глава четвертая: «стеклянный домик»
(Настоящее время. Психиатрическая больница №1504. Женское отделение, общая палата №7. Первая неделя Алисы.)
Общая палата встретила Алису запахом. Он был другим, не таким, как в изоляторе — там пахло только поролоном, хлоркой и её собственным страхом, который она отказывалась признавать. Здесь же, в палате №7, запах был многослойным, как испорченный торт. Нижний слой — та же вездесущая хлорка, которой здесь заливали всё, включая, кажется, еду. Средний слой — лекарства: галоперидол, аминазин, ещё какие-то названия, которые она слышала от санитаров и которые ничего ей не говорили. Верхний слой — люди. Четыре женщины, включая её саму. Четыре тела, четыре набора привычек, четыре букета запахов — пот, немытые волосы, специфический дух старых пижам, которые стирали редко и плохо.
Алиса стояла на пороге палаты, и её зелёные глаза методично сканировали пространство. Она делала то, что делала всегда, попадая в новое место — оценивала обстановку. Искала слабые места. Искала сильных противников. Составляла карту местности в своей голове с той же тщательностью, с какой полководец составляет план битвы.
Палата была небольшой. Четыре койки вдоль стен, выкрашенных в тот же унылый жёлтый цвет, что и коридоры. Тумбочки, прикрученные к полу. Окно с решёткой, за которым виднелся кусок серого сибирского неба и верхушка чахлой сосны. На подоконнике — засохший кактус в пластиковом горшке. Кто-то пытался его поливать, но забыл, и теперь кактус напоминал сморщенного старика, смирившегося со смертью.
«Новенькая», — раздался голос с одной из коек. — «Очередная блондинка. У нас уже была блондинка в прошлом году. Повесилась на простыне. Ты тоже будешь вешаться?»
Алиса перевела взгляд на говорившую. Женщина лет сорока, худая как скелет, с коротко стриженными седыми волосами и глазами, которые смотрели в разные стороны. Левый — на Алису, правый — куда-то в угол, где ничего не было. На ней была больничная пижама в синюю полоску, застёгнутая на все пуговицы под самое горло. Она сидела на кровати, поджав колени к подбородку, и раскачивалась вперёд-назад, как маятник.
«Меня зовут Раиса, — продолжила женщина, не дожидаясь ответа. — У меня шизофрения. Параноидная. Они думают, что я не знаю, но я знаю. Я всё знаю. За мной следят. Через лампочку. Видишь лампочку? — она ткнула пальцем в потолок. — В ней камера. Они смотрят на меня. Всегда смотрят. Даже когда я сплю. Особенно когда я сплю».
Алиса склонила голову набок, разглядывая Раису. Та была похожа на сломанный механизм — что-то внутри неё работало неправильно, шестерёнки прокручивались вхолостую, и от этого рождались странные звуки и странные мысли. «Они», которые следили через лампочку. «Блондинка», которая повесилась. Бред, подумала Алиса. Обычный бред сумасшедшей. И тем не менее — она сделала мысленную пометку. Раиса наблюдательна. Раиса замечает детали. С ней надо быть осторожной.
«Я не вешаюсь, — ответила Алиса спокойно. — Это скучно. И некрасиво. У повешенных синие лица и вываливается язык. Я слишком красива, чтобы так заканчивать».
Раиса перестала раскачиваться. Её левый глаз сфокусировался на лице Алисы, правый всё ещё блуждал где-то в астрале. «Ты странная, — сказала она наконец. — Ты не похожа на других. У тебя аура... чёрная. Как у вороны. Или как у кошки, которая съела своего котёнка. Ты опасная».
«Спасибо, — Алиса улыбнулась. — Это лучший комплимент, который мне делали за последнюю неделю».
Раиса моргнула обоими глазами — сначала левым, потом правым, вразнобой. Потом отвернулась к стене и снова начала раскачиваться, что-то беззвучно шепча. Аудиенция была окончена.
Вторая обитательница палаты лежала на кровати у дальней стены и не шевелилась. Алиса сначала подумала, что она мертва — настолько неподвижной была фигура под одеялом. Но, подойдя ближе, она заметила, что женщина дышит — медленно, поверхностно, как дышат люди в глубокой коме или в состоянии кататонии. Её глаза были открыты и смотрели в потолок. На вид ей было лет тридцать — бледное, бескровное лицо, тёмные волосы, размётанные по подушке, руки поверх одеяла, застывшие в странном положении — одна согнута в локте, другая вытянута вдоль тела.
«Это Зинаида, — раздался голос от двери. — Кататоническая шизофрения. Она в ступоре уже два месяца. Иногда выходит — ходит по палате, бормочет про ангелов. А потом снова застывает. Её кормят через зонд. Ты, кстати, тоже на зонде или сама ешь?»
Третья пациентка. Она сидела на корточках у своей кровати и смотрела на Алису с откровенным, почти детским любопытством. Ей было лет двадцать, может, чуть больше. Круглое лицо, усыпанное веснушками, рыжие волосы, заплетённые в две косички, и глаза — ярко-голубые, блестящие, как у человека, который только что принял что-то стимулирующее. Она была полновата, и её больничная пижама немного не сходилась на животе. На ногах — пушистые тапочки в виде кроликов.
«Я сама ем, — ответила Алиса. — Хотя, честно говоря, после здешней баланды мне расхотелось».
Рыжая расхохоталась. Её смех был громким, заливистым, не совсем нормальным — слишком долгим, слишком сильным для такой простой шутки. Она смеялась минуту, может, две, хлопая себя ладонями по коленям, и Алиса поняла: маниакальная фаза. У рыжей явно биполярное расстройство в стадии обострения.
«Ой, насмешила! — выдохнула рыжая, отсмеявшись. — Баланда! Да это не баланда, это... это нектар богов по сравнению с тем, что в отделении "С" дают! Я слышала, там кормят просроченными консервами и хлебом с плесенью. А здесь — супчик, кашка, чаёк. Курорт! Я Маша. Маша Громова. Можно просто Громиха. Меня здесь все так зовут. Я тут уже год. Биполярка, пограничное расстройство, ну и по мелочи — пиромания в ремиссии. Раньше поджигала всё подряд. Занавески, мусорки, кошек. Один раз чуть школу не спалила. Весело было».
Маша говорила быстро, захлёбываясь словами, перескакивая с темы на тему. Её голубые глаза бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь дольше секунды. Алиса сразу поняла: этот человек — ходячий хаос. С ней нужно либо дружить, либо нейтрализовать. Враждовать с ней опасно — такие люди непредсказуемы, они могут сделать что угодно в любой момент.
«Я Алиса», — представилась она.
«О, я знаю! — Маша подскочила с корточек и приблизилась к Алисе почти вплотную, нарушая все границы личного пространства. — Про тебя уже вся больница говорит! Ты разбила стакан в приёмнике и пыталась порезать врача. А потом в изоляторе укусила санитара за руку. До крови! Круто! Ты как Че Гевара, только блондинка и в пижаме!»
Информация о том, что вся больница говорит о ней, была полезна. Алиса мысленно подняла свой статус с «новенькой» до «опасной». Это хорошо. Опасных боятся. С опасными считаются. Опасным не тычут в лицо их диагнозом, как делал тот лысый врач в приёмном покое.
«Я не кусала санитара, — поправила она. — Я пыталась. Но он отдёрнул руку. Трус».
«Жалко! — Маша разочарованно всплеснула руками. — Я надеялась, что у него теперь бешенство. Представляешь — санитар с бешенством? Бегает по больнице, кусает пациентов, пена изо рта. Пациенты кусают его в ответ. Эпидемия! Карантин! Все в изоляторе! Красота...»
Она мечтательно закатила глаза, и на мгновение в палате повисла тишина. Зинаида всё так же неподвижно лежала на своей койке, глядя в потолок. Раиса раскачивалась и шептала что-то про лампочку и камеру. За окном начинал падать снег — редкие, ленивые хлопья, которые таяли, не долетая до земли.
Алиса села на свою койку — ту, что стояла ближе всего к окну. Матрас оказался жёстким, подушка — тонкой, одеяло — колючим, казённым. Но после трёх дней в изоляторе, на голом поролоне, в смирительной рубашке, это казалось почти роскошью. Она вытянула ноги, поправила волосы — они всё ещё сияли, несмотря на отсутствие нормального шампуня и кондиционера, и это было маленькой, но важной победой.
«Расскажи мне о больнице, — сказала она Маше. — Ты здесь год. Должна знать всё».
Глаза Громихи вспыхнули восторгом. Она явно обожала быть в центре внимания и делиться информацией — особенно если эта информация была страшной, грязной или просто интересной.
«О-о-о! — она потёрла руки, как торговец на базаре. — С чего начать? Здесь есть уровни, понимаешь? Как в компьютерной игре. Первый уровень — наше отделение, "общая терапия". Здесь мы, здесь такие, как Зина, как Раиса. Буйные, но не слишком. Смирительные рубашки, транквилизаторы, разговоры с психологами — стандартный набор. Второй уровень — "строгач". Изоляторы. Туда попадают те, кто нападает на персонал или пытается сбежать. Ты уже была в строгаче, поздравляю с боевым крещением. Третий уровень — "С". Подвал. Лаборатория. Оттуда не возвращаются. Или возвращаются, — она понизила голос до шёпота и оглянулась на дверь, как будто боялась, что их подслушивают, — но уже не людьми. Там ставят эксперименты. Уколы, от которых мозг плавится. Электрошок, от которого забываешь своё имя. Лоботомия...»
«Лоботомию запретили ещё в прошлом веке», — сухо заметила Алиса.
«В обычных больницах — да! — Маша торжествующе подняла палец. — А здесь — нет. Здесь Холод. Это его больница. Его правила. Он как Бог. Только злой. Знаешь, почему его фамилия Холод? Потому что у него вместо сердца — кусок льда. Он наблюдает за всеми. Через камеры в лампочках, — она указала на потолок, и Раиса на соседней койке вздрогнула и зашептала громче. — Через санитаров, которые стучат ему за сигареты. Через психологов, которые пишут отчёты. Он всё знает. И он любит... экспериментировать. Искать крайние точки. Ставить людей в невозможные условия и смотреть, что сломается первым — тело или разум».
Алиса слушала внимательно. В её голове, как в шахматной партии, расставлялись фигуры. Холод — король. Главная фигура на доске. Опасная, но малоподвижная. Санитары — ферзи и ладьи. Сильные, но предсказуемые. Пациенты — пешки. Расходный материал. Костя — она сама не знала, куда его поставить. Возможно, слон. Ходит по диагонали, то белый, то чёрный. И Миша... Миша был джокером. Картой, которую не просчитать.
«А что насчёт моего брата? — спросила она. — Константина Соболева. Психолога».
Лицо Маши сморщилось, как будто она съела что-то кислое. «Твой брат? Этот блондин с голубыми глазами, похожий на ожившую икону? Он твой брат?»
«Старший».
«Хм. — Маша задумалась на секунду. — Он странный. Для этого места — слишком добрый. Слишком... настоящий. Приходит, разговаривает, смотрит в глаза. Пытается помочь. Другие психологи — им плевать, они бумажки пишут и таблетки выписывают. А он... он правда хочет нас вылечить. Дурак. — Она сказала это беззлобно, почти с нежностью. — Его здесь сожрут. Если не Холод, то пациенты. Если не пациенты, то сама больница. Это место не любит добрых. Оно переваривает их и выплёвывает кости».
Алиса молча кивнула. Она знала это. Знала с того самого момента, как увидела Костю в изоляторе. Он был слишком хорош для этого места. Слишком чист. И его чистота рано или поздно столкнётся с грязью больницы №1504. Вопрос был только в том, кто победит.
«А Миша Медведев?» — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
«Медведев? — Маша оживилась. — О, это наш местный поэт! Шизофрения, амнезия, бред одержимости. Иногда — гений, иногда — ребёнок, иногда — вообще пустое место. С ним интересно. Он то стихи читает — такие, что плакать хочется, — то сидит в углу и пускает слюни. Он тебя знает, кстати».
«Знает», — подтвердила Алиса.
«Больше чем знает, — Маша прищурилась, и её голубые глаза блеснули. — Он тебя любит. Я видела его медицинскую карту. — Она понизила голос до заговорщицкого шёпота. — У него в графе "триггеры" записано: "Алиса Соболева. Реакция: учащение пульса до 120 ударов в минуту, расширение зрачков, спутанность речи, переход в состояние ребёнка или подростка. Предположительно — объект романтической привязанности в прошлом". Это же ты, да? Это ты его до ручки довела?»
Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие скальпеля. Алиса посмотрела на Машу долгим, оценивающим взглядом. Эта рыжая была опасна своей проницательностью. Она видела слишком много. Понимала слишком быстро. С такими людьми нужно держать ухо востро.
«Я его не доводила, — сказала она наконец. — Он сам. Он всегда был... хрупким. Стеклянным. Я просто играла. А он взял и разбился. Разве это моя вина?»
Маша расхохоталась снова — тем же долгим, заливистым смехом, от которого у нормальных людей мороз шёл по коже. «Ты мне нравишься! — объявила она, отсмеявшись. — Ты честная. Все здесь врут — санитары врут, врачи врут, пациенты врут сами себе. А ты не врёшь. Ты говоришь: "Я играла, а он разбился, и это не моя вина". Это же гениально! Это же философия чистой воды! Ницше! "По ту сторону добра и зла"! Ты должна быть моей подругой. Мы с тобой устроим здесь такое... такое... — она задохнулась от восторга, не в силах подобрать слово. — Такое!..»
«Посмотрим», — ответила Алиса нейтрально.
Она не собиралась ни с кем дружить. Дружба — это обязательства. Дружба — это когда нужно что-то давать взамен. Алиса не давала. Она брала. Исключение составляли только Костя и мать — да и то лишь потому, что они были полезны. Мать обеспечивала тыл. Костя обеспечивал связь с внешним миром и теперь — доступ к информации внутри больницы. Маша могла быть полезна как источник слухов и как потенциальный союзник в будущих... операциях. Но другом? Нет. Алиса не умела дружить. Она не понимала, что это такое. Для неё люди делились на три категории: полезные, бесполезные и опасные. Маша пока что попадала в категорию «полезные, но требуют осторожного обращения».
За дверью палаты раздался звук шагов — тяжёлых, размеренных. Санитары. Алиса напряглась, как кошка перед прыжком. После трёх дней в изоляторе любой звук из коридора ассоциировался с опасностью.
Но дверь открылась, и на пороге появился не санитар. Это был Костя.
Он выглядел уставшим. Голубые глаза потускнели, светлые волосы были взъерошены, щёки покрывала лёгкая щетина — видимо, он забыл побриться утром. В руках он держал планшет с какими-то бумагами и белую карточку — пропуск в женское отделение. Его взгляд обежал палату, на мгновение задержался на Раисе (которая при его появлении зашептала громче: «Вот он, вот он, тоже следит, они все следят...»), скользнул по Зинаиде (без изменений), натолкнулся на Машу (которая расплылась в улыбке и помахала ему ручкой), и наконец остановился на Алисе.
«Можно тебя на минутку?» — спросил он.
Его голос звучал профессионально — ровно, спокойно, без эмоций. Так говорят психологи с пациентами. Не брат с сестрой. Алиса отметила это и почувствовала укол... чего-то. Не обиды. Обида — это эмоция. Эмоции — это слабость. Скорее — раздражения. Ей не нравилось, когда люди играли с ней в игры, используя её же тактики.
«Конечно, доктор», — ответила она, подчёркивая последнее слово так, чтобы он услышал сарказм.
Она встала с койки и вышла за ним в коридор.
Коридор в женском отделении был таким же жёлтым и бесконечным, как везде в этой больнице. Под потолком гудели лампы. В углах шептались пациентки — две женщины в пижамах, которые замолчали, увидев Алису. Видимо, её репутация действительно опережала её.
Костя отошёл к окну в торце коридора — подальше от чужих ушей. Алиса последовала за ним.
«Как ты?» — спросил он, когда они остались одни. Теперь его голос звучал иначе — мягче, теплее. Брат, а не психолог.
«Нормально, — ответила она. — Соседки — клоунесса, кататоник и параноик. Прямо начало анекдота. "Заходят как-то в бар шизофреник, биполярник и психопат..."»
«Алиса».
«Что? Смешно же».
Костя вздохнул и потёр переносицу. Этот жест был ему свойственен с детства — когда он не знал, что сказать, когда ситуация выходила из-под контроля, когда сестра в очередной раз ставила его в тупик.
«Я не за этим пришёл. Завтра у нас первый сеанс. Официальный. В моём кабинете. Я хочу, чтобы ты была готова».
«Я всегда готова, — Алиса пожала плечами. — К чему мне готовиться? Ты будешь задавать вопросы, я буду отвечать. Или не буду. Посмотрим».
«Алиса, — Костя понизил голос. — Это серьёзно. Холод следит. Он ждёт, что я провалюсь. Если я не покажу прогресс — тебя переведут в "С". Ты понимаешь, что это значит?»
Она посмотрела на него. В его голубых глазах — тех самых, что мама называла «ангельскими» — стоял настоящий, неподдельный страх. За неё. За свою младшую сестру, которая никогда не любила его, никогда не ценила, никогда не говорила спасибо. За ту, которая в детстве шептала ему в ухо пожелания смерти. Он всё равно боялся за неё. Всё равно пытался спасти.
И в этот момент Алиса почувствовала то, что чувствовала крайне редко. Что-то вроде... уважения? Да, наверное. Уважения к его упрямству. К его идиотской, нелогичной, самоубийственной преданности.
«Я понимаю, — сказала она тише, чем собиралась. — Я постараюсь быть... хорошей пациенткой. Для тебя. Не для Холода. Не для больницы. Для тебя».
Костя выдохнул с облегчением. Он не знал, верить ли ей. Алиса была мастером лжи. Она могла сказать «я люблю тебя» так, что у собеседника слёзы наворачивались на глаза — и при этом не чувствовать ровным счётом ничего. Но сейчас, в этом тусклом коридоре, под жужжащей лампой, ему почему-то показалось, что она говорит правду. Или, по крайней мере, полуправду. Или, по крайней мере, то, что она сама считала правдой в данный момент.
«Спасибо, — сказал он. — Тогда завтра. В десять утра. Кабинет триста двенадцать. Приходи без опозданий».
«Приду, — она улыбнулась. — Костик...»
«Что?»
«Ты не брейся. Тебе идёт щетина. Выглядишь как плохой парень. Маме бы понравилось».
И, не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла обратно в палату. Костя остался стоять у окна, прижимая пальцы к щеке, покрытой щетиной, и чувствуя, как уголки его губ против воли ползут вверх. Она сделала это снова. Сказала именно то, что он хотел услышать. Нажала на нужную кнопку. Сыграла на его чувствах — легко, элегантно, не прилагая усилий.
И он знал это. Знал, что им манипулируют. Но всё равно улыбался. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями профессиональной брони и психологических знаний, он всё ещё оставался тем двенадцатилетним мальчиком, который обнимал маму в коридоре, пока его сестра смотрела на них с холодным любопытством. И он всё ещё любил её.
Несмотря ни на что.
---
Вечером в палате №7 было тихо. Раиса, утомлённая дневным бодрствованием, забылась тревожным сном — она вздрагивала во сне и что-то шептала, но хотя бы не раскачивалась. Зинаида так и лежала неподвижно — её даже не перевернули на бок, хотя по инструкции полагалось менять положение кататонических больных каждые четыре часа, чтобы не было пролежней. Санитарам было плевать. Маша сидела на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то рисовала в блокноте огрызком карандаша.
Алиса лежала на своей койке и смотрела в потолок. Там, в центре, действительно была лампочка. Обычная лампа дневного света, прикрытая металлической решёткой (чтобы пациенты не могли разбить её и порезаться осколками). Была ли в ней камера? Возможно. В этой больнице всё было возможно.
Она думала о завтрашнем дне. О первом сеансе с братом. О том, что она будет говорить, а о чём молчать. Какую маску надеть. Какую стратегию выбрать. Это было похоже на шахматы — её любимую игру. В шахматах она всегда побеждала Костю. Даже когда ей было шесть, а ему восемь, она укладывала его на лопатки за десять ходов. Он слишком много думал о защите. Слишком заботился о каждой фигуре. А она — нет. Она жертвовала пешки без колебаний и била в центр. В этом была разница между ними. Костя пытался сохранить. Алиса пыталась победить.
«Эй, — раздался шёпот Маши. — Не спишь?»
«Не сплю».
«Хочешь покажу что-то?»
Алиса повернула голову. Маша махала ей своим блокнотом. В полумраке палаты было трудно разглядеть детали, но, кажется, там были какие-то рисунки.
«Иди сюда», — позвала Маша.
Алиса, поколебавшись секунду, встала с койки и пересела к ней. Их разделяло всего полметра. Маша пахла больничным мылом и чем-то сладким — может, конфетой, которую ей принесли на свидании.
«Смотри, — Маша раскрыла блокнот. На страницах были рисунки — грубые, набросанные неловкой рукой, но в них чувствовалась какая-то дикая, хаотичная энергия. — Это карта больницы. Я её рисую уже полгода. По кусочкам. Что видела сама, что слышала от других пациентов, что подглядела у санитаров, когда они отворачивались. Вот здесь, — она ткнула пальцем в схематичный план, напоминающий муравейник, — наше отделение. Здесь — мужское. Здесь — пищеблок. Здесь — прогулочный двор. А вот здесь... — она понизила голос до еле слышного шёпота, — здесь подвал. Отделение "С". Я никогда там не была, но я знаю троих, кто был. Один умер через неделю. Сердечный приступ. Второй — сошёл с ума окончательно, теперь в палате для хроников, пускает слюни и мычит. Третья... третья вернулась и через три дня повесилась. Как та блондинка, про которую говорила Раиса».
Алиса внимательно разглядывала карту. Она была неточной, неполной, но в ней было главное — направления. Коридоры. Выходы. Расположение постов охраны.
«Зачем ты это рисуешь?» — спросила она.
«Потому что однажды я сбегу, — Маша посмотрела на неё горящими глазами. — Я не хочу здесь сгнить. Я хочу на волю. Там, — она мотнула головой в сторону окна, — снег, и небо, и деревья, и можно идти куда хочешь. Я не помню, когда последний раз ходила куда хочу. Мне кажется, это было в другой жизни».
Алиса смотрела на Машу, и впервые за долгое время она видела перед собой не просто диагноз, не просто «биполярку с пироманией», а человека. Живого человека, который хотел свободы. Который рисовал карты и мечтал о побеге. Который, возможно, был единственным адекватным человеком во всей этой проклятой больнице — включая врачей, санитаров и даже Костю.
«Ты сумасшедшая», — сказала Алиса.
«Знаю, — Маша улыбнулась. — Но это не значит, что я неправа».
Алиса промолчала. Она смотрела на карту, и в её голове уже крутились шестерёнки. План побега. Она думала об этом с первого дня здесь. Её попытка в изоляторе была глупой, импульсивной — чистая импровизация, которая провалилась. Но если у неё будет план... настоящий план... с картой... с союзниками...
«Ты хочешь сбежать со мной?» — спросила она тихо.
Глаза Маши вспыхнули. В них заплясали безумные огоньки — отблески будущих пожаров, будущих разрушений, будущего хаоса.
«Да, — выдохнула она. — Да, да, да. Мы сбежим вместе. Ты и я. Две безумные девчонки против всей этой вонючей больницы. Это будет эпично. Это будет как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему».
«Тише, — Алиса приложила палец к губам. — Не здесь. Завтра, на прогулке. Поговорим подробнее».
Маша закивала, прижимая блокнот к груди, как сокровище. Её лицо сияло. Она выглядела так, будто ей только что подарили билет в новую жизнь.
Алиса вернулась на свою койку и снова уставилась в потолок. В лампочку, в которой, возможно, была камера. Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Если камера действительно там была, пусть Холод смотрит. Пусть видит, как две сумасшедшие девчонки шепчутся в темноте. Он всё равно не узнает, о чём именно. А когда узнает — будет слишком поздно.
Где-то вдалеке, в мужском отделении, раздался крик. Долгий, надрывный, полный боли. Кто-то звал маму. Кто-то другой смеялся — тем самым смехом, от которого кровь стыла в жилах. Больница №1504 жила своей обычной ночной жизнью, полной призраков и теней.
Алиса закрыла глаза. Завтра будет долгий день. Сеанс с Костей. Прогулка. Разговор с Машей. Нужно быть в форме. Нужно быть готовой.
Она не знала, что в этот самый момент в мужском отделении Миша Медведев сидел на своей кровати и смотрел в стену. Что его губы беззвучно шевелились, складываясь в слова давно забытого стихотворения. Что в его груди разливалось знакомое, сладкое, мучительное тепло — потому что где-то в этой же больнице, на расстоянии трёхсот шагов и двух запертых дверей, была она. И хотя его разум не помнил её имени, его сердце помнило всё.
И этого было достаточно, чтобы продолжать жить.