глава одиннадцатая: «колыбельная для брата»
(Прошлое. Семь лет назад. Новосибирск. Квартира семьи Соболевых. Ноябрь.)
Болезнь пришла без предупреждения — как всегда приходят настоящие беды. Ещё вчера Костя был здоровым четырнадцатилетним подростком: ходил в школу, играл в баскетбол на продлёнке, спорил с сестрой из-за дурацких мелочей вроде очереди в ванную. А сегодня он лежал в постели с температурой под сорок и не мог поднять голову от подушки. Врач, вызванный мамой на дом, поставил диагноз: тяжёлая ангина с осложнением. Горло Кости представляло собой, по его собственному выражению, «сплошную открытую рану», и каждый глоток воды давался с таким трудом, будто он глотал битое стекло.
За окнами шел ноябрьский дождь — тот самый, сибирский, ледяной, который превращает улицы в серую кашу, а небо — в бесконечную мокрую тряпку. В квартире было холодно: отопление ещё не включили на полную мощность, а старые окна пропускали ветер, как дуршлаг. Инга Сергеевна заклеила щели скотчем и заткнула подоконники старыми одеялами, но это помогало мало. Она металась между кухней (где готовила бульон), комнатой Кости (где меняла компрессы) и телефоном (где пыталась дозвониться до бывшего мужа, чтобы попросить денег на лекарства — и не дозванивалась). Её лицо осунулось, под глазами залегли тени, а волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны, как солома.
Алиса наблюдала за этим хаосом с лёгким интересом. Ей было двенадцать — возраст, когда девочки обычно превращаются в неуправляемых монстров (по мнению взрослых) или в прекрасных лебедей (по мнению романтиков). Алиса не была ни тем, ни другим. Она была существом, которое смотрело на мир с холодным любопытством исследователя, и болезнь брата была для неё не трагедией, а экспериментом. Что будет, если Костя умрёт? Как отреагирует мама? Как изменится её жизнь?
«Алиса, — голос Инги Сергеевны вырвал её из размышлений, — побудь с братом, пока я в аптеку. Ему нужно менять компресс каждые полчаса. Вода в тазу, полотенце на стуле. Справишься?»
Алиса улыбнулась — теплой, домашней улыбкой, которая так нравилась маме. «Конечно, мамочка. Не волнуйся. Я обо всём позабочусь».
Инга Сергеевна на мгновение замялась. Что-то в улыбке дочери всегда вызывало у неё смутное беспокойство — какое-то несоответствие, как будто картинка была чуть-чуть не в фокусе. Но сейчас у неё не было времени на анализ. Она чмокнула Алису в макушку, схватила сумку и выбежала за дверь.
Алиса осталась одна в квартире с больным братом и собственными мыслями. Она неторопливо прошла в комнату Кости, неся перед собой таз с прохладной водой, как жрица несёт ритуальную чашу. Костя лежал на кровати, укрытый двумя одеялами, и тяжело дышал. Его лицо раскраснелось от жара, светлые волосы прилипли ко лбу, а голубые глаза — те самые, «ангельские» — лихорадочно блестели в полумраке.
«Мама ушла?» — прошептал он. Голос у него был хриплым, почти неразличимым.
«Ушла. В аптеку. Вернётся через час. А пока я — твоя сиделка». Алиса поставила таз на тумбочку, намочила полотенце, отжала и аккуратно положила ему на лоб. Костя вздрогнул от холода, но почти сразу расслабился.
«Спасибо», — прошептал он.
«Не за что. Я же люблю тебя, Костик. Ты мой брат».
Она произнесла это легко, без запинки, но где-то в глубине её сознания слова отозвались пустым эхом. «Я люблю тебя». Что это значило? Она говорила это много раз — маме, папе (когда он ещё был), Косте, даже учителям, когда нужно было их задобрить. Но каждый раз слова были просто звуками, комбинацией слогов, которые производили нужный эффект. Как заклинание. Как код. Она не вкладывала в них смысла, потому что не знала, какой смысл туда вкладывать.
Костя прикрыл глаза. Его дыхание выровнялось. Алиса сидела рядом на стуле и смотрела на него. Она видела, как вздымается и опадает его грудь. Видела капельки пота на висках. Видела, как дрожат его ресницы. Он был красив — даже сейчас, в болезни, с распухшим горлом и лихорадочным румянцем. Он был тем, кого мама называла «мой ангел». И он был добр. Искренне, неподдельно добр. Он помогал маме по дому, не дожидаясь просьб. Он защищал младших в школе от хулиганов. Он подбирал на улице бездомных котят и нёс их домой, хотя знал, что мама будет ругаться. И он любил Алису — несмотря ни на что.
Почему? Этот вопрос мучил её не в эмоциональном смысле (эмоции тут были ни при чём), а в интеллектуальном. Это была загадка, которую она пыталась разгадать уже много лет. Почему Костя продолжает её любить? Она ведь ничего не даёт ему взамен. Она не благодарит его. Не ценит его заботу. Не отвечает на его привязанность. Она — чёрная дыра, в которую можно бросать всё что угодно, но оттуда никогда ничего не возвращается. И тем не менее он бросает. Снова и снова. Как игрок, который ставит на проигрышный номер в уверенности, что когда-нибудь ему повезёт.
«Костик, — позвала она тихо. — Ты спишь?»
«Нет, — прошелестел он. — Просто глаза закрыл. Так легче».
«Я хочу тебя спросить кое-что. Только честно».
«Спрашивай».
Алиса помолчала, формулируя вопрос. Ей хотелось получить точный, научный ответ — что-то, что она могла бы проанализировать и разложить по полочкам. Но она подозревала, что ответ будет не таким.
«Почему ты меня любишь?»
Костя открыл глаза. Посмотрел на сестру долгим, изучающим взглядом — так, будто видел её впервые. Или, наоборот, будто видел насквозь.
«Потому что ты моя сестра», — сказал он наконец.
«Это не ответ. То есть — это ответ, но не объяснение. То, что я твоя сестра, — это биологический факт. Мы разделяем примерно пятьдесят процентов генов. Но гены не обязывают к эмоциональной привязанности. Папа тоже разделяет с нами гены, но он ушёл. Почему ты не уходишь?»
Костя слабо улыбнулся. «Ты говоришь как учебник по биологии. "Разделяем пятьдесят процентов генов". Ты сама-то себя слышишь?»
«Я серьёзно».
«Я тоже серьёзно». Он попытался приподняться на локте, но закашлялся и снова упал на подушку. Алиса машинально поправила ему компресс. «Понимаешь... любовь — это не про гены. И не про выгоду. И не про логику. Это просто... есть. Как воздух. Как свет. Ты не спрашиваешь, почему солнце светит. Ты просто греешься в его лучах».
«Я не гнию тебя», — заметила Алиса. — «Ты греешься, а я — нет. Я холодная. Ты сам говорил».
«Говорил. Но это не значит, что я перестану тебя любить. Я вижу тебя, Алиса. Я вижу, что под всей этой... бронёй... есть что-то ещё. Что-то настоящее. Маленькое. Слабое. Но оно есть. И я люблю тебя за это».
Алиса нахмурилась. Её пальцы, державшие край полотенца, замерли. «Ты ничего не видишь, — сказала она резче, чем собиралась. — Там, "под бронёй", ничего нет. Пустота. Вакуум. Я проверяла».
«Неправда. Ты просто не туда смотрела».
Она хотела возразить, но в этот момент Костя снова закашлялся — долго, мучительно, хватаясь за горло. Алиса подала ему стакан воды, и он выпил, морщась от боли. Разговор прервался.
Но поздно ночью, когда мама уже вернулась из аптеки, раздала лекарства и уснула в соседней комнате, Алиса снова пришла к брату. Она не могла объяснить, зачем. Ей просто хотелось сидеть рядом, смотреть, как он спит, и думать о том, что он сказал. «Я вижу то, чего нет. Я верю в то, чего не существует. Я люблю ту, которая не может любить в ответ». Это было так глупо, так иррационально, так... по-человечески.
Костя спал. Его лицо во сне разгладилось, стало моложе и беззащитнее. Алиса наклонилась к самому его уху и прошептала — едва слышно, одними губами:
«Если ты умрёшь, Костик, я заберу себе твою комнату и твой компьютер. Но ты пока не умирай. С тобой веселее».
Она думала, что он спит. Она была уверена, что он спит. Но Костя не спал. Он услышал каждое слово. Его сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, а в горле встал ком, не имеющий отношения к ангине. «Ты пока не умирай. С тобой веселее». Это было единственное признание в любви, которое он когда-либо получал от сестры. И это признание было чудовищным по своей сути — «ты мне нужен, потому что с тобой веселее», — но для Кости оно было драгоценным. Потому что это была правда. Единственная правда, которую Алиса могла ему дать, и она дала её — нечаянно, неосознанно, но дала.
Он не открыл глаз. Не показал, что слышал. Но следующее утро он встретил с новым чувством — не надеждой, нет, но чем-то похожим. Если Алиса хотя бы на таком примитивном уровне нуждалась в нём, значит, всё было не зря. Значит, его любовь не уходила в пустоту. Значит, где-то там, в глубине этой пустоты, что-то всё-таки было.
---
Болезнь Кости затянулась на две недели. Две долгие, серые, наполненные дождём и лекарствами недели, в течение которых жизнь семьи Соболевых вращалась вокруг одного-единственного человека — старшего сына, который лежал в постели и медленно выздоравливал. Инга Сергеевна взяла отпуск на работе (что грозило увольнением, но она решила, что сын важнее), и всё её время уходило на уход за Костей. Аптека, рынок, кухня, компрессы, полоскания, снова аптека. Она почти не спала, почти не ела, и к концу второй недели стала похожа на привидение — бледная, измученная, с дрожащими руками и синяками под глазами.
И в эти две недели Алиса сделала нечто странное. Она стала идеальной дочерью.
Это началось незаметно. На третий день болезни Кости она вдруг вызвалась сходить в аптеку сама — хотя обычно её нужно было умолять даже вынести мусор. На четвёртый день она приготовила ужин — простой, макароны с сосисками, но для девочки, которая никогда в жизни не стояла у плиты, это был подвиг. На пятый день она вымыла посуду. На шестой — пропылесосила квартиру. Инга Сергеевна смотрела на это с изумлением, граничащим с подозрительностью. Она слишком хорошо знала свою дочь, чтобы поверить в чудесное превращение, но она была слишком измучена, чтобы анализировать.
«Спасибо, зайка, — говорила она каждый раз, и её голос дрожал от благодарности. — Ты такая помощница. Что бы я без тебя делала».
Алиса улыбалась в ответ — теплой, солнечной улыбкой, — и продолжала играть свою роль. Она играла её блестяще. Она подавала Косте чай, меняла компрессы, читала ему вслух книги (скучные, по его выбору, но она терпела). Она сидела у его постели часами и разговаривала с ним — о школе, о друзьях, о планах на будущее. И Костя, который знал сестру лучше всех, смотрел на это представление с тяжёлым сердцем. Он знал, что это игра. Знал, что за улыбками и заботой нет никаких настоящих чувств. Но он ничего не говорил — отчасти потому, что не хотел расстраивать маму, отчасти потому, что крошечная, глупая часть его души надеялась: а вдруг? Вдруг на этот раз по-настоящему?
На десятый день он решился.
Был вечер. Мама ушла в ночную аптеку за антибиотиками (у Кости началось осложнение, и прежние лекарства не помогали). За окном лил дождь — не переставая, уже которую ночь подряд. В комнате горела настольная лампа, отбрасывая на стены причудливые тени. Алиса сидела на стуле рядом с кроватью и читала вслух «Трёх мушкетёров» — Костя любил Дюма с детства.
«...и д'Артаньян обнажил шпагу, поняв, что попал в ловушку», — читала она ровным, спокойным голосом, без выражения, как диктор новостей.
«Алиса, остановись», — попросил Костя.
Она отложила книгу и посмотрела на него. «Что? Скучно? Я же говорила, что Дюма — зануда».
«Не в этом дело. Я хочу спросить тебя кое-что».
«Спрашивай».
Костя помолчал, собираясь с мыслями. Горло всё ещё болело, говорить было трудно, но он должен был это сделать. Этот вопрос мучил его уже несколько дней.
«Почему ты это делаешь?»
«Что именно?»
«Вот это всё. — Он обвёл рукой комнату, как будто жест мог охватить всё: и книги, и компрессы, и чай, и вымытую посуду. — Заботу. Помощь. Ты никогда раньше этого не делала. Что изменилось?»
Алиса склонила голову набок, разглядывая брата с тем самым выражением, которое он так хорошо знал: лёгкое любопытство, смешанное с ощущением собственного превосходства.
«Тебе не нравится? Маме нравится. Она стала меньше плакать. И чаще меня хвалить».
«Значит, ты делаешь это ради похвалы?»
«Не только. — Алиса задумалась на мгновение, как будто формулировала сложную мысль. — Это... интересно. Быть хорошей. Все думают, что я изменилась. Учительница в школе сказала, что я "повзрослела". Соседка по лестничной клетке угостила конфетой. Даже ты, — она ткнула пальцем в его сторону, — смотришь на меня по-другому. С благодарностью. Это забавно. Люди такие предсказуемые. Им достаточно дать немного того, что они хотят, и они уже считают тебя ангелом».
Костя закрыл глаза. Он ожидал этого ответа и всё равно почувствовал боль — тупую, ноющую, как зубная. «Значит, это всё игра», — сказал он тихо.
«А разве всё в жизни не игра? Ты играешь в хорошего сына. Мама играет в заботливую мать. Папа играл в любящего мужа, пока ему не надоело. Все играют. Просто я делаю это лучше».
«Я не играю, — Костя открыл глаза и посмотрел на сестру. — Я правда люблю тебя. И маму. И папу, хотя он ушёл. Это не игра».
«Ты так думаешь. Но может быть, ты просто настолько хорошо играешь, что сам поверил в свою игру?»
Этот вопрос повис в воздухе, как дым от потушенной свечи. Костя не знал, что ответить. Он был уверен в своей любви — так же, как был уверен в том, что солнце встаёт на востоке. Но Алиса умела задавать вопросы, которые подрывали самые основы его уверенности. Что, если она права? Что, если всё, что он чувствует, — просто сложная биохимическая реакция, которую он научился интерпретировать как «любовь»? Что, если нет никакой души, никакого высшего смысла, никакой настоящей привязанности — а есть только гены, гормоны и эволюционные стратегии выживания?
«Ты не веришь в любовь», — сказал он наконец.
«Я не понимаю, что это такое. Ты говоришь — "любовь". Мама говорит — "любовь". Миша Медведев пишет стихи про любовь. Но никто не может объяснить мне, что это. Как это — чувствовать? Что именно вы чувствуете? Где это находится? В голове? В сердце? В животе? Когда я вижу тебя больного, я не чувствую ничего. Мне не жалко тебя. Мне не страшно, что ты умрёшь. Я просто думаю: "Если Костя умрёт, его комната достанется мне". Вот что я думаю. — Она произнесла это спокойно, без тени смущения или вины. — Это ненормально, да?»
Костя сглотнул. Комок в горле стал ещё больше. «Да, — сказал он хрипло. — Это ненормально. Нормальные люди чувствуют. Даже когда не хотят. Даже когда это больно».
«Значит, я ненормальная. — Алиса пожала плечами с таким видом, будто речь шла о погоде. — Я давно это подозревала. Но знаешь что? Меня это не беспокоит. Мне нормально быть ненормальной. Это вы все — со своими чувствами, страданиями, переживаниями — кажетесь мне странными. Как будто я попала на другую планету, где все ходят на головах, а я одна — на ногах. И вы смотрите на меня и говорите: "Ты неправильно ходишь". А я смотрю на вас и думаю: "Это вы неправильно ходите". Кто прав?»
Это был философский вопрос, достойный сократовских диалогов, и Костя, несмотря на всю свою начитанность, не знал на него ответа. Мораль относительна. Нормы субъективны. То, что считается безумием в одной культуре, может считаться святостью в другой. Может быть, Алиса действительно была по-своему права. Может быть, она была следующим шагом эволюции — человеком, свободным от оков эмоций. Но глядя на неё сейчас — такую юную, такую прекрасную и такую пугающе пустую, — он не мог заставить себя в это поверить.
«Я не философ, — сказал он наконец. — Я просто твой брат. И я хочу, чтобы ты была счастлива. А счастливым без любви быть невозможно. Я знаю. Я пробовал».
«Ты пробовал быть без любви? Ты? — В голосе Алисы прозвучало искреннее удивление. — Когда?»
«Когда папа ушёл. Первые несколько месяцев. Я злился на него. На маму. На весь мир. Я думал: зачем любить, если всё равно бросят? Зачем привязываться, если всё равно потеряешь? Я пытался закрыться. Не чувствовать. Быть как... — он запнулся. — ...как ты».
«И что случилось?»
«Ничего не вышло. Я не смог. Чувства всё равно прорывались. Я всё равно переживал за маму. Всё равно скучал по папе. Всё равно любил тебя, даже когда ты... — он замолчал на полуслове, но Алиса поняла.
«Даже когда я резала хомяка?» — закончила она за него.
Костя вздрогнул. Он не хотел вспоминать этот случай. Хомяк, которого мама подарила Алисе в надежде пробудить в ней эмпатию. И Алиса, которая препарировала его с лицом учёного. «Смотри, Костик, у него сердечко такое маленькое, а ещё стучит».
«Да, — сказал он глухо. — Даже тогда. Я не мог перестать тебя любить. Это сильнее меня».
Алиса долго молчала. Дождь за окном сменился мокрым снегом — белые хлопья падали на чёрный асфальт и тут же таяли, превращаясь в грязные лужи. В комнате было тихо, только слышалось дыхание Кости — тяжёлое, с присвистом. Лампа на столе мигнула, но не погасла.
«Ты странный, — сказала Алиса наконец. — Ты говоришь, что я ненормальная. Но это ты ненормальный. Ты любишь меня, хотя я не даю тебе ничего взамен. Ты заботишься обо мне, хотя я не ценю этого. Ты надеешься на что-то, хотя у тебя нет причин надеяться. С точки зрения логики — это безумие».
«Наверное, — согласился Костя. — Но это моё безумие. И я не хочу от него лечиться».
Алиса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом встала со стула, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Её отражение в тёмном окне было похоже на призрак — бледное лицо, огромные зелёные глаза, платиновые волосы, сияющие даже в полумраке.
«Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она. — Только обещай, что не будешь кричать».
«Что?»
Она отошла от окна и вышла из комнаты. Через минуту вернулась, держа в руках что-то маленькое, завёрнутое в носовой платок. Костя приподнялся на локте, пытаясь разглядеть. Алиса развернула платок. На её ладони лежал мёртвый воробей. Маленький, серый, с закрытыми глазами и неестественно вывернутой головой.
«Я нашла его сегодня утром на балконе, — сказала Алиса. — Он, наверное, врезался в стекло. Или замёрз. Я не знаю. Но я подумала... я подумала, что тебе будет интересно».
Костя смотрел на мёртвую птицу и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от вида смерти — он видел смерть и раньше, — а от того, как Алиса держала тельце: осторожно, почти нежно, но без капли печали. Как будто это был не живой (пусть и мёртвый) организм, а экспонат, образец, вещь.
«Зачем ты принесла его мне?» — спросил он.
«Я не знаю. — Алиса нахмурилась, как ребёнок, пытающийся решить сложную задачку. — Я смотрела на него и думала: "Вот он был живой, а теперь мёртвый. Что изменилось?" Раньше он летал, клевал крошки, пел. А теперь — просто кусок материи. Перья, кости, кожа. Что такое жизнь, Костик? Где она находится? Почему она уходит? И почему люди так боятся смерти, если это просто... прекращение функций?»
Костя молчал. Он не знал ответов на эти вопросы. Более того — он подозревал, что никто на свете не знает. Алиса задавала вопросы, над которыми бились величайшие умы человечества, и делала это так просто, так буднично, как будто спрашивала дорогу до библиотеки.
«Ты принесла его, чтобы спросить об этом?» — сказал он наконец.
«Нет. Я принесла его, потому что... — она замолчала, подбирая слова. На её лице отразилась непривычная работа мысли. — ...потому что я подумала: может быть, Костя расстроится? Может быть, когда он расстроится, я что-нибудь почувствую? Я смотрела на воробья и пыталась заставить себя почувствовать грусть. Но не смогла. Тогда я подумала: может быть, если я увижу, как грустит Костя, я смогу... заразиться этим? Как простудой?»
Она говорила с такой бесхитростной прямотой, что Костя на мгновение забыл о боли в горле. Она пыталась. Она действительно пыталась. Пусть её методы были странными, даже пугающими, но она пыталась понять — не ради себя, а ради него? Или ради истины? Или просто из любопытства? Он не знал. Но сам факт попытки был для неё огромным шагом.
«Ты хочешь научиться чувствовать?» — спросил он.
«Я хочу понять, — поправила Алиса. — Понимать — это не то же самое, что чувствовать. Я не уверена, что хочу чувствовать. Это выглядит... больно. Но понимать — да. Я хочу понимать, почему вы все такие. Почему вы плачете, смеётесь, злитесь. Почему любите. Это загадка. А я люблю разгадывать загадки».
Костя откинулся на подушку. Его силы были на исходе — долгий разговор истощил его больше, чем он ожидал. Но в груди, несмотря на усталость, теплилось странное чувство. Что-то похожее на... гордость? Да, гордость. Его сестра, его невозможная, пугающая, пустая сестра, только что призналась, что хочет понять. Это было больше, чем он мог надеяться.
«Я помогу тебе, — сказал он тихо. — Разгадать эту загадку. Но для этого тебе придётся делать вещи, которые тебе не нравятся. Слушать людей. Задавать вопросы. Пробовать... чувствовать. Даже если это больно».
Алиса кивнула. Потом аккуратно завернула мёртвого воробья обратно в платок и убрала в карман. «Я похороню его завтра, — сказала она. — Под берёзой во дворе. Там, где мамины розы. Это правильно?»
«Да, — ответил Костя. — Это правильно».
Она вышла из комнаты, оставив его одного. За окном шёл снег, первый настоящий снег в этом году — крупные, пушистые хлопья, которые не таяли, а ложились на землю белым покрывалом. Зима наступала. Костя закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, целебный, без сновидений.
---
На следующий день Инга Сергеевна, вернувшись с работы (она вышла на полставки, потому что деньги кончились), обнаружила нечто невероятное. Алиса стояла во дворе под берёзой и копала ямку. Рядом с ней лежал какой-то свёрток. Снег падал на её платиновые волосы, на плечи, на руки, но она не обращала внимания.
«Что ты делаешь, зайка?» — спросила Инга, подходя.
«Хороню птичку. Она умерла. Ей нужна могила».
Инга замерла. Её дочь — та самая дочь, которая год назад препарировала хомяка с видом патологоанатома, — хоронила птичку? И говорила об этом с серьёзным, почти торжественным выражением лица? Она не знала, что и думать. Но что-то внутри неё — та часть, которая всегда надеялась на чудо, — дрогнула и распахнулась навстречу надежде.
«Тебе помочь?» — спросила она дрожащим голосом.
«Нет. Я сама. Это моя птичка. Я должна сама».
И Инга Сергеевна стояла под снегом и смотрела, как её дочь аккуратно опускает свёрток в ямку, засыпает землёй и ставит сверху камешек — как памятник. На её глазах выступили слёзы, но это были хорошие слёзы. Слёзы надежды.
Она не знала, что Алиса, закапывая воробья, думала не о смерти и не о птице. Она думала о словах брата: «Я не могу перестать тебя любить. Это сильнее меня». И пыталась понять, каково это — когда что-то сильнее тебя. Когда ты не контролируешь свои чувства, а они контролируют тебя.
Она не понимала. Но она пыталась.
И это было началом.