глава девятая: «забытое имя»
(Настоящее время. Психиатрическая больница №1504. Мужское отделение. Утро.)
Он проснулся и не знал, кто он.
Это случалось и раньше — много раз, слишком много, чтобы считать. Но каждое пробуждение было как первое. Как падение в ледяную воду. Как рождение заново — слепым, глухим, беспамятным. Он открывал глаза и видел белый потолок, и не знал, где находится. Видел свои руки — длинные, тонкие пальцы, обломанные ногти, следы от уколов на сгибе локтя — и не узнавал их. Слышал звуки: чьи-то шаги, чей-то смех, чей-то плач — и не понимал, что они значат.
Кто я? Где я? Почему я здесь?
Эти вопросы всплывали из пустоты, как пузырьки воздуха из глубины, и лопались, не находя ответа. Память была чистым листом. Нет, даже не листом — отсутствием листа. Бесконечным белым пространством, в котором не было ни слов, ни образов, ни лиц, ни имён.
Он сел на кровати. Огляделся. Палата была маленькой — четыре койки, тумбочки, решётка на окне. На соседних койках лежали какие-то люди. Он не знал их. Он не знал никого.
«Эй, — раздался голос сбоку. — Медведев, ты чего? Опять потерялся?»
Медведев. Это слово ничего ему не говорило. Он посмотрел на говорившего — мужчина лет сорока с измождённым лицом и седыми висками, сидевший на соседней кровати. Мужчина смотрел на него с каким-то странным выражением — не со злобой, не с жалостью, а с чем-то вроде привычного терпения, какое бывает у людей, которые много раз видели одно и то же.
«Медведев — это я?» — спросил он. Его голос был хриплым, чужим, будто не его собственный.
«Ну да. Михаил. Миша. Поэт. Вспоминай».
Миша. Михаил. Поэт. Слова падали в пустоту и исчезали без следа. Он покачал головой.
«Не помню. Ничего не помню».
Седой вздохнул и отвернулся. «Бывает. Ты это... не переживай. Пройдёт. Всегда проходит».
Всегда проходит. Эта фраза тоже ничего не значила, но что-то в ней — может быть, интонация, может быть, какая-то тень сочувствия — заставила его кивнуть. Он попытался встать. Ноги держали, но неуверенно, как после долгой болезни. Он сделал шаг к двери. Второй.
«Куда? — окликнул его седой. — Дверь заперта. Обход через час. Сядь, не дёргайся».
Он остановился. Дверь была металлической, с маленьким окошком наверху, забранным решёткой. Он прижался лбом к холодному металлу и закрыл глаза. И вдруг — странное ощущение. Тепло. Где-то там, за дверью, за стенами, за лабиринтом коридоров, было что-то тёплое. Что-то, что манило его, как мотылька манит пламя.
Он не знал, что это. Но он знал, что должен туда идти.
---
Час спустя дверь открылась. Санитар — огромный, рыжий, с лицом, похожим на плохо вылепленный пельмень, — вошёл в палату и гаркнул: «Подъём, придурки! Завтрак!»
Пациенты зашевелились, потянулись к выходу. Миша — теперь он знал, что его зовут Миша, хотя это слово всё ещё было пустым звуком — пошёл вместе со всеми. Коридор. Поворот. Ещё коридор. Лестница. Столовая. Он двигался как сомнамбула, ведомый не памятью, а инстинктом — или, может быть, тем странным теплом, которое пульсировало где-то впереди.
В столовой было шумно и людно. Мужчины в одинаковых пижамах сидели за длинными столами и ели что-то из металлических тарелок. Миша взял поднос, получил порцию каши, сел на свободное место. Есть не хотелось. Он смотрел в тарелку и пытался вспомнить хоть что-то. Что угодно. Лицо матери. Название улицы, на которой он жил. Стихотворение, которое он учил в школе. Но там, где должны были быть воспоминания, была только белая пустота — ровная, гладкая, как свежевыпавший снег.
«Медведев, ешь», — сказал кто-то рядом.
Он поднял голову. За соседним столом сидел парень — молодой, может, чуть старше него, с такими же светлыми волосами, как у... как у кого? Он не помнил. Но этот парень смотрел на него пристально, с каким-то странным выражением — как будто знал его. Как будто ждал чего-то.
«Ты кто?» — спросил Миша.
Парень вздохнул. Его лицо на мгновение исказилось — боль, подумал Миша. Это называется боль. Но почему? «Я Костя. Мы знакомы уже два года. Я твой психолог. И ещё... я брат Алисы».
Алиса.
Это имя ударило его как током. Как будто кто-то замкнул два провода в его голове, и по ним пробежала искра. Алиса. Алиса. Алиса. Он не знал, кто это. Он не помнил ни лица, ни голоса, ни прикосновения. Но где-то в груди, там, где у нормальных людей бьётся сердце, вспыхнуло тепло. То самое тепло, которое он чувствовал за дверью, за стенами, за лабиринтом коридоров.
«Алиса, — повторил он шёпотом. — Кто это?»
Костя долго смотрел на него. Потом сказал: «Ты скоро сам узнаешь. Она здесь. Сегодня у вас совместная терапия. Холод распорядился».
Совместная терапия. Холод. Ещё слова, которые ничего не значили. Но они были не важны. Важно было только одно: Алиса. Он увидит её. Он не знал, почему это важно. Не знал, что он скажет ей и что она скажет ему. Но тепло в груди разгоралось всё ярче, и это было единственное, что имело значение.
---
Комната для терапии была не похожа на обычный кабинет. Здесь не было ни стола, ни книжных полок, ни банок с карамельками. Только два стула, стоящие друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, и большое зеркало на стене — зеркало Гезелла, понял бы Костя. Холод наблюдал. Холод всегда наблюдал.
Мишу привели первым. Он сел на стул и начал ждать. Его пальцы дрожали. Колени дрожали. Всё внутри него дрожало в унисон с теплом, которое теперь заполняло всю грудную клетку, поднималось к горлу, пульсировало в висках. Он не знал, кого ждёт. Но его тело знало. Его сердце знало.
Дверь открылась.
Она вошла — и мир остановился.
Платиновые волосы, сияющие даже в тусклом свете ламп. Зелёные глаза, живые и цепкие, как у кошки. Тонкие черты лица, острые скулы, бледная кожа. Она была красива — не той красотой, которую описывают в журналах, а другой, опасной, ранящей. Красотой лезвия. Красотой пожара. Она вошла и посмотрела на него, и её взгляд был как удар — резкий, оценивающий, безжалостный.
«Привет, Мишка», — сказала она.
Её голос. Он знал этот голос. Он не помнил его, но он знал его — где-то там, в глубине, куда не дотягивалась амнезия. Этот голос обещал ему что-то. Этот голос лгал ему. Этот голос был самым прекрасным и самым страшным звуком, который он когда-либо слышал.
«Ты — Алиса», — прошептал он.
«Да. А ты — Миша. И, судя по твоему взгляду, ты опять всё забыл. Как обычно».
Она села на стул напротив. Положила ногу на ногу. Сложила руки на коленях. Она двигалась легко и свободно, как человек, который привык быть в центре внимания. Который знает, что на него смотрят — и наслаждается этим.
«Я не помню, — признался он. — Я ничего не помню. Но я чувствую. Здесь, — он прижал руку к груди, — тепло. Когда ты рядом — тепло. Почему?»
Алиса склонила голову набок. Её зелёные глаза изучали его, как энтомолог изучает бабочку. «Потому что ты влюблён в меня, Мишка. Уже много лет. С первого класса. Ты писал мне стихи. Ты рисовал мой портрет. Ты любил меня так, как никто никогда не любил. Даже когда я смеялась над тобой. Даже когда я заперла тебя в подсобке».
Подсобка. Это слово резануло его, как ножом. Перед глазами на мгновение вспыхнула картинка — тёмное помещение, полки с вёдрами и швабрами, запах сырости и хлорки. И дверь. Закрытая дверь. И смех за дверью. Её смех.
«Ты заперла меня, — сказал он медленно, пробуя слова на вкус. — Ты смеялась. Мне было страшно. Очень страшно. Там были... они. Существа. Они смотрели на меня из углов».
«Это были галлюцинации, Миша. У тебя шизофрения. Ты видел то, чего не было. Я тут ни при чём».
Но она была при чём. Он знал это — знал не разумом, который был пуст, а чем-то другим, чем-то глубже. Она заперла его. Она смеялась. И тем не менее — тепло в груди не угасало. Он всё ещё хотел быть рядом с ней. Он всё ещё... любил её?
«Я не понимаю, — сказал он. — Ты делаешь мне больно. Я должен ненавидеть тебя. Но я не ненавижу. Почему?»
Алиса молчала. Она смотрела на него — на его дрожащие руки, на его растерянное лицо, на его серо-голубые глаза, в которых сегодня не было ни безумия, ни пустоты, а только вопрос. Огромный, детский, бесконечно наивный вопрос.
«Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не понимаю, как работает любовь. Для меня это как... как иностранный язык. Я слышу слова, но не понимаю смысла. Ты говоришь, что любишь меня, и я вижу, что это правда, но не понимаю, что ты чувствуешь. Это как описывать цвет слепому. Бесполезно».
Она говорила спокойно, почти равнодушно, но Миша услышал в её голосе что-то ещё. Что-то похожее на... сожаление? Или это ему просто показалось?
«Ты хочешь понять?» — спросил он.
«Не знаю. Может быть. Мой брат говорит, что я должна пытаться. Он говорит, что если я пойму, что чувствуют другие люди, то смогу... исправиться. Стать нормальной. Но я не уверена, что это возможно. И я не уверена, что хочу этого».
«Почему?»
«Потому что чувствовать — это больно. Я вижу. Я вижу, как вы все страдаете. Костя страдает из-за меня. Мама страдает из-за отца. Ты страдаешь из-за меня же. Чувства — это слабость. Я не хочу быть слабой».
Миша слушал её, и в его пустой голове медленно, как пазл из разрозненных кусочков, складывалась картинка. Эта девушка — прекрасная, жестокая, холодная — не была злой. Она была... пустой. Как он сам. Только его пустота была результатом болезни, а её — результатом отсутствия того, чего у неё никогда не было. Он терял память каждое утро. Она теряла чувства каждый день. Они оба были сломаны. Просто по-разному.
«Я не считаю, что чувства — это слабость, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я... я не помню ничего. Ни кто я, ни где я, ни что со мной было. Но когда я чувствую тепло — здесь, — он снова прижал ладонь к груди, — я знаю, что я жив. Это единственное, что у меня есть. Если бы не это тепло, я бы... не знаю. Наверное, я бы перестал существовать».
Алиса смотрела на него. Её лицо было неподвижно, как маска. Но где-то в глубине её зелёных глаз что-то мерцало — крошечная искра, отражение того самого уголька, о котором говорила Раиса.
«Ты странный, — сказала она. — Ты самый странный человек из всех, кого я встречала. И я встречала много странных людей».
«Спасибо», — ответил он. И улыбнулся — робко, неуверенно, но искренне.
За зеркалом на стене, в потайной комнате, сидел Виктор Геннадьевич Холод и делал заметки. Его ручка скрипела по бумаге. «Объект А демонстрирует первые признаки эмоциональной вовлечённости, — писал он. — Объект М реагирует на присутствие объекта А стабильным учащением пульса и спонтанным восстановлением фрагментов памяти. Гипотеза подтверждается: эмоциональная связь между объектами существует на нейрохимическом уровне и не поддаётся полному стиранию даже при тяжёлой диссоциативной амнезии. Рекомендуется продолжить совместную терапию. Увеличить частоту сеансов. Рассмотреть возможность сенсорной депривации объекта М в отсутствие объекта А для изучения контрастной динамики. Возможно введение фармакологических стимуляторов для ускорения процесса».
Он дописал и отложил ручку. Его маленькие глазки блестели в полумраке. Эксперимент шёл по плану. Алмаз начинал поддаваться огранке.
---
Когда сеанс закончился и санитары увели Мишу, Алиса осталась сидеть на стуле. Она смотрела на пустой стул напротив, где только что сидел он, и думала.
О странных словах. «Тепло — это единственное, что у меня есть. Если бы не это тепло, я бы перестал существовать».
Она тоже существовала без тепла. Без любви. Без привязанности. Она существовала — и ей было нормально. Или она думала, что нормально. Но в последнее время — с тех пор, как она попала в эту больницу, с тех пор, как Костя начал свои дурацкие сеансы, с тех пор, как Миша прочитал ей свои стихи, — что-то менялось. Уголёк внутри неё разгорался, и она не знала, радоваться этому или бояться.
Дверь открылась. Вошёл Костя.
«Я видел часть сеанса, — сказал он. — Через зеркало. Холод разрешил мне наблюдать. Ты... ты была другой».
«Другой?»
«Да. Ты не смеялась над ним. Не пыталась манипулировать. Ты говорила с ним почти... — он запнулся, подбирая слово. — Почти как человек».
Алиса встала. Её лицо снова было маской — спокойной, непроницаемой. «Не обольщайся, братец. Это был эксперимент. Я подыгрывала Холоду. Ничего личного».
«Врёшь».
«Конечно, вру. Я всегда вру. Ты забыл?»
Костя покачал головой. «Нет. Но сейчас ты врёшь о том, что врёшь. Это... прогресс, наверное».
Он улыбнулся — устало, но тепло. И Алиса, глядя на его улыбку, почувствовала что-то странное. Желание улыбнуться в ответ. Она подавила его. Но оно было.
Оно было.
---
Ночью Миша лежал на своей койке и смотрел в потолок. Он не спал. Он боялся уснуть, потому что знал: когда он проснётся, всё исчезнет. Тепло. Её лицо. Её голос. Он снова станет пустым. Снова будет задавать вопросы, на которые никто не ответит. Снова будет искать то, чего не помнит.
Он достал из-под подушки блокнот — старый, потрёпанный, с огрызком карандаша, заложенным между страниц. Он открыл его на чистой странице и начал писать. Строчки ложились на бумагу сами собой, как будто кто-то водил его рукой.
«Ты приходишь — и я оживаю.
Ты уходишь — и я пустота.
Я тебя никогда не узнаю,
Но я знаю: ты — та. Или та?
Я забыл своё имя, свой возраст,
Свою мать, свою жизнь, свою смерть.
Но когда ты сидишь рядом, просто
Я не могу на тебя не смотреть.
И не надо мне памяти, Боже,
Не хочу вспоминать ничего.
Я хочу только этого: кожи,
Что теплеет от взгляда её».
Он дописал и закрыл блокнот. Спрятал под подушку. Закрыл глаза.
Завтра он проснётся — и, возможно, не вспо
мнит эти стихи. Не вспомнит, что писал их. Не вспомнит, кому они посвящены. Но где-то там, под слоями пустоты и амнезии, они останутся. Как остаётся тепло.
Как остаётся она.