никогда раньше.
Покой.
«Я не знаю, что будет с нами, — сказала она наконец. — Но я знаю, что не брошу тебя. Больше никогда».
И это было правдой.
//примечания автора: вот уже близится конец всей истории о безбашенной девчуле и ее шизофреника. кто заметит подвох в этой истории, тот молодец:D