Пустошь 2

Глава 1 Хозяйка

Люк захлопнулся за ними — стальной, тяжёлый, с противовесом на пружинах. Герда невольно обернулась: последний раз мелькнула полоска серого неба, и её поглотила тьма.

В ушах зазвенело. Такое бывает, когда из ветра и воя попадаешь в абсолютную тишину — организм не верит, что шум мог исчезнуть так быстро, и дорисовывает его сам. Герда моргнула несколько раз, привыкая к темноте, в которой только через несколько секунд начали проступать очертания: стены, покрытые пятнами солевых разводов, трубы под потолком, лестница, уходящая вниз.

Марк уже спускался. Не оглядывался. Шёл так, будто за ним никого не было. Лев рванул следом — слишком быстро, нетерпеливо. Герда видела, как его рука на мгновение дёрнулась, будто хотела схватить Марка за плечо, но остановилась в воздухе и упала. Он просто пошёл за ним, вцепившись взглядом в спину друга. Они спускались по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался гулким железным лязгом. Ступени были рифлёными, чтобы не скользить, но за годы здесь, под землёй, они покрылись тонкой коркой ржавчины, которая осыпалась под подошвами рыжим порошком. Перила были ледяными — металл не прогревался даже здесь.

Один пролёт. Второй. Третий.

На площадке третьего уровня Марк остановился. Герда разглядела массивную герметичную дверь с тяжелым маховиком посередине. Табличка гласила: «УРОВЕНЬ 3. ЖИЛОЙ БЛОК. ДОСТУП ПО КАРТАМ». Из-за двери не доносилось ни звука.

Марк прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Снова вниз.

Четвёртый уровень встретил их запахом. Не тем, сырым и затхлым, что ожидалось от подземелья, — здесь пахло машинным маслом, горячим металлом и озоном, как после грозы. Гул, что она слышала ранее, здесь превратился в ровное, мощное дыхание живого механизма. Марк остановился перед дверью с электронным замком. Приложил ладонь к стеклянной панели — та засветилась тусклым зелёным, за дверью заскрежетало. Створки разъехались медленно, с натугой, сопротивляясь невидимой силе.

— Добро пожаловать в сердце «Вектора», — сказал Марк и повернулся к Льву лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки.

—Лев, — голос его стал тихим. Не от слабости — от того, что каждое слово приходилось вытаскивать из себя. Как занозу, что засела глубоко под кожей. Чем дольше ты её терпишь, тем сильнее она врастает в мясо. А когда наконец решаешься вытащить — приходится рвать, ковырять, терпеть новую боль, чтобы устранить старую. Марк смотрел на друга и не мог понять, что чувствует. Радость? Злость? Обиду? Всё сразу и ничего.

— Почему вы не отправили людей на наши поиски?

Тишина упала на них, как бетонная плита. Ребята замерли, чтобы не нарушить момент признания. Лев долго вглядывался в бывшего товарища, пытаясь понять, не изменился ли Марк за месяцы разлуки. Потом его рука полезла во внутренний карман куртки. Металлический жетон на цепочке, звякнул и сверкнул в свете ламп.  

— Я хотел, —голос его сел, превратился в хрип. —Но Аркадий сказал, что возвращать некого. Что вы мертвецы. И принял решение, не посылать вторую группу...

Марк благодарно забрал цепочку. Долго смотрел на неё. Потом сжал в кулаке так, что костяшки побелели.

— Похоже на него— хмыкнул он, — вообще, в чем-то он почти не ошибся. Мы и правда чуть не погибли. – его лицо стало отрешенным, в глазах проступила печаль.

— Ладно, — сказал Марк бодро и хлопнул Льва по плечу. — Потом договорим. — Он развернулся к нам, махнув рукой: — Пойдёмте, покажу комплекс. Тут есть на что посмотреть.

 Все внутри девушки опустилось.

Вот так? Сейчас? После месяцев разлуки, — они просто обменялись репликами?

Она почувствовала, как губы сами собой сжались в тонкую линию. Ладони, от разочарования, сжались в кулаки. Момент, что должен был что-то решить, рассыпался, так и не начавшись. Недосказанность смущала, но изрядно измотанные, они проследовали за Марком.

Герда переступила порог и застыла. Зал был огромен. Настолько, что дальняя стена тонула в темноте, и только ряды тусклых аварийных ламп под потолком обозначали её примерное местоположение. Высота метров десять — не меньше, и под самым потолком, в клубках кабелей и воздуховодов, что-то мерцало синим. Но главное расположилось в центре.

Три генератора. Огромные, ростом с небольшой дом, они стояли на бетонных постаментах, опутанные толстыми кабелями. Два из них молчали — их корпуса покрывала пыль, смотровые стёкла потускнели. Третий — работал. Его боковины вибрировали с ровной частотой, из вентиляционных решёток вырывался горячий воздух. Именно он наполнял зал, глубоким гулом, что вблизи, казался не звуком, а физической силой. Она отдавалась в груди, в костях и зубах.

Марк подошёл к пульту управления — массивной консоли, уставленной приборами, тумблерами, экранами с озорными зелёным линиями. Он нежно провёл ладонью по корпусу, успокаивая машину.

— Геотермальный генератор, — сказал он в пространство. — Три штуки. Два отключились на четвертой неделе, как мы прибыли сюда. Этот... — он постучал костяшками по корпусу— держится на наших руках.

Лев шагнул к пульту. Вгляделся в показания приборов, в датчики температуры и уровни нагрузки. Его руки, в кровь битые о лёд, потянулись к тумблерам, но замерли — он не имел права трогать чужое хозяйство.

—Ресурс? — спросил он деловито, будто они были в штабе и обсуждали текущие задачи.

Марк оценил его заинтересованность и пояснил.

—Если повезёт — года четыре. Скважина даёт перебои. Надо лезть вниз, чистить фильтры. А это... — он развёл руками, — это такое развлечение, знаешь, надеваешь скафандр, спускаешься в кипяток и молишься, чтобы трубы не прорвало у тебя над головой.

Марк развернулся и пошёл в следующий отсек, проверив, следуем ли за ним. Второй зал ощутился иначе. Старыми бумагами и чем-то сладковатым — сухими травами, что ли? Мужчина распахнул дверь, и свет фонарей выхватил из темноты ряды стеллажей. Они уходили в глубину ровными линиями, как солдаты на параде.

— Уровень пять. Хранилище стратегических запасов, — голос Марка прозвучал взволнованно, с оттенком надежды и гордости за человечество. — По документам: продукты, сублимированные на двадцать человек, пять лет автономки. Витамины, медикаменты, антибиотики, обезболивающие. Одежда армейского образца, инструменты, запасные запчасти к генераторам. И... — он прошёл в самый конец, к массивной двери с термоизоляцией.

Дверь открылась с шипением — внутри оказалось ещё холоднее, чем снаружи. Мороз ударил в лицо, сухой, колючий, безветренный. Вдоль стен тянулись ряды пробирок, запаянных ампул, маленьких контейнеров с этикетками.

— Криобанк. Семена. Пшеница, рожь, картофель, овощи. Морозоустойчивые сорта. Если это посадить — можно накормить небольшой город. Если, конечно, найдется, где сажать.

Сережа присвистнул. Свист разнёсся по помещению, отразился от стен, вернулся эхом.

—Ни хрена себе заначка...

Мира, до этого молчавшая, шагнула вперёд, прижалась лицом к стеклу одного из контейнеров. Внутри, в прозрачной капсуле, лежали зёрна — маленькие, коричневатые, похожие на обычную пшеницу. Она посмотрела на них так, будто увидела пришельцев с другой планеты.

Они прошли ещё два уровня. Шестой — архивный: бесконечные ряды папок, карт, инструкций, книг в твёрдых переплётах. Марк махнул рукой: «Библиотека. Агрономия, медицина, инженерия. Если цивилизация рухнет — здесь есть почти всё, чтобы начать сначала.

— Седьмой — техника. Насосы, фильтры, ёмкости с чистой водой, вентиляционные шахты, уходящие в темноту. Марк объяснял коротко, сухо, не глядя на Льва. Тот слушал, кивал, задавал вопросы, но не слышал. Нерешенные вопросы все еще гнили внутри.

Они вернулись на третий уровень. Перед дверью в жилой блок Марк остановился. За дверью слышались голоса — приглушённые, спокойные, человеческие голоса.

Он зашагал в противоположную сторону, молчаливо призывая нас следовать за ним.

— Идите в жилой блок. Там горячая вода, одежда, еда. – он оглядел наш потрепанный вид.

Дверь на доводчиках, беззвучно закрылась. Лев глядел на дверь, где скрылся бывший товарищ, все ещё не до конца сознавая произошедшее. Руки мелко дрожали. Герда видела, как он сжимает их в кулаки, стараясь остановить эту дрожь.

Влас тронул её за локоть.

—Пойдём, — сказал он тихо.

 Они вошли в жилой блок. Лампы накаливания отдавались желтым светом от стен, что увешаны схемами, графиками дежурств, списками правил. Все составлено от руки на листах грубой бумаги. Герда стояла на пороге и оценивала обстановку. И вдруг осознала, что не знает, что делать дальше. В груди поселилось не облегчение и радость, а вопрос, что бился, птицей о стекло.

«Что теперь?»

Жилой блок «Вектора» оказался целым этажом, разбитый на отсеки. Компания зашагала по узкому коридору. Влас шёл рядом, Сережа и Мира чуть позади. Разговаривать не хотелось.

Они завернули за угол и оказались в главном зале.

Сердце жилого уровня — просторное помещение, которое когда-то, задумывалось как столовая или комната отдыха для персонала. На стенах висели электрические фонари, питающиеся от аккумуляторов. Помещение было большим, с низким потолком, укреплённым металлическими балками. Вдоль стен тянулись самодельные нары, застеленные одеялами, посередине стояли несколько сколоченных из ящиков столов. За одним из них, дальним, сидели двое мужчин. Они ели молча, не глядя друг на друга. При нашем появлении никто не обернулся — только ложки на секунду замерли над мисками. Пары глаз скользнули по вошедшим и вернулись в тарелки.

В центре зала, у самой печки, стоял отдельный стол. Маленький, грубо сколоченный. За которым никого не было. Но мужчины за дальним столом то и дело бросали туда короткие взгляды. Дверь сзади скрипнула.

Мужчины за столом дёрнулись. Ложки звякнули о миски. Один, со шрамом через всю щёку, побелел так, что шрам стал багровым.

Герда обернулась.

В проёме появилась женщина. Высокая. Сухая, жилистая, как корень старого дерева. Седые волосы стянуты в куцый хвост, открывающий— выдубленное, с глубокими морщинами, похожими на трещины в вечной мерзлоте лицо. Глаза — светлые, почти бесцветные, смотрели так, будто перед ней не люди, а мебель. Ненужная, что забыли вынесли в коридор. Шрам на шее проходил белой полосой, пересекая горло от уха до уха. Кто-то пытался перерезать ей глотку. И не смог.

Она вошла в зал.

Сидевшие за столом вжали головы в плечи. Тот, со шрамом, уткнулся в миску так, что лбом чуть не черпал кашу. Второй, лысый, затравленно скосил глаза в сторону. Они мелко затрясли ложкой, так что каша падала обратно в миску.

Она прошла мимо них. Даже не взглянула, направляясь к своему столу. Стул скрипнул, резанув по ушам. Женщина не посмотрела на вошедших. Достала из-под стола миску, налила немного из котелка, и начала трапезу. Медленно, методично, не поднимая глаз. В её действиях различались четкие манеры, что не свойственные обычным людям.

В зале повисла тишина.

Сережа, не выдержал и открыл рот:

— Здравствуйте, мы это…

Она подняла голову.

Сережа заткнулся. Не договорил — просто замолчал, будто ему пережали горло. Она отложила ложку. Деликатно вытерла губы салфеткой и привстала.

Мужчины за столом вжались в скамейку так, что, казалось, захотели стать её частью.

Она прошла к ним. Сапоги ровно и неспешно стучали по бетону. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молота по рельсам. Остановилась в метре нас. Посмотрела на Герду, парней и Миру. Короткий осмотр, заключила констатацией:

— Добро пожаловать, чужаки.

Голос низкий, скрипучий, ржавые петли. Угроза была не в голосе, а в том, как она стояла, смотрела, держала руки вдоль тела, чуть согнутые в локтях.

Влас шагнул вперёд, чтобы объяснить. Женщина даже не посмотрела на него, уверенно выставив ладонь перед ним. Влас замер. Спокойный жест, означающий контроль. Абсолютный, не требующий доказательств.

—Я не договорила, — сказала она. Всё так же ровно, скрипуче.

Парень стиснул зубы. Остался на месте, не посмел продолжить. Действовать лучше осторожно. Женщина чуть наклонила голову. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на кошачий интерес.

Шагнула ближе. Вплотную. Ноздри наполнились табаком с ароматом незнакомых трав. Она ткнула пальцем в Миру. Та дёрнулась, будто от удара.

— Сдохнешь первая. Слишком слабая.

Палец переместился на Сережу.

— У тебя язык без костей, трепло. Тоже проблема.

На Власа.

— Этот будет лезть вперёд, спасать всех. Станет вторым.

Уставилась на Герду. Потом усмехнулась. Усмешка вышла кривой, без тени тепла.

— А у тебя наглый взгляд, словно на рынке вырастили.

Герда еле сдержалась от закатывания глаз.

— Я дам вам шанс. Но просто сидеть сложа руки — не выйдет.

Несмотря на слова, ей было плевать на них. На их имена, истории, чувства.

 Дверь распахнулась.

В зал влетел Марк. Увидел женщину — и замер на пороге, будто наткнулся на стену.

— Хозяйка. Это те, о ком я говорил, что со Львом.

Женщина медленно повернула голову к Марку. Тот сжался, как нашкодивший щенок.

— Я вижу, кто они, — сказала она. Голос её не изменился — всё такой же ровный, безэмоциональный.

— Марк, — бросила она, уже отворачиваясь. — На тебе. Несешь ответственность.

Она вернулась к своему столу и продолжила трапезу.

Мужчина выдохнул и махнул рукой, подозвав.

В коридоре Сережа выдохнул так, будто его душили.

— Какая аура зловещая…Она вообще человек? Может её недотр…

—Сережа!

—Недолюбили. — осекся он.

Марк покачал головой.

—Хозяйка, — сказал он тихо. —Не спрашивайте имя, никто не знает. Она тут главная с самого начала. Без неё мы бы умерли в том ледяной аду. Но лучше б сдохли, чем лишний раз попадаться ей на глаза.

Он посмотрел на них.

—Запомните: долго не смотрите ей в глаза, не разговаривайте первыми. Не появляйтесь там, где она есть, без дела. Если она спросит — отвечайте коротко или лучше сразу замолкнуть. Если промолчит — радуйтесь. И никогда не спрашивайте ни о чём, она ценит тишину и не терпит лишних слов и действий.

«Ну вот, сменила одну клетку на другую»

Марк вёл их по узкому коридору жилого уровня, и каждый шаг отдавался гулким эхом.

—Жилых отсеков тут двенадцать, — говорил Марк на ходу, не оборачиваясь. Голос его звучал устало. — Двое заняты моими людьми, что обедали в столовой. Шесть инженерами. Остальные пустуют. Расположу вас там.

«Инженерами? Да сколько же тут людей?» — пронеслось, пока мы следовали за ним.

Он остановился перед двумя дверьми, расположенными напротив друг друга. Обычные металлические створки, выкрашенные давно облупившейся серой краской, с номерами, выбитыми на ржавых табличках: «7» и «8».

«Семёрка — ваша, девушки, — Марк кивнул на левую дверь. — Восьмёрка — парням. Внутри всё одинаково. Туалет и душ — в конце коридора. Располагайтесь.

Он перевёл дыхание и сочувствующе посмотрел на них.

— Вам повезло познакомиться со Львом. Он хороший человек и преданный друг. –Голос звучал сухо, без лишних подробностей. — Вещей, я так понимаю, у вас немного. В шкафах найдется что-то из старого, можете взять. Ужин через три часа. Не опаздывайте.

Марк развернулся на пятках и ушёл. Шаги быстро стихли в глубине коридора, оставив после себя гудение ламп.

Девушки шагнули к себе. Щелкнув по включателю, свет мигнул и осветил пространство. Комната оказалась приличного размера. Вдоль двух стен стояли железные кровати, застеленные тонкими матрасами. Между ними удачно расположилась тумбочки с выдвижными ящиками. Встроенный шкаф занимал большую часть торцевой стены, оставляя место для небольшого столика в углу.

Мира упала на койку. Тонкое тело утонуло в матрасе, лицо залил тусклый свет лампы.

Герда прошла по комнате и открыла шкаф. Внутри пахло нафталином и старыми духами. Аккуратно сложенные вещи, преданно ждали свою хозяйку. На нижней полке лежала небольшая косметичка — потёртая, когда-то розовая, выцветшая до грязно—бежевого. Молния подалась со скрежетом. Внутри: старая губная помада, прогорклая, но ещё хранящая сладковатый аромат; расчёска с редкими жесткими зубьями; складное серебряное зеркальце и тёмная, рассыпающаяся палитра теней.

Герда опустилась на корточки, держа в руках эту сумочку.

Она представила, как владелица сидит здесь, красит губы перед зеркальцем. Поправляет волосы. Думает о чем-то своём. Герда, застегнула сумочку и положила обратно. Достала из шкафа чистое бельё, серые штаны, растянутый свитер и сложила на своей койке.

Подруга не шевелилась. Только часто и поверхностно, дышала.

Девушка вышла в коридор. Лампы под потолком гудели без перебоев. Коридор уходил в обе стороны — одинаковые серые стены с номерами на дверях.

«Где тут душевая? Марк говорил — в конце коридора, налево или направо?»

Пошла наугад. Завернула за угол — ещё один коридор, ещё двери. Глухо послышались голоса, приглушённые металлом. Потом стихли. В мыслях всплыли слова хозяйки.

«Чужие»

Она вспомнила, как Марк вёл их по уровням. Генераторы, хранилища, криобанк с семенами.

«Лев, говорил, что база может вмещать до 20 человек, кажется, на пять лет?»

Я толкнула дверь с табличкой «Душевая».

Обжигающий пар ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Сквозь белую пелену проступили очертания: кафельный пол, ряды леек вдоль стен, скамейки. На одной из них у стены сидела женщина. Худая до прозрачности, с острыми ключицами и выступающими позвонками. Русые волосы мокрыми прядями падали на плечи. Она сидела, упираясь локтями в колени и отрешенно смотрела прямо перед собой.

Вода из лейки над ней лилась впустую — пар поднимался к потолку, застилая фигуру.

Дверь за мной закрылась с громким хлопком.

Женщину будто током ударило. Она дёрнулась, вскрикнула горлом, и вжалась спиной в стену, закрывая голову руками. Потом хаотично замахала ими перед собой, пытаясь прикрыть грудь, живот, лицо сразу.

Герда замерла. Рука сама потянулась придержать дверь, будто могла впустить кого-то ещё. Захотелось уйти.

— Я новенькая, — медленно начала она. — Мы сегодня пришли.

Женщина посмотрела на неё, не мигая. Дыхание было частым, неровным.

— С Радиана. Пятеро. Мы за Марком. – осторожно объяснила.

Незнакомка моргнула. Один раз. Второй. Испуг на лице медленно сменялся чем-то другим — недоверием, растерянностью, странной смесью эмоций, с которой Герда не сталкивалась раньше.

— Прости, я три дня из мастерской не выходила, — сказала она тихо. — Ничего не знаю.

Она всё ещё не опустила руки. Так и сидела, прикрываясь, вжавшись в стену, как попавшая под ливень кошка.

Стало неловко. Я отвела взгляд.

— Извини. Я просто искала, где помыться.

— Инга, — сказала она неуверенно, наконец, приходя в себя.

— Герда.

«Обстоятельства для знакомства, необычные. Да и сама она, странноватая.»

Пауза. Вода шумела, пар клубился.

— Откуда такое имя? — спросила Инга. Осторожно, будто проверяла, не опасна ли собеседница.

— Родители дали.

Инга издала необычный звук. Кажется, это был смешок, но не уверенный.

—Вы правда, через тундру, за Марком пришли?

Девушка утвердительно кивнула, раздеваясь и скидывая вещи на скамью.

Инга помолчала и опустила плечи. Отлепилась от стены и выключила воду. Прошла мимо к петельке, где висело полотенце. Молча вытерлась и накинула верх на голое тело. Одежда повисла мешком.

— Здесь относительно спокойно— сказала женщина тихо. — Просто... никому нет дела до других. У каждого своя работа. Свои проблемы. Свои... — она запнулась, — тараканы.

Инга двинулась к выходу. Дверь хлопнула — только тогда Герда позволила себе выдохнуть. Стянула одежду, шагнула под лейку и замерла, подставив лицо горячим струям.

Тепло растекалось по коже, проникало в мышцы, кости и в ту глубину, где уже давно ничего не грело.

Она закрыла глаза — и память выкинула в Радиан. Там снег, сначала собирали, натаивали, кипятили. В лучшем случае — половина ковшика на человека. Она стояла в углу, за занавеской, тряслась от холода и терла заскорузлое мыло по телу. Все проходило спешно, чтобы вода не успела остыть. Две минуты. Три. И кипятка уже нет.

Вспомнились очереди в душевые. Тесная кабинка с вечно забитым сливом. Как она злилась, что вода слишком горячая, то холодная, что напор слабый и еле цедит по грязным плиткам. А через год мечтала об этом, как о рае. Была готова отдать всё за пять минут под лейкой.

А сейчас вода просто лилась. По спине, плечам, волосам. Пар клубился, оседал на кафеле, стекал вниз тонкими струйками. Воздух — влажный, горячий, почти нечем дышать. Но ей было всё равно. Она вдыхала этот пар, наполняла лёгкие, чувствовала, как раскрываются поры, заставляя тело медленно оттаивать.

«Хочу запомнить это.»

Она закрыла глаза и постаралась впитать каждую секунду. Жар на коже. Пар в лёгких. Капли, стекающие по спине. Тепло, что заполняет тело до самых стоп. Но сознание соображало даже здесь.

«Наверное, Инга одна из инженеров. Сидит в мастерской днями, копается в железках, паяет, точит, собирает.»

Девушка открыла глаза, посмотрела на руки. Тонкие пальцы, выступающие вены, обкусанные ногти. Руки, которые умеют только что-то записывать.

«А что умею я?»

В Радиане это было неважно. Там все умели одно и то же — выживать. Добывать еду, таскать воду, не замёрзнуть, не попасться. Там не спрашивали, кем ты был «до».

Но здесь всё по-другому. Генераторы, требующие осмотра. Системы, что надо настраивать. Криобанк с семенами, которые когда-нибудь придётся сажать. Герда вспомнила ряды пробирок, запаянные ампулы, этикетки с названиями сортов. Кто-то должен знать, что с этим делать.

Она вдруг отчётливо, представила: если бы не астероид, если бы не вся эта ледяная катастрофа — где бы она была сейчас?

Учёба. Месяц до катастрофы она только поступила. Билет на другой конец света, общежитие, лекции, знакомства.

Она вспомнила, как заполняла документы. Выбирала между историей, философией и социологией. Социология показалась живее остальных. Изучение мыслей и действий, почему люди поступают определенным образом, а не иначе. Что делает общество обществом.

«Полезного мало.»

Все звучало как сатира. Социолог в бункере. Специалист по тому, как устроены человеческие группы, — в группе, что выживает любой ценой.  Герда могла бы рассказывать про теорию социальных связей, пока они будут заняты делом.

«Власть опиоидным наркотиком, вызывает зависимость. Аркадий. Аутсайдеры как предохранительный клапан. Периферия. Религия как социальный клей. Культ Солнца.»

Мысли складывались в голове сами, без усилий. Это было единственное, что она умела по—настоящему, — видеть связи там, где другие видели хаос. Понимать, почему люди делают то, что делают.

«Но кому это нужно здесь?»

Она представила, как подходит к Марку и говорит: «Я могу проанализировать структуру вашей группы. Выявить скрытые конфликты.»

Или к хозяйке: «Хочешь, расскажу про механизмы социального контроля?»

«Глупо. Бесполезно.»

Она вспомнила Власа. Как он возился с двигателем вездехода, чинил, подкручивал, прилаживал. И Серёжу — тот вообще из ничего, умудрялся слепить конфетку.

Герда посмотрела на дверь, за которой скрылась Инга. Непримечательная худая женщина с испуганными глазами.

«Нужно возвращаться»

Но тело и разум отказывались двигаться. Мышцы потихоньку расслаблялись, отпускали ту вечную судорогу, с которой она жила так долго, что уже не замечала. Место на виске и ссадины на руках приятно пощипывали.

Пар застилал глаза, но сквозь него, я заметила, как по телу ручейками стекала темная жидкость. Оставляя липкие дорожки. Моргнула. Помещение наполнил металлический аромат. Я поднесла ладони к лицу, рассматривая ближе.

— Что это? Ржавчина?

Потёрла руки до красноты, но жидкость не исчезла. Она смешивалась с мылом, растекалась по телу, затекала в глаза и рот, и я почувствовала её тошнотворный маслянистый привкус.

«Кровь? Не может быть.»

Боковым зрением, мелькнул силуэт. Обернувшись, мозг настигла паника. Глаза мертвеца, не мигая, пристально наблюдали за мной. Узкие зрачки не отводились от лица.

«Я же убила его»

Мародер сидел, развалившись, как при жизни. Руки лежали на коленях. Из—под рваной куртки, проступало тёмное пятно —куда вошло шило. Кровь сочилась оттуда медленно, тягуче, стекала на скамейку, капала на пол, смешивалась с водой у моих ног. Захотелось закричать, позвать кого—то, но тело не послушалось.

Он приподнялся с хрустом в суставах, как заводная кукла. Голова склонилась набок, шея неестественно громко хрустнула. Мертвец подошел ко мне, заставив вжаться в заднюю стенку кафеля.

— Как ты могла, — его позвонки перетирались друг о друга, точно жернова.

Голос шёл откуда—то изнутри. Гулкий, мёртвый, заполнял душевую, давил на уши, проникал в голову. Из раны на животе хлестало потоком, заливая все вокруг.

— Ты заплатишь, — прошептал он. Лицо исказилось, глаза вылезли из орбит, рот раскрылся в беззвучном крике. — Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ В АД.

Он кинулся ко мне.

В этот миг я рванула в сторону, поскользнувшись, налетела на скамейку. Моя кровь из ободранного колена смешивалась с той, что на полу. Разум в лихорадочном ритме, понес меня дальше. Я вылетела в коридор, на ходу наматывая полотенце. Мокрые волосы хлестали по лицу, ноги оставляли влажные следы. Бежала не глядя, не разбирая дороги.

На перекрёстке коридоров я обернулась. Мертвец бежал за мной. Ноги переваливались, голова металась из стороны в сторону. Выпученные глаза полнились бешенством. Рот оставался открытым, и из него вырывался истошный вой, какой не может издать живой человек.

Я рванула в первый попавшийся поворот. Лестница. Вниз. Куда угодно, лишь бы подальше. Ступени мелькали под ногами, перила обжигали холодом, но я не чувствовала ничего, кроме ужаса, раздирающего грудь изнутри.

Ещё один поворот. Тёмный коридор. Дверь.

Я влетела в неё, захлопнула за собой, прижалась спиной к холодному металлу. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит рёбра. Ноги подкосились, тело сползло по двери вниз. Сев на пол, обхватила колени руками.

«Дышать. Надо дышать.»

 Зажала рот рукой, чтобы не выдать себя. Холод бетона пробил до костей. Прислушалась к тишине.

Ни шагов. Ни воя. Ничего.

Только гул генератора в сердце базы. И собственное дыхание — рваное, слишком громкое. Закрыв глаза, заставила себя дышать ровнее.

Раз. Два. Три.

Четыре. Пять. Шесть.

Сердце успокаивалось, отпуская дикую дрожь.

Из коридора, куда вела эта дверь, послышались голоса. Я не собиралась подслушивать, но оцепеневшее от страха тело отказывалось вставать. Надо было кашлянуть, обозначить присутствие. Но голос Льва звучал так, как я никогда не слышала. Тихо и растерянно.

— И ты ждал? — Лев сидел напротив. Я не видела его лица, только спину, напряженную, прямую.

— А что мне оставалось? — Марк усмехнулся. Усмешка вышла кривой, без веселья. — Мы не могли выбраться. Даже если бы захотели.

Он замолчал. Я слышала, как убаюкивающе гудит в глубине базы генератор. Здесь вообще все вибрировало, работало и дышало механической жизнью.

— Расскажи, — попросил Лев.

Марк долго молчал. Потом заговорил — глухо, смотря куда—то в стену перед собой.

— Мы прошли уже больше половины пути, когда началась метель. Ты же знаешь не видно ни черта, ветер с ног сбивает, техника глохнет. По картам — километров пятнадцать, не больше. Решили ехать дальше. Думал, до базы осталось немного, успеем.

Он провел рукой по лицу. Жест усталого человека, что прокручивает прошлое в голове в тысячный раз.

— Карты соврали и метель ослепила нас, каньона на картах не было. — Марк сжал пальцы в кулак. — Для всех внезапно, вездеход рухнул вниз. Почти вертикально. Я даже не понял сразу, что случилось — просто темнота, грохот, крики. Очнулся уже на дне.

Лев молчал. Не перебивал.

— Кравцов погиб сразу. Сломал шею, когда машина перевернулась. Петров — через два часа. У него была открытая рана живота, внутреннее кровотечение... я оказал первую помощь. Он ещё, жуть как хотел пить. А вода кончилась еще при падении, баки разорвало. — Марк сглотнул. Кадык дернулся на худой шее.

— А остальные? — спросил Лев.

— Белов выжил при падении, только ногу сломал. Но мы не могли выбраться. Стены отвесные, лед, снаряжение почти все разбито или разбросано. Белов держался трое суток. Я думал, если выберемся, вытащим. Его кость торчала наружу. Я ее зафиксировал, но грязь попала в рану, и начался сепсис— Марк замолчал. Потом продолжил ровнее, будто через силу выдавливая слова. — Бредил последний день. Звал жену. Дочку. Все сжимал фотографию в кармане, пока пальцы не закоченели. Так и умер.

Лев слушал, не перебивая.

— Было жутко. Темнота, холод, трупы рядом. Нечем укрыться, согреться. — Марк поднял руку, пошевелил пальцами с белыми полосами.

— Мы разобрали вездеход. Сняли все, что можно было: проводку, резину, сиденья. Развели костер из того, что горело. Аккумуляторы дали искру, а дальше — жгли все подряд. Пластик, изоляцию, некоторую одежду. — Марк усмехнулся, но глаза оставались пустыми. —Одним словом, жгли то, на чем приехали.

Лев слушал. Лица его я не видела, но по тому, как сжались его плечи, как он сильнее уперся локтями в колени, поняла, что каждое слово ложится в него камнем.

— А потом?

— Спустилась исследовательская группа инженеров от базы. Они изучали каньон — говорят, там есть какие—то геологические аномалии. Шли по краю, увидели дым, полезли проверять. — Марк покачал головой. — Если бы мы не жгли костер, так и остались бы там. Лежали бы сейчас рядом с ребятами.

—Хозяйка командовала группой и вытащила нас. — Марк посмотрел на Льва в упор. —Но за все надо платить. У нас не было выбора. Пришлось отрабатывать.

Лев подался вперед. Я увидела край его плеча.

— Как именно?

 — Тут своя экосистема, Лев. Инженеры живут в жилом блоке, у них лаборатории, мастерские, оранжерея. Они не военные, не ученые в обычном смысле — это гражданские специалисты, которых эвакуировали сюда прямо перед ударом. Хозяйка всем заправляет, точно не знаю когда она появилась на базе. Мы таскаем тяжести, помогаем в мастерских. За это — еда, тепло, крыша над головой. — Марк помолчал. — Я не горжусь этим, Лев. Но я жив. Захар жив. Литвинов жив. Это уже больше, чем мы могли рассчитывать.

Лев встал. Прошелся по подсобке — я услышала шаги, скрип половицы под линолеумом.

— Почему вы не вышли на связь? Хотя бы через них?

— Они не дадут. У них свой интерес, чем меньше людей знает про базу, тем лучше. Если в Радиане узнают, сюда потянутся тысячи, а база не резиновая.

— Но я благодарен тебе, правда. – Марк поднял голову и продолжил. — Ты с ребятами пришел за мной через тундру, рисковал жизнью, не послушал Аркадия.

Лев остановился. Посмотрел на Марка сверху вниз.

Они замолчали. Тишина висела тяжелая, плотная. Я сидела за дверью, боясь дышать.

Когда мужчины скрылись в коридоре. Герда встала и поспешила к себе. Сделала шаг назад. Потом ещё один. Бесшумно, стараясь не нарушать покой— и в ту же секунду в кого-то врезалась.

Влас поймал её за плечи, удерживая от падения. Лицо его озарилось.

— Ну наконец—то. Ты где ходишь? Я весь этаж обегал.

Она моргнула, всё ещё не до конца вынырнув из того состояния, в котором подслушала чужой разговор. Капли с волос стекали на тело, холодя шею.

— В душе была, — выдохнула она.

— Полтора часа? — Влас прищурился, но в голосе не было упрёка. Скорее беспокойство. — Я уже думал...

Он не договорил. Опустил взгляд и замер. Герда проследила за его глазами и только сейчас заметила, что на ней — одно полотенце, намотанное кое—как. Волосы прилипли к задней стороне шеи. Растрепались, касаясь розовых от горячей воды, плеч.

Она дёрнулась, и спешно поправила полотенце.  Влас смущенно отвёл глаза.

— Ты в порядке? — спросил он, глядя куда—то в стену.

Она хотела сказать «да», но поняла, что не может. В голове всё ещё стоял образ мертвеца, его выпученные глаза, кровь на полу, вой, от которого закладывало уши.

— Я... — начала она и осеклась.

Влас ждал. Не торопил. Просто стоял рядом и смотрел теперь уже на неё — не на полотенце и стену, а в глаза.

— Я видела его, — выдохнула она. — Того, кого убила.

— В душе? — Влас непонимающе нахмурился.

— Да. Он сидел на скамейке. Потом встал. Гнался за мной. — Она говорила быстро, сбивчиво, понимая, как это звучит. — Кровь была везде. На полу, на стенах. Я бежала, захлопнула дверь...

Она замолчала, подумав, что несет полную чушь. Но он лишь взял её за руку и развернул ладонями вверх. Провёл пальцами по коже.

— Чисто, — сказал он тихо.

Герда посмотрела на свои руки. Действительно — чистые. Ни капли крови. Она снова провела по телу, там, где помнила липкие тёплые потёки.

— И здесь чисто, — сказал Влас, перехватывая её движение. Осторожно, будто боялся спугнуть. Он опустил глаза на её ноги – Только коленки разбиты.

Она подняла на него глаза. Растерянные, испуганные, непонимающие.

— Я схожу с ума?

— Возможно, это галлюцинации из-за ультразвука. – пояснил он, согревая мою ладонь.

Я нахмурила брови, на что он улыбнулся.

— От генератора. Я читал, уже не помню, где... ещё до всего. На некоторых частотах ультразвук может вызывать галлюцинации. А тут генератор мощный, старый, работает на пределе. — Он пожал плечами. — Марк же сказал, он на соплях держится. Может, фонят стены, трубы, ещё что. Да и у тебя организм в стрессе.

Герда смотрела на него и не верила. Не тому, что он сказал — а тому, как он это сказал. Спокойно, уверенно, будто разбирался в этом всегда.

Влас снял с себя темно—синюю толстовку на молнии, оставшись в черной футболке. Накинул на мои плечи так естественно, будто имел на это право.

— Особенно, после того что мы пережили.

Она чувствовала, как тревога отпускает. Медленно и неохотно.

— Спасибо, — сказала она тихо, продев руки в рукава. Толстовка, на пару размеров больше, почти касалась колен, прикрывая бедра.

Он удовлетворенно кивнул. Герда приподняла подбородок, считывая его реакцию. Воспользовавшись моментом, Влас ловко застегнул молнию и взяв за руку, произнес:

— Пойдём. Мира с Серёжей заждались. Ужин скоро, надо собираться.

— Ты меня искал, чтобы вместе пойти?

— А ты думала, зачем я по этажам бегал? — он усмехнулся, в глазах мелькнула искра.

Она хотела ответить, но вместо этого просто пошла за ним. Влас шёл впереди, и вел, не отпуская руку. Шаги гулко отдавались от бетонных стен коридора, лампы под потолком мерцали с раздражающим жужжанием.

Глава 2 Напасть

Седьмой отсек встретил их тишиной. Мира лежала всё так же — калачиком, лицом к стене. Рядом с ней на кровати сидел Сережа.

— Она когда последний раз ела? — спросила Герда, не оборачиваясь.

— Утром, — вздохнул Серёжа. — В машине, ещё до того как... ну, до всего. Я ей сухарь давал, она откусила пару раз и все на этом.

«Плохо. Очень плохо.»

Герда подошла, нависла над койкой и слабо потрясла за плечо.

— Мира, надо поесть.

Тишина.

Она попыталась развернуть её к себе, и в ту же секунду отдёрнула руку, случайно коснувшись кожи подруги.

Слишком горячая.

— Влас, — голос сел. Не успела я закончить, как он щелкнул по включателю. Основное освещение комнаты залило лицо больной. Оно пылало красными пятнами, губы потрескались и запеклись. Глаза открылись — мутные, непонимающие, зрачки еле двигались. Девушка смотрела на Герду, но, кажется, не узнавала.

— Мира, — Герда взяла её за руку. Ладонь была сухой и горячей, как печка. — Ты меня слышишь?

— Гер... — голос Миры сорвался на хрип. — Пить...

Серёжа уже метался. Вышел в коридор и вернулся с кружкой, передав Герде. Она приподняла Мире голову, поднесла к губам. Девушка пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, по шее, заливала воротник.

— Не торопись — Герда отняла кружку. — Сейчас ещё дам. Сначала скажи, что болит.

Мира попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только надсадный кашель, от которого всё тело сотрясалось мелкой дрожью.

— Температура, озноб — Сережа уже стоял рядом, трогал лоб Миры, шею, запястье. — Под сорок, наверное. Может, выше.

Влас повернулся к Герде:

—Я видел схемы на стенах, там уровень два отмечен красным крестом. Медпункт, я думаю.

—Серёжа, побудь с ней. Мы скоро.

Парень кивнул, уже усаживаясь на край койки и беря Миру за руку. Он отвернул в бок лицо, что выглядело, словно он сейчас разрыдается.

Влас с Гердой почти побежали.

Лестница. Второй уровень. Красный крест на стене. Дверь с табличкой «Медицинский блок. Доступ по картам».

Влас толкнул легко поддавшуюся дверь. Полоска света мелькнула в темноте комнаты.

Герда нашарила на стене выключатель — лампы помигали и загорелись тусклым жёлтым светом. Медпункт оказался небольшим, но хорошо оснащённым. Две кушетки, застеленные чистыми простынями. Шкафы с инструментами. Стеллажи с лекарствами — за стеклом, рядами, этикетками наружу. Стол с разложенными бумагами, будто кто-то только что здесь работал и вышел на минуту.

Но в помещении было пусто.

— Есть кто? — позвал Влас. Голос его гулко разнёсся по комнате, отразился от стен и затих.

Герда подошла к стеллажам, вглядываясь в этикетки. Антибиотики. Жаропонижающие. Обезболивающие. Противовоспалительные. Всё на месте, под стеклом.

— Почему здесь никого нет? — спросила она, не оборачиваясь. — На базе столько человек, и ни одного врача?

Влас уже открывал шкафы, проверял ящики.

— Может не было никогда. — Он выпрямился, держа в руках найденный градусник и упаковку с ампулами. — Смотри, тут даже инструкции есть. Сами себя лечат.

— А если серьёзное?

Влас посмотрел на неё. Ответа не было.

Они набрали всего, что могло пригодиться: жаропонижающее, антибиотики, физраствор, шприцы, бинты. Герда переложила всё в найденный тут же пластиковый контейнер, а в голове крутилось: «Даже не знаем, поможет ли это. Просто тыкаем наугад».

— Пошли, — сказал Влас, забирая у неё контейнер. — Время.

Дверь за ними закрылась с тихим шипением. И побежали обратно к Мире, что металась в жаре и звала родителей.

Сережа держал Миру за плечи. Влас все разложил на столе.  

 Мира лежала всё так же — калачиком, лицом к стене, укрытая тонким одеялом. Даже не пошевелилась, когда дверь открылась.

— Мира, — Герда подошла, села на край койки. Тронула за плечо. — Мира, мы здесь.

Подруга попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только кашель — сухой, надсадный, от которого всё тело сотрясалось мелкой дрожью. Она сгибалась, хваталась за грудь, и видно было, как ей больно.

Влас протянул градусник — обычный, ртутный, в жёлтом пластиковом футляре. Герда сунула его Мире под мышку, зажала руку сверху.

— Три минуты подождём.

Герда смотрела на запавшие глаза девушки. На её серую кожу вокруг губ, на то, как она мелко вздрагивает каждые несколько секунд.

Влас вытащил градусник, поднёс к свету. Долго смотрел, шевелил губами, считая деления. Потом показал. Тридцать девять и шесть.

— Твою мать, — выдохнул Серёжа. Он медленно опустился на табурет— просто сел, ноги перестали держать. — Твою мать, твою мать...

— Хватит, — Влас оборвал резко, но без злости.

Герда уже разворачивала упаковку. Пальцы не слушались — мелко дрожали, никак не могли ухватиться за край. Влас забрал упаковку, рванул зубами, вытряхнул на ладонь две крупные таблетки.

Герда забрала одну, положила в ложку, что лежала в тумбе, залила парой капель воды. Кончиком раздавила, размешала в белую мутную жижу.

— Мира, — она приподняла её голову снова. — Открой рот. Надо выпить.

Герда влила лекарство — медленно, чтобы та не захлебнулась. Мира скривилась от горечи, но проглотила. Закашлялась, выгнулась, и Герда держала её, пока кашель не отпустил.

— Жаропонижающее потом, — сказал Влас. — Через час, если не спадет. Сейчас компресс.

Серёжа уже нашёл какую—то тряпку — старую наволочку — сбегал в душевую, намочив холодной водой. Он выжал тряпку, сложил в несколько слоёв, положил на лоб.

Через время Мира, просыпаясь, бормотала что-то бессвязное — про маму, Серёжу, арену. Иногда вскрикивала — коротко, испуганно, и тогда Серёжа сжимал её руку сильнее, гладил по пальцам, шептал: «Я здесь, я рядом, всё хорошо». Она затихала на минуту, потом начиналась снова.

Герда меняла компрессы. Раз за разом. Тряпка нагревалась быстро — минут за десять, — и тогда она снимала её, опускала в ледяную воду, выжимала, клала заново.

Подруга провалилась в глубокий сон, без бреда и метаний. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Плечи перестали вздрагивать. Щёки из красных стали просто розовыми.

Герда хотела сказать что-то, но в дверь постучали.

Лев, заглянув в отсек, окинул взглядом картину: Мира спит, Серёжа сидит на табуретке, уронив голову на край её койки, Влас у стены, Герда стоит над Мирой.

— Идете на ужин? — сказал он негромко.

Герда посмотрела на Миру.

— Пусть поспит, — сказал Влас, поднимаясь и разминая затекшие плечи.

Они вышли в коридор. Лампы гудели ровно, без перебоев. Из столовой доносился приглушённый гул голосов.

В столовой стало людно. За длинным столом у дальней стены сидели инженеры. Которых можно было различить по громкому гоготанию.

Инга сидела с краю, подобрав под себя ногу — в ее позе сквозило одновременно, нетерпение и желание отгородиться от остальных. Рядом примостился молодой человек с прической, зализанной назад и блестящей от масла или жира. Он держался прямее других, но его редкие, робкие реплики тонули в разговоре, а взгляд то и дело с неуверенной опаской скользил по лицам старших.

Напротив них расположилась пара матерых спорщиков. Первый — с лицом, изрезанным глубокими морщинами, хранил спокойную основательность. Второй же, нервный и порывистый, беспрестанно крутил в пальцах гайку. Кожа на этом месте загрубела, стершись до гладкости, — жест этот был давно заученным и привычным. В какой—то момент гайка, истертая до блеска, выскользнула из вспотевших пальцев и с тихим стуком покатилась по полу. Мужчина вздрогнул, проводил её растерянным взглядом, но не стал поднимать. Воспринял это как знак. Он шумно выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и впервые за всё время спокойно взялся за ложку — принялся за обед, который до этого стоял нетронутым.

Но мысли, тяжелые и липкие, вскоре снова одолели его голову. Пальцы, привыкшие к постоянному занятию, потянулись к привычному предмету. Не найдя гайки, они машинально нащупали ложку. И вот он уже снова сидел, уставившись в одну точку, бессознательно натирая до блеска черенок столового прибора, словно это было единственным, что удерживало его в реальности.

Двое других — мужчина и женщина, обоим под сорок, с одинаково потухшими, усталыми глазами — сидели обособленно, на противоположном краю. Они не проронили ни слова, только слушали, словно присутствуя при разговоре, к которому не имели никакого отношения.

За другим столом, ближе к входу, расположились двое из отряда Марка. Лысый, со шрамом через всю щёку, и молодой — тот самый, что трясся над кашей в первый день. Они ели молча, глядя в тарелки. Иногда кто-то из них поднимал голову, бросал быстрый взгляд на инженеров и снова утыкался в еду. Не враждебно. Отчуждённо. Как люди, которые знают своё место и не пытаются его поменять.

Наша компания заняла третий стол. Маленький, сколоченный из ящиков, но чистый. Герда села между Власом и Сережей, напротив подойдя с мисками, расположились Марк и Лев.

— Держите, — Марк поставил перед ними одинаковые, миски. Каша с тушёнкой, густая, жирная, пар от неё поднимался к потолку. Рядом — ломти хлеба, чёрного, плотного, настоящего. И кружки с непривычно чистой водой, без привкуса.

Герда впилась ложкой в кашу. Горячо, обжигающе, но она не могла остановиться. Только когда миска опустела наполовину, перевела дух и засмотрелась на другой стол.

Инженеры оживлённо обсуждали непонятно. Инга говорила — низко, чуть хрипловато, но каждое слово звучало отчётливо. Она чертила пальцем по столешнице, будто на невидимой доске, и все остальные смотрели на этот палец, как заворожённые.

— ...если мы добьёмся фотокаталитического эффекта на диоксиде титана, реакция пойдёт даже при низкой инсоляции, — говорила она. — Проблема в том, что чистый оксид титана эффективен только в ультрафиолете. А у нас с UV, сами понимаете...

— Допировать азотом, — перебил седой с морщинами. — Если ввести азот в кристаллическую решётку, край полосы сместится в видимый диапазон.

— Сдвиг будет, но незначительный. Нам нужно расширить спектр поглощения хотя бы до четырёхсот пятидесяти нанометров, иначе большая часть энергии пройдёт мимо.

— А если не азот, а серебро? — нервный старик отложил ложку, подался вперёд. — Наночастицы серебра дают поверхностный плазмонный резонанс, усиливают локальное поле. Работы ещё довоенные, помните? Институт катализа, две тысячи двадцатые годы.

Инга повернулась к нему. Взгляд её — обычно холодный, отстранённый — вдруг стал живым, заинтересованным.

— Помню. Плазмонное усиление. Но серебро дорого, у нас его граммы.

— А если не серебро, а медь? — встрял молодой с зализанной прической. И сразу сжался, будто сказал глупость.

Инга посмотрела на него. Долго. Потом чуть заметно кивнула.

— Уже лучше, у неё тоже есть плазмонные свойства в видимом диапазоне. Вопрос в стабильности — окисляется быстро.

— Пассивировать, — буркнул нервный. — Тонкий слой диоксида кремния поверх частицы. Ядро — медь, оболочка — кремнезём. Будет и резонанс, и защита от окисления.

— И сложность синтеза в три этажа, — вздохнул морщинистый. — Мы тут не наноматериалы собираемся штамповать, у нас оборудование — сварочник и дрель.

— А я и не предлагаю штамповать. — Инга откинулась на спинку, скрестила руки на груди.

Тишина за их столом стала плотной. Инженеры обреченно впали в ступор. Только нервный по—прежнему крутил ложку в пальцах.

Герда перевела взгляд на свой стол. Марк доедал кашу, Лев с аппетитом жевал хлеб, Влас смотрел в тарелку, но видно было, что тоже прислушивается.

— О чём это они? — тихо спросил Серёжа, заглатывая кашу.

— Очистка атмосферы, — добавил Марк. — Хотят запустить катализаторы в стратосферу, чтобы связать сажу и пепел. Если получится — мы поспособствуем очистке и солнце начнёт пробиваться.

— Получится? — спросил Влас.

Марк пожал плечами.

— Понятия не имею. Они говорят — в теории, да. На практике рискованно.

Я еще раз взглянула на пустой стол в центре зала, за которым днём сидела хозяйка. Сейчас там никого не было. Но все в зале, то и дело косились на него по привычке.

— Завтра в шесть, — Марк перевёл разговор, зачерпывая последнюю ложку каши. Он отодвинул миску, посмотрел на Власа и Серёжу, усталым, но твёрдый взглядом. — Хозяйка дала задание: перетаскать оборудование в машинный зал и помочь с настройкой. Вы двое со мной.

— Какое оборудование? — спросил Влас.

— Насосы, фильтры, запчасти к генератору. Всё тяжёлое на седьмом уровне. Надо поднять на третий. — Марк усмехнулся. — Энергию для лифта побережем.

Серёжа вздохнул, но кивнул.

— А Лев?

— Лев пока здесь, — ответил Марк, глянув на друга. — Разбирается с документацией. Хозяйка сказала, что у нужен там.

— Зайду за вами в шесть, — добавил мужчина. — Не проспите.

— Поняли, — ответил Влас.

Они доели молча, по привычке ничего не оставив в тарелках. Герда сидела, глядя на пустую миску, и думала о том, что завтра Влас и Серёжа уйдут на целый день, а она останется с Мирой одна. И о том, что инженеры за соседним столом всё ещё спорят о чем-то непонятном.

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — Мире тоже надо поесть.

Влас захотел встать, но она остановила его, выставив ладонь вперед.

— Сиди. Вы завтра рано. Я сама.

Она захватила пустую миску и подошла к раздаточной. В большой кастрюле на плите ещё оставалась каша. Герда зачерпнула её половником, переложила в миску. Добавила бульона из супницы, в котором варили тушёнку. Раскрошила туда хлеб и размяла вилкой в однородную массу. Получилось некрасиво, но съедобно. То, что можно проглотить, когда горло болит и сил нет жевать.

Завернула миску в чистую тряпку, накрыла другой тарелкой — чтобы не остыло по дороге. И пошла к выходу. Влас проследил за ней, не отрываясь.

Серёжа наблюдал за этим спектаклем с нескрываемым удовольствием. Отставил свою миску, откинулся на спинку и сложил руки на груди. Закатил глаза к потолку, будто стоял на сцене театра и с пафосом процитировал:

— «Но тише! Что за свет блеснул в окне? О, это — Герда, восток! Она — восход! Сияй, прекрасная, как солнце, встань, затмив луну и звёзды...»

Влас медленно повернул голову. Посмотрел на друга непонятливым взглядом.

— Ты чего несёшь?

— Шекспира, — Серёжа ухмыльнулся во весь рот. — «Ромео и Джульетта». Акт второй, сцена первая. Ну, или вторая. Я там закладку потерял, когда Мира меня заставила это читать. Но смысл ты уловил, да?

Влас молчал. Смотрел так, размышляя, как бы заткнуть друга, пока тот всё не разболтал.

Серёжа не унимался:

— А что? Всё точно! Ты сидишь, смотришь в окно, она уходит, а у тебя в глазах такая тоска... ну прямо балконная сцена.

Влас вздохнул, выдыхая весь воздух из лёгких. Потом подвинул свою миску к Серёже, переложил туда остатки каши.

— Будешь? Ешь, пока теплое.

Серёжа благодарно принял добавку, но не унимался:

— А знаешь, Ромео тоже сначала страдал. Ходил, вздыхал, на луну смотрел. А потом — раз! Женился. Ну, правда, умер через пару дней, но это уже детали.

—Почему именно Шекспир? — спросил Влас, чтобы скорее сменить тему.

Серёжа пожал плечами, зачерпывая ложкой кашу:

— В библиотеке не было ничего нормального. Технической литературы — ноль, детективы все разобрали ещё в первый месяц, остальное кто-то пустил на растопку. Остались только любовные романы, собрания сочинений классиков и толстенные справочники по агрономии и другим наукам. — Он, прожевав, добавил: — А еще взял, потому что Мира заставила. Сказала: «Бери Шекспира, читать научпоп в твоём состоянии вредно, у тебя от умных слов голова болит». Ну я и взял. Думал, хоть посмеюсь над старым слогом. А оно ничего, затянуло.

Влас усмехнулся — коротко, но тепло.

— Мира, значит, любит любовные романы?

— Обожает, — Серёжа закатил глаза, изобразив подругу—«Ах, какая история! Какие чувства!» Я ей говорю: «Мир, там все друг друга убивают или от яда травятся, какие чувства?» А она: «Ты ничего не понимаешь, это трагическая красота». — Он махнул ложкой. — Короче, теперь мы оба знаем Шекспира. Я — чтобы ей было с кем обсуждать, она — чтобы мне объяснять, что я ничего не смыслю в любви.

Лев за столом хмыкнул, не поднимая головы от своей миски. Марк улыбнулся про себя.

Влас снова посмотрел на дверь, в которую вышла Герда. Поймал себя на этом и тут же отвернулся к тарелке. Но поздно.

— Эй, Ромео, — позвал он тихо. — Передай хлеб.

Влас закатил глаза.

— Иди ты.

— А чего я? Кстати, там дальше было: «Моя любовь, она без дна, а чем я больше черпаю, тем больше остаётся». Тоже про тебя, да?

Влас запустил в него куском хлеба.

Серёжа поймал его ртом и довольно оторвал кусок.

— Вот это я понимаю — кормёжка.

По пути, в руках Герда сжала тёплый свёрток. В голове крутились обрывки чужих разговоров. Под землёй, шесть человек спорили о том, как вернуть солнце.

Девушка вошла в седьмой отсек к спящей подруге. Компресс сбился на подушку — мокрая тряпка съехала на ухо. Герда поменяла тряпку, и поставила смесь на тумбу рядом. Не став будить подругу, она легла на кровать, обессилено провалившись в царство сна.

Глава 3 Детство

Аркадий проснулся от внутреннего крика.

Грудь ходила ходуном, а подушка неприятно промокла.

Он сел на кровати, схватившись за край. Несколько секунд просто дышал — часто, глубоко, заставляя лёгкие работать. Рядом кто-то завозился, испуганно ойкнув. Незнакомка. Кажется, пришла сама вчера вечером. Или он приказал привести. Это было неважно.

— Всё в порядке, — сказал он хрипло. — Спи.

Женщина послушно затихла, отвернулась к стене.

Он встал. Содрал мокрую футболку через голову и бросил на пол. Прошел к умывальнику, ополоснул лицо. Из зеркала на него уставился человек с запавшими глазами и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

Руки ещё дрожали.

Аркадий сжал пальцы в кулаки, потом разжал. Снова сжал. Кошмар не отпускал — висел внутри, липкий, тошнотворный. Если сейчас лечь обратно, сон вернётся.

Натянул свежую рубашку, не глядя, застегнул серебряные запонки. Вышел в гостиную, плотно закрыв дверь спальни. В приёмной горела дежурная лампа. Он прошел к минибару и достал дорогой коньяк.

Сел в кресло у окна и закрыл глаза. Память не спросила разрешение. Достаточно было расслабиться, и она включалась старой киноплёнкой с облезшими кадрами и шипением в динамиках.

Школьный двор.

Ему десять. Он стоит у стены школьной пристройки, вжавшись спиной в ледяной кирпич. Перед ним четверо. Старшеклассники, лет по тринадцать—четырнадцать. В шапках набекрень, с портфелями, набитыми чем-тотяжёлым — камнями, наверное. Чтобы снежки лучше летели.

— Эй, сектант, — сказал главный мальчишка. Толстый, с красными от мороза щеками. —Как там тебя, Артем? Чё, папка твой сегодня, опять с небом разговаривал?

Аркадий молчал, опустив глаза.

— Глухой, что ли? — второй пихает его в плечо. — Тебя спрашивают.

— Разговаривал, — тихо отвечает Аркадий.

Они переглянулись и засмеялись так громко и противно, что эхо заметалось между стен.

— И чё говорят? — толстый наклоняется ближе, дышит в лицо чем-то кислым. — Бог есть? Или нет?

— Он не про бога, — Аркадий поднимает глаза. — Он про солнце. Про то, что свет — это...

— О, солнце! — перебивает третий. — Значит, вы солнцу молитесь? Как древние? Индейцы, что ли?

— Не индейцы. Это символ...

— Слышь, индеец, — толстый хватает его за воротник, дёргает на себя. — А покажи, как вы молитесь? На колени встаёте? Или как?

Аркадий молчит.

— Встань на колени, — толстый давит на плечи, пытаясь продавить. — Встань, говорю!

Он не встаёт. Стоит, вцепившись ногами в замёрзшую землю. Толстый злится, бьёт его коротко в живот. Аркадий сгибается, хватая ртом воздух.

— На колени, сын сектанта! — орёт толстый. — На колени, тогда отпустим!

Остальные подхватывают: «На колени! На колени!»

Аркадий стоит на полусогнутых, держась за живот. Во рту вкус крови — прикусил язык, когда ударили. Посмотрел на них снизу вверх, но продолжил твердо стоять.

Тогда они начали бить его вместе. Ногами, кулаками, портфелями с камнями. Он упал, закрыл голову руками, сжимаясь в комок. Удары сыпались со всех сторон — по спине, ногам и рукам.

— Скажи: я сектант! — орёт кто-то.

Молчит.

— Скажи: мой папа идиот!

Молчит.

— Да плюньте вы на него, — вдруг говорит четвёртый, который до этого просто стоял. — Замёрзнет тут — нам же хуже будет.

Они останавливаются. Стоят, тяжело дыша, смотрят на скорчившуюся фигуру в снегу.

— Пошли, — толстый пинает его напоследок — уже без злости, так, для порядка.

— Завтра продолжим.

Шаги удаляются. Снег скрипит. Наступает тишь.

Аркадий лежит долго. Минуту. Пять. Десять. Снег тает под щекой, затекает за воротник, но ему всё равно. Он смотрит на серое зимнее небо. И даже мороз не может остудить его жгучую ненависть.

Мальчик отчетливо запомнил, как ужасно лежать в снегу. Как унизительно быть избитым. Как противно смотреть на чужие улыбки, пока ты беспомощно корчишься.

И главное — запомнил, что никто не пришёл. Ни учителя, которые знали, но делали вид, что не видят. Ни прохожие, что проходили мимо. Ни отец, сидевший дома, занятый спасением чужих душ.

Никто.

Только мать, когда он пришёл домой, разбитый и грязный, всплеснула руками, заплакала, начала мазать ссадины какой—то вонючей мазью.

— Опять подрался? — спросил отец, не отрываясь от книги.

—Просто упал— сказал Аркадий, переминаясь с ноги на ногу.

Женщина всхлипнула громче, но ничего не сказав, продолжала мазать.

В ту ночь Аркадий лежал в своей кровати и смотрел в потолок. Долго размышлял, взрослыми мыслями для десятилетнего мальчика.

И понял две вещи.

Первая: если ты слабый — тебя бьют.
Вторая: если ты бьёшься в одиночку — ты проигрываешь.

Значит, надо быть сильным. И, чтобы за тобой стояли другие.

Аркадий открыл глаза.

За окном всё тот же серый рассвет. В рюмке на столе — остатки коньяка, тёмная лужица на донышке, впитавшая отсвет настольной лампы. Ухоженными пальцами он взял стакан, чуть наклонил. Жидкость послушно стекла к краю, собралась в тяжёлую каплю, повисла на стекле — и он качнул стакан обратно. Коньяк бултыхнулся, плеснул о стенки, разбился на десяток мелких волн, которые тут же успокоились, снова собрались в лужицу на дне.

Так начался день.

Жилой блок. Отсек 7.

Герда проснулась от того, что перестала слышать собственное дыхание.

На секунду показалось — умерла. Прямо здесь, лежа на койне, прижавшись к холодной стене. Сердце не бьётся, лёгкие не двигаются, только темнота перед глазами и гул в ушах.

Она дёрнулась, втянула воздух — жадно, со всхлипом. Сердце отозвалось в горле, часто забилось.

 Живая.

В комнате было темно. Лампу не зажигали — побоялась разбудить Миру. Только тусклый свет из коридора пробивался в щель под дверью, ложился тонкой полоской на бетонный пол. Герда посмотрела на эту полоску и попыталась вспомнить, где она и почему здесь сидит. Память, возвращалась кусками.

Столовая, инженеры, Мира, компрессы, таблетки.

Мира.

Герда повернула голову так резко, что хрустнуло в шее.

Её одеяло сбилось к ногам, простыня взмокла и скомкалась. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались пола.

Герда поднялась — мышцы затекли, ныли, отказывались слушаться. Сколько она проспала? Судя по тому, как затекло всё тело, больше обычного.

Она подошла к кровати, опустилась на корточки. Тронула Мирину руку — горячая, сухая, как печка. Потом лоб, шею, запястье. Везде одно и то же: жар, который не планирует спадать.

— Мира, — позвала она тихо. — Мира, просыпайся.

Никакого ответа. Только хриплое дыхание и всхлип во сне. Губы потрескались, в углах рта запеклась слюна. Под глазами — тени, глубокие, синеватые, будто их углём нарисовали.

Герда зажгла керосинку на тумбочке. Жёлтый свет выхватил из темноты бледное, осунувшееся лицо.

— Мира, — громче. Она тронула подругу за плечо, встряхнула — сначала осторожно, потом сильнее. — Вставай. Лекарство надо принять.

Мира замычала, попыталась отмахнуться, но рука упала бессильно. Веки дрогнули, открылись — мутные, непонимающие, зрачки еле двигаются, будто она не видит, а пытается угадать, кто перед ней.

Герда уже держала кружку — приготовила с вечера, поставила на тумбочку, чтобы была под рукой.  Она приподняла её голову, поднесла кружку к губам. Та пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, заливала воротник.

— Тихо, тихо, — Герда отняла кружку. — Сначала таблетки.

На тумбочке, среди упаковок, лежали листки, исписанные мелким почерком. Герда любезно попросила Ингу расписать: что давать, когда, в какой дозировке. Девушка нашла нужный — «Жаропонижающее, каждые шесть часов, если температура выше 38.5».

Вытряхнула на ладонь две капсулы.

— Открой рот.

Она послушно открыла, как ребёнок, беспомощно и доверчиво. Герда положила таблетки на язык, поднесла кружку. Та глотнула, скривилась от горечи — лицо сморщилось, плечи дёрнулись.

— Всё, — шептала она. — Проглотила? Умница.

Мира снова открыла глаза — уже осмысленнее, узнавая.

— Герда... — выдохнула она. — я...

— Все нормально, отдыхай.

Мира попыталась улыбнуться — криво, одними уголками губ. И провалилась обратно. Герда поправила одеяло и подоткнула со всех сторон.

Спустя 10 минут, девушка поняла, что больше не может сидеть без дела. Спертый воздух в отсеке, пропах болезнью и потом. Стены и тишина давили, так что уши закладывало. Толстовка Власа — она всё ещё висела на ней, грела, пахла чужим, но привычным. Герда стянула её через голову, задержала в руках на секунду. Потом аккуратно сложила и положила на подушку. Переоделась в одежду из шкафчика.

Дверь закрылась мягко.

Коридор обволок разум гулом ламп и запахом металла. Герда постояла минуту, привыкая к свету после полумрака комнаты. Прислушалась к себе. Голова болела, шея ныла. Всё тело превратилось в один сплошной синяк. И не удивительно. Сказались арена, дорога, каньон и продолжительный сон.

Но дышалось здесь легче.

Она пошла налево и остановилась на втором уровне. Здесь, в углу, была дверь с табличкой «Библиотека». Вчера Марк показывал мельком, когда водил их по базе.

Герда толкнула дверь.

Внутри было темно. Она нашарила на стене выключатель — лампы зажглись не сразу, помигали и загорелись тусклым жёлтым светом.

Комната оказалась небольшой. Вдоль стен — стеллажи с папками, коробками, книгами в твёрдых переплётах. В центре — столы, пару стульев. Взгляд сразу зацепился за знакомый темный футляр с инструментом, что стоял на верхней полке стеллажа. Но было не время.

Герда закрыла дверь и выдохнула в книжную тишину. Она прошла вдоль стеллажей, водя пальцем по корешкам. Медицинские справочники. Инструкции к оборудованию. Агрономия. Инженерные расчёты. Сборники научных статей.  Раскрыла «Неотложную помощь» на первой странице. Пожелтевшая бумага, мелкий шрифт, медицинские термины, от которых голова шла кругом.

«Лихорадка — защитная реакция организма на инфекцию. При повышении температуры выше 39 градусов необходимо применять жаропонижающие средства. Парацетамол — 500 мг каждые 6 часов. Ибупрофен — 400 мг каждые 8 часов. При неэффективности — комбинация препаратов...»

Она читала, водила пальцем по строчкам, шевелила губами, стараясь запомнить. В голове откладывалось плохо — слишком много информации за раз. Но она заставила себя, продолжить.

«Сепсис — системная воспалительная реакция на инфекцию. Симптомы: высокая температура, учащённое сердцебиение, спутанность сознания, одышка. Требует немедленного введения антибиотиков широкого спектра...»

Герда отложила книгу, потёрла глаза. Текст плыл, буквы сливались. Она взяла вторую — «Фармакология». Снова термины, снова названия, которые ничего ей не говорили. Амоксициллин. Кларитромицин. Цефтриаксон. Дозировки, показания, противопоказания.

Она читала час. Два. Глаза болели, спина затекла, но она не могла остановиться. Ей физически было необходимо заняться делом, войти в состояние потока, чтобы собственные мысли отключились хотя-бы на миг. Страницы шуршали под пальцами. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Но мысли то и дело ускользали, сворачивали куда—то в сторону, возвращались к тому, о чем она старательно пыталась забыть.  О черном футляре, что заметила мельком.

Она не смотрела туда. Намеренно не поднимала глаз. Но краем сознания всё равно видела — тёмное, тяжелое и притягательное, как магнит, пятно.

Девушка вспомнила, как впервые выучила и сыграла свою первую мелодию. Не гаммы и этюды, а настоящую кладезь чувств, передающуюся через мелодию.

 Вивальди. «Времена года». Лето.

В минуты игры, мир вокруг переставал существовать. Не было матери с её равнодушием, занятого отца. Не было школы, оценок, чужих ожиданий, одиночества и тревожных мыслей. Только скрипка и звук, что рождался глубоко внутри и выходил наружу.

В те минуты разрешалось плакать, так чтобы никто не понял. Злиться, без чужого осуждения.  Герда посидела минуту, глядя в одну точку и захлопнула книгу. Потом медленно, будто её потянули невидимые нити, поднялась.

Она подошла к стеллажу, поднявшись на носки, достала инструмент. Потянулась к защелкам.

Скрипка лежала на выцветшем бархате, аккуратная и изящная. Пальцы обхватили на гриф так, словно она занималась вчера, играла, ощущала вес и гладкость дерева, особенный запах канифоли.  

Смычок лёг в правую руку. Она поднесла примерила скрипку к подбородку и зажала её. Струны под пальцами, отзывались знакомым сопротивлением.

Герда закрыла глаза. И провела смычком.

Звук родился не сразу — сначала тихий, робкий. Скрипка просыпалась после долгого сна. Через несколько нот, инструмент ожил. Герда не думала, что играет. Просто позволила рукам вспомнить то, что память прятала глубоко внутри.

Вивальди. «Лето». Часть, где музыка сначала тихая, тревожная, предчувствие грозы, сменялась бушующей стихией. Она играла с закрытыми глазами и не видела ничего вокруг. Только звук. Вибрацию струн под пальцами. Дрожь дерева, передавалась в ключицу, в ребра, доходя до сердца.

Музыка лилась в тишине архива, заполняла бетонные стены, проникла в коридоры. Высокие ноты звенели, каплями дождя по стеклу. Низкие — рокотали, далёким громом. Пальцы бегали по грифу, смычок летал по струнам.

Слезы незаметно, потекли сами. Мелодия делала то, чего она не умела. Кричала. Выла. Молила. Рассказывала обо всём, что копилось годами — одиночество, боль, злость, страх, надежда, нежность, отчаяние.

Всё это выходило наружу.

В это время хозяйка шла по своим делам, обходя уровни. Обычный маршрут, что она повторяла каждый день. Но на полпути её шаги замедлились. Она услышала мелодию.

Подумала— показалось. Откуда здесь, под землёй, в этом бетонном склепе, может звучать живая музыка? Но звук не исчезал, становился громче, отчётливее. Кто-то играл на скрипке. Играл настолько эмоционально, что невольно, заставил женщину задержаться.

Она подошла к двери. Остановилась в проёме.

Герда стояла у стеллажа, спиной к ней. Играла с закрытыми глазами, запрокинув голову и поддавшись вперёд, будто хотела раствориться без остатка.

Хозяйка смотрела.

Эта девчонка играла так, будто изливала душу. Вытаскивала из себя что-то сокровенное, выпуская наружу через смычок. В звуках была боль — глубокая, старая, застарелая, как шрам. Было одиночество — такое, что на миг хозяйке самой захотелось отвернуться, потому что чужую боль видеть тяжелее, чем свою. Но был и свет. В самых высоких нотах, пробивалось что-то похожее на надежду. На то, что под землёй, даже после всего, что случилось, можно чувствовать так, будто ты жива. Герда доиграла. Последняя нота повисла в воздухе, задрожала и растаяла. Она стояла, опустив скрипку, ощущая как последние эмоции, выходят из тела.

— Давно я не слышала живого исполнения.

Голос был низкий, скрипучий— но в нём не было привычной угрозы. Только усталость и что-то ещё, чему Герда не сразу нашла название.

Она резко обернулась.

Хозяйка стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, лицо — каменное, с глубокими морщинами и белым шрамом через горло. Но в глазах... в глазах было что-то другое, похожее на интерес.

Герда замерла. Скрипка в руках вдруг стала тяжёлой, чужой. Прижала инструмент к бедру.

— Я... — начала она, но не знала, что сказать.

Хозяйка перевела взгляд на скрипку и смычок.

— Откуда умеешь?

—Репетиторы— голос предательски сел. — Родители отдали.

— Заставляли?

— Нет. То есть да, сначала заставляли.

Хозяйка кивнула. Чуть заметно, одними уголками губ.

Она отлепилась от косяка, сделала шаг, приблизившись. Остановилась в двух метрах, не нарушая границу, но все ещё достаточно близко. Хозяйка обвела взглядом стеллажи.

Она помолчала. Потом спросила:

— Играть. Ещё что-нибудь умеешь? Кроме Вивальди.

— Бах. Моцарт. Немного.

Хозяйка кивнула. Снова этот короткий, скупой жест.

Она повернулась и пошла к выходу. В дверях остановилась, не оборачиваясь.

— Инструмент можешь оставить себе. Если будешь играть — старайся, чтобы не мешало работе. Марк, даст задание.

Не дожидаясь ответа, хозяйка шагнула в коридор.

Дверь плавно закрылась на доводчиках. Пальцы дрожали от напряжения, которое схлынуло слишком резко. Она заставила себя разжать ладонь, взять инструмент поудобнее, сделать вдох и опуститься на пол.

Она прислонилась спиной к стеллажу, вытянула ноги. Скрипку переложила на колени и провела пальцем по струнам. Они отозвались тихим, жалобным звоном. Герда повертела инструмент в руках, разглядывая блестящий лак и гладкий гриф, без единой потертости и следов долгой игры. Струны блестели, будто их меняли недавно. Колки крутились без труда.

Скрипка была почти новая. Не антикварная, не обжитая поколениями музыкантов. Такие покупают детям, когда те только начинают учиться. Когда ещё не знают, будут ли играть дальше, но очень хотят попробовать.

Герда перевернула её, глянула на заднюю стенку. На крышке, мелким, аккуратным почерком было выведено:

«Анна, пусть музыка живёт в тебе вечно. С любовью, мама».

Буквы были ровные, красивые, почти каллиграфические. Их писали не в спешке, а выводили со старательной любовью, представляя, как ребёнок будет читать эту надпись через годы. Герда провела пальцем по буквам. Представила женщину, что это писала. Как она сидела за столом, склонившись над скрипкой, с специальным резцом, и выводила эти слова.

«С любовью, мама.»

Где она сейчас? Сколько ей было, когда начался ад? Одиннадцать? Двенадцать? Она играла на этой скрипке? Училась, репетировала, злилась на трудные пассажи? Радовала маму концертами по праздникам?

А мама — та, что написала это, — где она?

Герда представила женщину с добрыми глазами, что выбирала этот инструмент. Еще никто не знал, что мир через год рухнет.

«Я буду играть на тебе. Ты не пропадёшь.»

Герда сидела, держа инструмент в руках, и думала о том, что у неё никогда не было такого.

Мать дарила деньги. Удобно, практично, без лишних слов. И это было... нормально. Так жили все вокруг. Но сейчас, глядя на эти неровные буквы, Герда вдруг остро поняла, что жить можно по-другому.

Глаза защипало. Слёзы — злые, бессильные — потекли по щекам. Она вытерла их рукавом, размазав по лицу.

«Чего ревёшь? Тебе мало, того, что хозяйка видела?»

 Девушка закрыла глаза. В голове всплыл образ женщины. Её лицо, изрезанное морщинами. Шрам на шее. Бесцветные глаза.

«Как она пришла к власти?»

Герда пыталась понять, в чём тут дело. Определенно, не в физической силе — хозяйка старая, худая, жилистая. Не в оружии — при ней никогда не видно ни пистолета, ни ножа.

Значит, дело в другом.

Дело во власти, что не нуждается в доказательствах. Которая просто существует, как гравитация. Её не видно, но ты чувствуешь каждую секунду.

Герда вспомнила лекции по социологии, слова профессора.

«Есть власть легитимная — та, что признана обществом. А есть власть харизматическая — та, что исходит от личности. Люди подчиняются не потому, что должны, а потому что верят, что этот человек знает, как надо. Что он выведет и не предаст».

Она просто управляет генератором, запасами, распределением. И база работает.

Герда поймала себя на том, что уже не думает, а просто смотрит в одну точку на противоположной стене. Мысли кончились. Осталась только тяжесть в ногах и тупое, ноющее чувство в грудине.

Глава 4 Сломанный треугольник

Надо вставать. Идти к Мире.

Она поднялась, прижала к себе футляр со скрипкой и шагнула к двери. Бодрящий аромат металла взбодрил разум. Герда пошла к лестнице, ведущей на третий уровень — и на первом же повороте в кого-то влетела. Удар, скрипка выскользнула из ослабевших пальцев, гулко стукнувшись о пол. Она сама потеряла равновесие, нога поехала по гладкому бетону, и в следующий миг падала — спиной назад, раскинув руки, в надежде зацепиться.

Но падение оборвалось так же внезапно, как началось.

Чьи—то руки схватили её за плечи, дёрнули вперёд, удерживая. Герда вцепилась в них рефлекторно, судорожно, восстанавливая равновесие. Сердце шумно колотилось в висках, дыхание сбилось.

— Тихо, тихо, я держу.

Голос Льва. Он стоял в полуметре, всё ещё сжимая её плечи, смотря с лёгким испугом.

«Скрипка!» —  первое подумала Герда и дернулась в сторону.

Футляр лежал на полу в двух метрах.

Лев отпустил её, поднял и протянул инструмент.

— Держи. Вроде цела.

Дыхание никак не желало выравниваться. Глупо. Просто столкнулась на лестнице. Дурацкая случайность. Девушка прижала скрипку к груди, как ребёнка, которого едва не уронила. Тело включило свой счётчик — адреналин, страх, облегчение, от которого захотелось громко рассмеяться.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Ты чего летишь так? — спросил он. — Пожар?

— Задумалась.

— Сильно, видно.

Она сделала шаг вверх, оказалась с ним на одной ступени. Лев посторонился, пропуская её вперёд, и в этот момент она заметила боковым зрением, — как что-то тёмное лежало на ступени, видимо выскользнув из его кармана.

«Рация? Нет…диктофон»

Такие выдавали офицерам. Маленький, чёрный, с потёртым корпусом и крошечными отверстиями для микрофона. Лев не заметил пропажи.

Герда, чтобы не вызвать подозрений, снова опустила глаза на футляр, провела пальцем по замку.

— Ты куда? — спросила формально.

Лев мотнул головой куда—то в сторону четвёртого уровня.

— К Марку. Помогу ему, раз со своим закончил. — Он помолчал, перехватил папки поудобнее, переложив из правой руки в левую.

Герда задержалась на содержимом в его руках.

«Документы? Он идет от хозяйки»

— Зачем хозяйка вызвала тебя? –решила спросить прямо.

В полумраке коридора его лицо казалось вырезанным из камня — те же тени и жёсткие линии. Но в глазах что-то дрогнуло.

— Ты всегда такая? — спросил он наконец.

— Какая?

— Всё замечаешь.

Герда не ответила. Просто ждала до тех пор, пока тишина станет неловкой. В таких ситуациях важно — не заговорить первой. Кто молчит, тот управляет разговором, заставляя другого заполнить тишину.

Лев выдержал её взгляд. Секунду. Две. Три.

Потом усмехнулся одними уголками губ. Опустил глаза и покачал головой, признавая поражение.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А пойдём со мной.

Герда подняла брови.

— Куда?

— По базе. Покажу тебе всё. — Он обвёл рукой вокруг, будто здесь было что показывать, помимо бетонных стен и гудящих ламп. — А то сидишь в своём отсеке, может не знаешь, где что. А база большая. Заблудиться можно.

— Сейчас? — уточнила Герда, сделав вид, что поправляет шнурок на ботинке. Присела, так чтобы он не заметил черную коробочку за ее телом. Пальцы нащупали холодный корпус, сжали и сунули в карман.

Она не знала, зачем ей это. Но в Радиане научилась одному: если видишь что-то, что может пригодиться — забирай, не думая.

— А что тянуть? — Лев пожал плечами. — Марк подождёт. Папки никуда не денутся.  Но главное— он посмотрел на неё, в глазах появилось что-то насмешливое. —Я же тебя не отвлекаю от спасения мира?

Мира спала. Инга обещала зайти, только вечером. Несколько часов у неё было. Она не ответила, просто спустилась, молча призывая его следовать за собой. Силовик опустил папки на пол, прислонил их к стене и поспешил за ней.

— Хозяйка спрашивала про Аркадия, — поделился он. — Как он держит власть. Я подумал, просто информация. На всякий случай. Но она спрашивала так..

Лев посмотрел на неё. В глазах было что-то странное — смесь усталости, тревоги и уважения, которое он сам, кажется, не до конца осознавал.

— Как будто собирается туда идти, — сказал он тихо. — Или хочет послать кого—то.

«Хозяйка собирается в Радиан?  Зачем?»

— Она говорила что-то ещё?

Лев покачал головой.

— Нет, отпустила. Сказала, если вспомню что-то важное — прийти.

Мужчина оглядел меня с кошачьим интересом.

— Ты опасный человек, Герда, — шепнул он. — Я б с тобой в разведку не пошёл. Слишком много знаешь.

— Это плохо?

— Это… — он запнулся, подбирая слово. — Редко. Людям проще ничего не знать. Не знаешь — не боишься. Не надо ничего решать. Можно просто плыть по течению и делать вид, что всё как-нибудь само образуется.

Он помолчал, глядя на очередной поворот коридора.

— Почти все люди, которых я видел…— он запнулся, подбирая слово, — Прятались. От правды, ответственности. Легче сказать «я не знал», чем признать, что знал и ничего не сделал. Чем больше видишь, тем сложнее закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит.

«Он о себе?»

— И всё равно, — добавил Лев тихо, — я бы не хотел жить иначе. — Потому что, когда знаешь, можно понять, с чем имеешь дело. В противном случае, останешься слепым в тишине.

Герда слушала и кивала, но краем сознания уже уцепилась за другое. За то, как ловко он ушёл от разговора про хозяйку.

— Ловко ты с темы перескочил, — сказала она вслух.

Лев замер. Повернул голову, посмотрел на неё с недоумением — и вдруг рассмеялся. Коротко, хрипловато, но искренне. Так, будто она сказала что-то действительно смешное.

— Поймала, — признал он, всё ещё улыбаясь.

Они свернули за угол и оказались в длинном коридоре, уходящем куда—то вглубь четвёртого уровня. Лампы здесь гудели тише, чем на жилых этажах, и свет был теплее. Впереди, метрах в тридцати, Герда разглядела две фигуры.

Одну она узнала сразу — широкая спина, рыжая макушка, размашистые жесты. Серёжа. Рядом с ним — Влас. Они стояли у распахнутой двери в какое—то техническое помещение, и Серёжа что-то оживлённо рассказывал, разводя руками. Влас слушал, кивал, потом легко хлопнул друга по плечу, и они разошлись. Серёжа скрылся за дверью, а Влас развернулся и пошёл в их сторону.

Герда увидела, как он поднимает голову, как взгляд скользит по коридору, натыкается на неё — и замирает.

А потом переползает на Льва.

И лицо у него меняется. Мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Стало твёрже. Холоднее. Глаза сузились, челюсть сжалась, желваки на скулах вздулись. Он замедлил шаг.

«Чёрт, — подумала она. — Сейчас начнётся. Ну почему именно сейчас?»

Лев, кажется, ничего не заметил. Шёл себе, спокойно, даже рукой махнул Власу — мол, здорова. Но Влас не ответил на жест. Просто остановился в нескольких шагах.

— Привет, — сказал Лев. Обычным голосом, без подтекста.

Влас кивнул. Один раз. Коротко.

— Привет.

И уставился на девушку.

Вопрос в глазах был написан так явно, что даже читать не надо. 

«Ты чего с ним?»

Герда вздохнула — про себя, чтобы никто не заметил.

— Вы куда? — спросил Влас у Льва. Слишком требовательно для простого вопроса.

— Базу показываю, — Лев кивнул на нее. — Хочет посмотреть, что тут есть.

— Хочет, — повторил Влас и обратил внимание на то, как близко они стояли. — А я и не в курсе.

Герда открыла рот, но Лев опередил:

— А ты должен быть в курсе?

Вопрос повис в воздухе. Лев задал его спокойно, даже дружелюбно, но Герда услышала то, что было под словами: «Ты ей кто?»

Влас шагнул ближе. Не угрожающе — просто сократил расстояние. Теперь они стояли в метре друг от друга, и воздух между ними можно было резать ножом.

— Слушай, Лев, — голос Власа звучал ровно, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Я тебе благодарен. Серьёзно. Ты вытащил нас с арены, довёл до базы, рисковал. Я это помню.

Лев молчал. Смотрел внимательно, ожидая продолжения.

— Но свою часть уговора мы выполнили. — Влас говорил, без злости, но с какой—то твёрдой, взрослой уверенностью. — Мы пошли с тобой. Помогли найти Марка. Рисковали своими жизнями. Так что мы в расчёте.

Герда замерла. Сердце заколотилось в горле. Она хотела вмешаться, сказать что-то, но язык будто прилип к нёбу.

Влас шагнул ещё ближе. Совсем близко. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— А теперь, — сказал он тихо, но от этого тишина в коридоре стала ещё гуще, — я тебя прошу. По—хорошему. Нечего вокруг неё ошиваться.

Лев слушал. Не перебивал и не оправдывался. Просто смотрел на Власа своими усталыми, тёмными глазами. Потом перевёл взгляд на девушку. На короткую секунду, почти неуловимую — в его лице мелькнуло что-то похожее на понимание.

Влас стоял, сжав челюсть, и ждал ответа, оправданий. Хотя бы какой—то реакции.

Лев перевёл взгляд обратно на него. Спокойно, даже с каким—то ленивым интересом — будто рассматривал экспонат в музее.

— Скажи, Влас, — голос его звучал ровно, без вызова, но от этого почему—то становилось не по себе, — это ты за неё решил?

Влас дёрнулся, будто его ударили.

— Что?

— Я спрашиваю: ты за неё решил? — Лев чуть наклонил голову, и в этом жесте не было угрозы. Только настоящее, живое любопытство человека, что пытается понять чужую логику. — Она взрослая. Сама может выбрать, с кем ей идти, с кем разговаривать, с кем... — он сделал паузу, подбирая слово, — ошиваться.

Он выделил последнее слово — ровно настолько, чтобы стало ясно: он помнит, что сказал Влас, и его это не задело. Только позабавило.

Влас шагнул вперёд. Лицо потемнело.

Лев даже не пошевелился. Стоял, сложив руки на груди — абсолютно расслабленный, будто речь шла о бессмыслице. — Я просто спросил. Ты мне выдвинул условие. Я хочу понять — на каком основании?

— На том, что она...

— Она — что? — перебил Лев. В голосе впервые проскользнуло что-то острое, но он тут же сгладил, вернул себе ту же ленивую интонацию. — Она твоя? Вы женаты? Обручены? Или ты просто решил, что раз вы из одного дома, то имеешь право указывать, с кем ей говорить?

Влас стиснул кулаки. Герда видела, как побелели костяшки.

— Ты не лезь в это, — процедил он сквозь зубы. — Это не твоё дело.

— Ах, не моё. — Лев кивнул, будто соглашаясь. — А её — твоё, значит? Интересная логика.

Он сделал шаг в сторону Власа. Не угрожающе — просто сократил расстояние.

— Слушай, парень. Я тебя уважаю. Правда. Ты прошёл тундру, не сломался. Ты хороший напарник и, наверное, хороший человек. — Он говорил тихо, почти дружески. — Но есть одна вещь, которую ты, кажется, не понимаешь.

Он сделал паузу. Влас молчал, только желваки ходили на скулах.

— Она не твоя собственность, — сказал Лев. — Она человек. Живой, отдельный, со своей головой. И если ей интересно со мной разговаривать — она будет. Если захочет пойти со мной — пойдёт. А если нет — не пойдёт. И это её выбор, а не твой.

Без тени игры. Он перевел взгляд на девушку. В этот момент из-за поворота вылетел Марк. Он бежал. Взволнованно, неуклюже, разбрызгивая шаги по бетонному полу. Лицо у него было белое, и на нём, как трещины, проступали морщины, которые Герда не замечала раньше.

— Влас! — выдохнул он, ещё не добежав. — Влас, твою мать, где вы были?

Влас обернулся. Напряжение на его лице сменилось недоумением.

— Мы? Мы с Сережей закончили. Я пошел тебя искать, чтобы предупредить. А что?

Марк подлетел к нему, схватил за плечи. Пальцы дрожали.

— Там, в лаборатории...— Он дышал рвано, слова вылетали обрывками. — Прибор разбит вдребезги. Я пошёл проверить, как у вас дела, а он на полу... проводка наружу. Влас, вы же с Серёжей последние там были.

Влас дёрнулся, будто его ударили.

— Мы ничего не трогали. Мы просто...

— Пойдём, — перебил Марк. Голос сел, стал хриплым, как наждак. — Пойдём скорее. Может, ещё можно понять, что случилось.

Он рванул обратно, даже не оглянувшись.

Влас посмотрел на Герду — коротко, растерянно — и побежал следом. Лев шагнул к ней, взял за локоть.

— Идём.

Она не сопротивлялась. Внутри, под слоем тревоги, вдруг шевельнулось что-то странное — похожее на облегчение. Марк выбежал из-за угла, и спор рассыпался, не успев начаться.

Они бежали по коридорам. Лампы мелькали над головой, гул их то нарастал, то затихал. Герда прижимала к груди футляр со скрипкой и чувствовала, как внутри завязывается тугой, холодный узел.

«Разбитый прибор. Там, где работали Влас и Серёжа. Последние, кто там был.»

Она не верила. Не могла поверить, что ребята способны на это.

«Но кто-то же разбил.»

Они влетели в лабораторию — небольшую комнату, заставленную столами с приборами, колбами, проводами. В углу, на полу, лежали осколки стекла, пластика, какие—то рассыпанные металлические детали.

Когда мы вошли, Серёжа встревоженно вбежал следом. Увидел Власа и выдохнул.

— Я не трогал, — сказал он быстро. — Клянусь, Влас, я ничего не трогал. Мы ушли вместе. Ты помнишь? Мы закрыли дверь и ушли.

Влас кивнул, но лицо у него было каменное.

— Помню.

Марк опустился на колени, провёл пальцами по осколкам. Осторожно, будто боялся пораниться. Поднял какой—то обломок, повертел, положил обратно.

— Это спектрометр, — сказал он глухо. — Единственный на базе. Инга с его помощью анализировала пробы льда, искала... неважно. Важно, что без него... — Он замолчал, подбирая слова. Потом поднял голову, и Герда увидела в его глазах то, что видела раньше только у людей, которые ждут приговора.

— Если хозяйка узнает, — сказал Марк тихо, — она...

Он не договорил.

Потому что в этот момент дверь позади них приоткрылась. Хозяйка стояла на пороге. Та же серая куртка, тот же шрам на шее. Руки вдоль тела, чуть согнуты в локтях. Лицо — каменное, нечитаемое. Только глаза — бесцветные, как полярный лёд, — скользнули по комнате, осколкам на полу и застывшим фигурам.

Перевела взгляд на Марка.

— То что? — спросила она.

В комнате вдруг стало прохладнее.

Марк открыл рот, но звук не вышел. Только сглотнул — судорожно, шумно. А хозяйка стояла и ждала, когда кто-то начнёт говорить. Влас сжал кулаки, и кожа на них натянулась, как старая резина, готовая лопнуть. Серёжа смотрел в пол и, кажется, считал осколки. Лев стоял у стены — неподвижный, будто врос в бетон.

Каждый удар сердца отдавался в висках, в кончиках пальцев и позвоночнике.

Тишина длилась вечность. В таких вечностях люди успевают прожить целые жизни — и умереть. Хозяйка перевела взгляд на Марка. Медленно, как поворачивается башня старого танка.

— Не слышу, — сказала она.

Марк дёрнулся.

— Я... мы... там прибор...

— Я вижу, что прибор, — перебила хозяйка. Голос всё такой же, без давления — но от этого ещё страшнее. — Я спрашиваю: как?

Марк открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

И хозяйка вдруг устало повела плечом — жест, который Герда увидела впервые. Будто ей всё это надоело и она уже знала, что ничего внятного не услышит.

— Ладно, — сказала она. — Созываем всех. Сейчас будем разбираться.

Она развернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Марк. Через десять минут. В моём кабинете. Все.

Дверь закрылась.

Воздух в комнате стал легче, без прежней тонны свинца. Лев отлепился от стены, посмотрел на девушку.

— Идём, — сказал он тихо.

Она кивнула. Ноги не слушались, но она заставила себя шагнуть.

Глава 5 Доверие

Кабинет хозяйки оказался совсем не таким, как ожидала Герда.

Девушка представляла себе голые стены, железный стол, минимум вещей — всё то, что соответствовало её образу. Вместо этого комната была завалена. Как жильё человека, что не может выбросить ничего, потому что каждая вещь может пригодиться. Вдоль стен тянулись стеллажи, набитые книгами, папками, картами в тяжёлых тубусах. На полу, у самых стеллажей, громоздились стопки бумаг — какие-то отчёты, схемы, распечатки. В углу стоял длинный деревянный стол, сбитый из толстых досок и заваленный документами так, что дерева почти не было видно. Над столом висела лампа под жестяным абажуром — её свет падал жёлтым кругом на бумаги, оставляя углы комнаты в полумраке. Посередине, лицом ко всем, стоял тяжёлый дубовый стул. Хозяйка сидела на нём, откинувшись на спинку, и смотрела на вошедших.

Герда скользнула взглядом по комнате, пытаясь уловить детали, и зацепилась глазами за что-то на стене. Фотография в простой деревянной рамке. Счастливые лица, женщина и девочка, прижавшаяся к ней. Герда хотела рассмотреть лучше, но её заставили подвинуться— инженеры входили, заполняя комнату, и она отступила к стене, потеряв фото из виду.

Их собрали всех. Инженеры жались к стеллажам, заняли скамью у стены. Герда узнала седого, с глубокими морщинами — он сжимал в руках какие—то бумаги и нервно перебирал их, не глядя. Нервный, с вечно крутящий что-то в руках. На этот раз была ручка. Он ломал её, сам не замечая, и обломки падали на пол. Молодой с зализанной назад причёской вжал голову в плечи и смотрел в одну точку. Двое других — мужчина и женщина, с одинаково потухшими глазами — сидели молча, будто присутствуя здесь телом, а не душой

У двери, прислонившись к косякам, стояли приятели Марка — Захар и Литвинов. Захар хмуро смотрел в пол, покусывая губу. Заметно, что его выдернули прямо из мастерской. Руки ещё в масляных пятнах, комбинезон расстёгнут. Литвинов стоял рядом, сложив руки на груди, и его взгляд метался по комнате — недовольный, раздражённый. Он то и дело поглядывал на дверь, будто прикидывал, сколько ещё придётся здесь торчать и когда можно будет вернуться к работе.

Не было только Миры. Герда подумала о ней на секунду. Инга обещала зайти и проведать её. Влас и Серёжа стояли в стороне, отдельно от всех. Лев вошёл последним, встал рядом с девушкой. Хозяйка подождала, пока стихнут шаги, перестанут скрипеть стулья, пока не наступит та особенная тишина, в которой слышно только дыхание и гул ламп.

— Кто разбил спектрометр? — спросила она.

Седой инженер дёрнулся, будто его ударили.

— Спектрометр!? — переспросил он. Голос дрожал. — Хозяйка, единственный прибор, что мог анализировать поверхность катализатора. Как мы будем работать! Вслепую?

— Я знаю, что такое спектрометр, — сказала хозяйка ровно. — Я спрашиваю: кто?

Седой повернулся и посмотрел на Власа с Серёжей. За ним, все остальные. В них не было злости, только уверенность. Жители базы, нашли для себя виноватых, ожидая, свершения правосудия.

Серёжа побелел так, что веснушки на его лице стали видны, как крапинки на снегу.

— Мы не трогали, — выдохнул он. — Клянусь. Мы даже не знаем, как он выглядит. А в эту комнату просто зашли за инструментами, взяли ящик и ушли.

— А кто ещё там был? — спросил нервный. Ручка в его пальцах неприятно хрустнула.

Влас молчал. Потому что никого там больше не было. Только они двое.

— Мы не трогали, — поддержал Влас. Голос звучал твёрдо, но Герда слышала — внутри у него всё оборвалось. — Мы работали там, где Марк сказал. Делали, что велели. Для вас что, легче всего обвинить тех, кто недавно пришёл?

— Легче? — перебил лысый со шрамом от двери. Голос у него был скользкий, как масло на воде. — А то, что вы последние там были — это ничего?

Влас шагнул к нему, но Сережа перехватил за плечо.

— Не надо, — сказал он тихо. — Они ждут.

Инженеры загудели. Седой размахивал бумагами, нервный что-то быстро говорил, тыча пальцем в сторону ребят, женщина с потухшими глазами вдруг ожила и закивала, поддерживая общее недовольство. Гул нарастал, как в улье перед роением.

— Без спектрометра мы не закончим расчёты!

— Месяцы работы насмарку!

— Они сломали, пусть отвечают!

Хозяйка подняла руку. Гул стих так же внезапно, как начался.  Она оглядела инженеров и перевела взгляд на ребят.

— Отставить шум! Значит, будем смотреть дальше, — сказала она. — Пока подозрения на вас, новенькие. Подобное повторится — вам придётся покинуть нас.

Тишина. Слова повисли в воздухе смоляным облаком.

Серёжа зажал рот рукой. Всё тело Власа превратилось в одну тугую пружину. Никаких движений — только титаническое усилие, чтобы не сорваться.

Инженеры переглянулись. Кто-то облегчённо выдохнул. Некоторые недовольно покачали головой.

Хозяйка встала. Обвела всех взглядом.

— Все свободны. Марк, останься.

Люди зашевелились, двигаясь к выходу. Инженеры выходили, косясь на ребят. Кто-то толкнул Серёжу плечом — «случайно», бросив вполголоса: «Невиновны, как же…»

Герда сжала кулаки.

Они вышли в коридор. Лампы гудели всё так же ровно, будто ничего не случилось. Будто только что пятеро человек не стояли под прицелом чужих взглядов, а спектрометр не рассыпался на тысячу осколков.

Серёжа шёл, глядя себе под ноги. Смотрел на бетонный пол, на стыки между плитами, разглядывая тёмные разводы. Руки в карманах всё ещё дрожали, мелкой противной дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Влас догнал Герду, пошёл рядом. Молча. Только плечо почти касалось плеча — и в этом молчаливом жесте было столько всего, что слова казались лишними.

Они дошли до развилки. Налево — к жилым отсекам, направо — к кухне и хозяйственным уровням.

Герда остановилась. Повернулась к ним.

— Я позже приду

Она не договорила. И не надо было. Влас кивнул — коротко, понимающе. Серёжа поднял глаза. В них было столько боли и растерянности.

— Ты это... — начал он и запнулся. — Ты не думай, мы правда не...

На что она лишь улыбнулась.

— Кто угодно, кроме вас.

Он кивнул и пошёл налево — к отсеку, где спала Мира. Место, где можно было просто сидеть и молчать. Влас задержался на секунду. Посмотрел на Герду долгим взглядом. В нём было столько всего — обида, ревность, непонимание, и всё это мешалось с тем, что он не умел выражать словами. Но проглотив все, двинулся тяжелыми шагами к отсеку. В голове всё кипело, мешалось. Он злился на Льва за то, что тот был прав.

 Злился на себя — потому что не смог ничего ответить, сорвавшись в коридоре. Злился на хозяйку, на инженеров. Но больше всего на то, что Герда ушла и снова не с ним.

Герда стояла на развилке, пока шаги Власа не стихли в глубине коридора. Быстрыми шагами направилась на кухню, что находилась на третьем уровне, рядом со столовой. Она бывала здесь только раз, и тогда помещение показалось просто функциональным — плиты, столы, кастрюли.

Инга стояла у разделочного стола. Спиной к двери, плечи напряжены, голова чуть опущена. Перед ней лежала гора овощей — картошка, морковь, несколько луковиц, какие—то корнеплоды. Руки Инги двигались быстро, уверенно — нож мелькал и бликовал, шкурка падала на стол тонкими лентами.

Она не обернулась на звук шагов. Может, сделала вид, что не слышит.

Худые лопатки под тонкой тканью, торчащие позвонки, русые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Инга похожа на птицу — замерзшую, нахохлившуюся, готовую в любой момент вспорхнуть и улететь.

Герда заметила, как дрогнули плечи. Как она застыла — вся, целиком, будто превратилась в камень.

Подойдя ближе, стало заметно мокрое лицо. Слёзы текли по щекам — не плавно, как в кино, а неровно, дорожками, размазываясь по коже. Она не всхлипывала и не шмыгала носом. Просто стояла и плакала молча, и от этого молчания тяжелее, чем если бы она рыдала в голос.

Увидев Герду, женщина дёрнулась, будто её застали за чем-то постыдным. Свободной рукой она провела по лицу, размазывая слезы по щекам и вытирая ладонь о фартук. Движения были судорожными, неловкими. Стоило только протереть лицо, так слёзы текли снова.

— Я... — начала Инга и запнулась. Голос сел, превратился в хрип. Она откашлялась, прижала ладонь к губам. — Я не услышала, как ты подошла.

Герда хотела что-то сказать подбадривающее, но не смогла найти слов. Стояла и смотрела, как Инга пытается взять себя в руки. От этого внутри разливалась жалость.

— Лук резала. Щиплет глаза.

Герда посмотрела на стол. На нем лежала картошка, морковь, несколько очищенных, но не шинкованных луковиц. Она ничего не сказала. Просто подошла ближе, встала рядом и взяла нож, с удобной деревянной рукояткой, сточенной от долгого использования.

— Я помогу, — повторила она.

Герда подошла к столу, взяла нож,

Инга кивнула. Отворачиваясь к своей полуобнаженной картошке.

И они начали ритмично работать. Ножи стучали по доскам, шкурка падала на стол, овощи перекочёвывали в большую кастрюлю с водой.

— Я заходила к Мире, — сказала Инга, не поворачивая головы. Голос звучал хрипловато, но ровно — Температура спала. Если продолжится, пойдет на поправку.

Герда кивнула. Взяла следующую картофелину, провела ножом по шкурке.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

Мысли крутились вокруг другого.

«Почему она плакала?»

Инга не производила впечатления человека, что плачет просто так.

Что-то не давало покоя. Тот образ в душевой — вжавшаяся в стену женщина, закрывающая голову руками, сегодняшние слёзы.

Она покосилась на Ингу. Та работала сосредоточенно, не поднимая глаз. Лицо замкнутое, закрытое — не пробиться. Герда чистила картошку и думала. Вопросов было много. Ответов — ни одного. Но спрашивать прямо, не стала.

— Слушай, — сказала Герда, не поднимая глаз от картошки. — Я хотела извиниться.

Инга замерла. Рука с ножом остановилась на полпути к очередной картофелине.

— За душевую. В первый день. Я ворвалась, напугала тебя. Не подумала.

Инга молчала так долго, что Герда уже решила — не ответит. Потом вдруг без веселья хмыкнула.

— Ты тут ни при чём.

Герда подняла глаза. Инга смотрела на неё, мечущимся взглядом. Будто она решала: говорить или нет.

— Ты не спросишь, почему я…? — голос прозвучал глухо, в сторону.

— Ты скажешь, если захочешь, — ответила Герда, не поднимая глаз от картофелины.

Инга хмыкнула — коротко, нервно. Покосилась на Герду, будто проверяла, не притворяется ли та. Снова тишина.

— А если я не хочу? — спросила Инга вдруг. — Рассказывать, я имею в виду.

Герда отложила очищенную картофелину, взяла следующую.

— Мы вообще—то картошку чистим. Не обязательно при этом исповедоваться.

Инга кивнула. Нож в её руке снова задвигался, но медленнее, задумчивее.

— Я просто хотела сказать, спасибо, что ты не лезла с вопросами в душе. «Почему ты дёргаешься? Что с тобой? Расслабься, мы свои».

Она передразнила чей—то бодрый, уверенный голос. В её устах это прозвучало почти издевательски.

— Меня бесит, когда говорят «расслабься», — сказала Герда.

— Вот! — Инга отложила нож. Повернулась к Герде, и в её глазах мелькнуло что-то живое, настоящее. — Вот именно. «Расслабься» — как будто это просто привычка, от которой можно отучиться за выходные.

Она замолчала, провела ладонью по столу — смахнув невидимые крошки. Инга посмотрела на неё. На секунду её лицо дрогнуло — в уголках губ, в прищуре, — и она вдруг улыбнулась. Не той кривой, испуганной улыбкой, как в первый день. А настоящей. Уставшей, но настоящей.

Молчание стало другим, как будто между ними что-то произошло, не требующее немедленных объяснений.

Через несколько минут Инга заговорила сама. Тише, чем раньше.

 — Я не поэтому плакала

Герда не подняла голову, продолжа чистить картошку.

— У меня был муж.

На кухне было слышно только шипение ламп за стеной и их дыхание — два человека, что оказались в точке, где можно либо отступить, либо шагнуть навстречу.

Инга опустила глаза. Провела пальцем по лезвию ножа.

— Ты, наверное, думаешь, почему я такая дерганная.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила, вытаскивая слова из самой глубины.

— Так вот, он… — Она сказала это и сразу замолчала, само произнесение этих слов отнимало силы. — Мы прожили вместе семь лет. Я думала, что люблю его.

Ровное движение ножа, шкурка, падающая на стол и женщина продолжила.

— Он следил за мной, — продолжила Инга. Голос её стал тише, но твёрже. — За каждым куском, который я клала в рот. Взвешивал еду. Считал калории. Если я набирала вес — не кричал, но смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю от вины.

Нож в её руке замер. Она снова заглядывала в прошлое.

—У него была мания, заходить в душ без спроса.  — сказала Инга. — Чтобы убедиться, что я не слишком…поправилась.

Герда почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она вспомнила, как Инга в тот первый день закрывала голову руками, как пыталась прикрыться, затравленно озираясь. И теперь это воспоминание обрело плоть, стало понятным.

— Я сбежала, — сказала Инга. — Собрала вещи, пока он был на работе, и уехала в другой город. Поступила на инженера. Гордилась собой, что спряталась, начала новую жизнь.

Она усмехнулась — горько, без тени веселья.

— А потом приглашение на базу. Инженеров тогда тут собирали из разных уголков страны. Сказали, работа важная, условия хорошие, зарплата приличная. Я согласилась. Подумала, под землёй, буду так далеко от всего...

Герда смотрела на неё. Инга стояла, опустив плечи, с ножом в руке, и была похожа на человека, который только что сбросил с себя грузовик с камнями — и теперь не знает, что делать с этой лёгкостью.

— Но я до сих пор вздрагиваю, когда кто-то входит без стука, — сказала она тихо. —Проверяю, закрыта ли дверь. — она замолчала, подбирая слова.

Герда молчала, отложила нож и повернулась к Инге.

— Ты не виновата, — сказала она просто.

Инга посмотрела на неё. В глазах снова блеснуло — но она сдержалась, сглотнула, провела рукой по лицу.

— Знаю, — ответила она. — Уже знаю. Но тело не всегда слушается.

Она взяла следующую картофелину, провела ножом по шкурке. Рука чуть дрожала — но она продолжала чистить.

— Спасибо, что выслушала, — сказала Инга в пустоту.

Они продолжили работать. Ножи стучали по доскам, шкурка падала на стол, и в этом ритме было что-то успокаивающее.

Влас и Серёжа шли по коридору молча. Шаги отдавались от стен — у Власа тяжёлые, глухие, у Серёжи более частые, нервные. Лампы гудели ровно, без перебоев — этот звук въелся уже в подкорку, стал фоном, на котором всё остальное казалось резче, громче, невыносимее.

Серёжа косился на друга. Влас шёл, глядя прямо перед собой, челюсть сжата, плечи напряжены — даже походка изменилась, стала жёсткой, будто он каждым шагом вбивал что-то в бетонный пол.

— Ты чего как на параде? — спросил Серёжа, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. — Рота, подъём? Шире шаг?

Влас не ответил. Даже головы не повернул.

Серёжа вздохнул. Сунул руки в карманы, нащупал там какой-то огрызок, и вытащив, покрутил в пальцах — старый ластик, стёртый почти до основания, с чьей—то фамилией, выцарапанной ручкой.

— Ладно, молчи, — сказал он в пустоту. — Я привык. Ты вообще в последнее время либо молчишь, либо рычишь.

Влас остановился. Резко, будто наткнулся на стену. Серёжа проскочил на шаг вперёд, обернулся.

— Что?

— Кто мог зайти после нас? — спросил Влас. Голос у него был глухой, будто из бочки. — В лабораторию. После того как мы ушли.

Серёжа замер. Ластик в пальцах перестал крутиться.

— Ты про спектрометр?

— Про что же ещё.

Серёжа прислонился к стене, задумался. На лбу собрались складки — он даже наморщил лоб старательно, как делал всегда, когда пытался казаться умнее.

— Ну... не знаю. Марк может.  Кто-то из инженеров. Вон тот, лысый, со шрамом. Литвинов, кажется. Или Захар. Или... — он запнулся. — Или вообще кто угодно. Дверь же не заперта была.

— Мы закрыли, — сказал Влас.

—А если кто-то зашёл, пока мы отошли?

Влас молчал. Смотрел в одну точку на стене, словно там был написан ответ.

Серёжа вздохнул. Подошёл ближе, встал рядом и тоже уставился на стену. Потом перевёл взгляд на друга.

— Слушай, — начал он осторожно. — А ты вообще, чего так завёлся? Ну, спектрометр. Ну, подозревают. Докажем, что не мы. Ты же не из-за этого...

Он не договорил. Влас дёрнул плечом — резко, будто отмахивался от мухи.

— Из-за этого.

— Врёшь, — сказал Серёжа спокойно. — Я тебя знаю. Ты бы никогда, из-за железяки так не переживал. Ну будут косо смотреть. Подумаешь, первый раз? Ты в Радиане каждый день под косыми взглядами ходил, и ничего. А тут у тебя лицо как у того, кто лимон целиком проглотил и теперь пытается сделать вид, что ему классно.

Влас повернул голову. Посмотрел на Серёжу долгим, тяжёлым взглядом.

— Ну и из-за чего тогда?

Серёжа усмехнулся. Без насмешки — скорее с усталостью.

— Из-за неё.

Пауза. В коридоре гудели лампы. Где-то лязгнула дверь.

Влас отвернулся. Опять уставился в стену.

— Не лезь, — сказал он тихо.

— А я и не лезу. — Серёжа сунул ластик обратно в карман. — Просто вижу, как ты мучаешься. И её мучаешь заодно.

Влас дёрнулся, будто его ударили.

— Я не мучу.

— Ага. Конечно. — Серёжа засунул руки глубоко в карманы, нахохлился. — Ты просто ходишь за ней хвостом, смотришь волком на каждого, кто подойдёт, и задаёшь вопросы, на которые она не хочет отвечать. Нормально. Так все отношения начинаются.

— Какие отношения? — Влас резко повернулся. — Мы просто...

— Что? — перебил Серёжа. — Друзья? Знакомые? Люди, которые вместе пережили фиг знает, что и теперь пытаются выжить? — Он покачал головой. — Ты сам—то слышишь себя?

Влас молчал. Серёжа вздохнул. Подошёл ближе, прислонился плечом к стене рядом с другом.

— Слушай, Влас. Я тебе сейчас скажу одну вещь. Ты только не раздражайся сразу.

— Говори

— Ты её душишь.

Влас замер.

— Чего?

— Душ-шишь, — по слогам повторил Серёжа. — Как удавкой. Ты вокруг неё ходишь, смотришь, ждёшь, ревнуешь. А она...

Серёжа задумался. Подбирал слова долго, старательно — видно было, что это для него непривычно, говорить о таком.

— Помнишь, как в детстве снежинки ловили? — спросил он вдруг. — На язык? Они падают, такие красивые, искрятся. А в руке — тают. Потому что рука тёплая. А им тепло — смертельно.

Влас смотрел на него непонимающе

— Ты это к чему?

— К тому, что Герда — как снежинка. —произнес Сережа, сакрально. — Она холодная. Не, потому что, что злая — а скорее… так вышло. У неё внутри всё замёрзло. А ты — тёплый, как печка. Ты к ней лезешь, греешь, а она от этого тает и боится. Потому что для неё тепло — смерть. Понимаешь?

Влас молчал. Дышал тяжело, но молчал.

— А Лев, — продолжил Серёжа, — он другой. Он тоже холодный. У него там внутри, — он ткнул пальцем себе в грудь, — тоже всё промёрзло. До костей. И её к нему тянет, потому что он не требует, не жмёт и не греет. Он просто рядом.

Тишина повисла между ними. Не тяжёлая — просто тишина, в которой каждый думал о своём.

— Что ты предлагаешь? — сказал Влас наконец. Голос у него был чужой, хриплый.

—Ты должен дать ей пространство. Не ходить следом, расспрашивать или ревновать. Просто быть рядом — и ждать. Если оттает — сама подойдёт. А если нет... — он развёл руками. — Значит, не судьба.

Влас смотрел в стену. Долго. Потом медленно выдохнул — так, будто сбрасывал с плеч тяжёлый груз.

— Откуда ты такой умный взялся? — спросил он. Без злости, скорее с удивлением.

— Мира болеет. Ей книгу держать тяжело, руки слабые. А она просит. Смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Серёжа, почитай, а?» Ну как тут откажешь?

—Я ей говорю: «Мир, ну почему нельзя просто про войну почитать? Там хоть стреляют, понятно всё». А она смеётся. Хрипло так, потому что горло болит. И говорит: «Потому что про войну ты будешь комментировать, кто лучше стрелял. А про любовь — просто читаешь, и всё».

Влас слушал молча, но на лице у него появилось что-то похожее на интерес.

— И что, — спросил он осторожно, — помогает?

— Ей — да, — Серёжа кивнул. — Она когда слушает, отвлекается. Про температуру забывает. Я ей вчера читал про какого-то графа, который в Париж уехал, а его невеста осталась и письма писала. Там такие страсти, я думал, у меня самого температура подскочит. А она слушала и улыбалась. В первый раз за несколько дней.

Он достал из кармана смятый ластик, покрутил в пальцах.

— Так что я теперь типа ходячая библиотека. Шекспир, Бронте, Толстой... Я даже не знал, что столько книг про любовь написано. Думал, штук десять всего, а их — тысячи. И все про одно и то же, но по—разному.

Влас смотрел на друга. Тот стоял, прислонившись к стене, и говорил об этом так обыденно. Они пошли дальше. Шаги отдавались от стен ровным ритмом. Влас думал о том, что сказал Серёжа. О снежинках, о тепле, о страхе. И о том, что его друг – гений.

Глава 6 Книги—сила

Прошло несколько дней. Герда перестала считать их где-то на третьи сутки — когда поняла, что утро перестало отличаться от вечера, а лампы под потолком гудели всё с той же ровной усталостью, без намёка на рассвет или закат. Время здесь текло иначе — не часами и днями, а делами.

Утром она заходила в библиотеку. Толстый том «Неотложной помощи» лежал на том же месте, где она оставила его в прошлый раз — раскрытый на странице про антибиотики, с загнутым уголком и парой пятен от воды. Герда садилась за стол, включала лампу под жестяным абажуром и читала. Медицинские термины въедались в память медленно, с сопротивлением, но она заставляла себя запоминать — дозировки, противопоказания, схемы лечения. На всякий случай. Мало ли что.

После библиотеки — к Мире.

Подруга шла на поправку. Не быстро, не рывками — медленно, как выздоравливают люди после долгой болезни, когда каждый день приносит чуть больше сил, чем вчера. Мира уже сидела на кровати, опираясь спиной на подушку. Ела сама — правда, всё ещё мало, но уже без того отвращения, с которым смотрела на еду в первые дни. Герда приносила ей кашу, размятую в жидкую массу, и следила, чтобы та съедала хотя бы половину.

На кухню она ходила каждый день. Они с Ингой работали молча, но в этом молчании уже не было той тяжёлой неловкости, как в первый раз. Герда чистила овощи, резала, следила за котлами. Инга варила, солила, пробовала. Руки у них двигались слаженно, будто они работали вместе много лет.

Герда готовила, по собственному желанию. В этом было что-то успокаивающее: когда овощи превращаются в суп, каша булькает на плите и аромат еды разносится по кухне, заполняя собой всё пространство. В Радиане еда была добычей, счастьем, событием. Здесь она была просто работой.

Влас и Серёжа уходили с утра. Марк забирал их на четвёртый уровень, и они возвращались только к вечеру — уставшие, грязные, но довольные. Утром, они успевали зайти в комнату к девушкам, делясь новыми открытиями о базе.

Они таскали оборудование, чинили какие—то узлы, помогали инженерам. Хозяйка давала задания, и они выполняли — без вопросов и возражений.

Спектрометр больше не обсуждали. Инженеры косились на ребят, но молчали. Кто-то, может, и думал, что они виноваты, но доказательств не было.

Герда иногда ловила себя на мысли, что всё слишком хорошо. И каждый раз отгоняла эту мысль, как назойливую муху. Потому что за таким спокойствием всегда что-то стояло.

Но дни шли. И ничего не случалось.

Очередное утро в отсеке, начиналось с каши.

Герда уже привыкла вставать раньше всех — пока Мира ещё досматривала последние сны. Она ходила на кухню, приносила завтрак, ставила на тумбочку и только потом будила подругу. Сегодня Мира проснулась сама. Сидела на кровати и смотрела, как Герда раскладывает ложки.

— Нюхать буду, горло болит — сказала Мира, когда Герда протянула ей миску. — Глотать пока тяжело.

— Ну хоть ложку съешь.

Мира улыбнулась — уже почти по—настоящему, не той слабой тенью, что в первые дни. Взяла ложку, зачерпнула немного, поднесла к лицу. Закрыла глаза.

Герда хмыкнула. Села на свою кровать, тоже взялась за завтрак.

В дверь постучали.

— Входите, — крикнула Мира. Голос у неё всё ещё был слабый, но в нём появились нотки, которых не было раньше — живая, тёплая интонация.

Дверь открылась. Вошли Влас и Серёжа.

Влас — с обычным своим утренним выражением: собранный, чуть хмурый, но без той напряжённой жёсткости, что была в первые дни. Серёжа вошёл, щурясь от света — волосы торчали во все стороны, как после драки. Но он уже улыбался.

— Доброе утро, девчата, — пропел он, плюхаясь на табурет у двери. — Чем кормите?

— Кашей, — ответила Герда. — Садись, если хочешь.

— Хочу. Но некогда. Марк скоро придёт. Мы так, забежали на минуту посекретничать. 

Он посмотрел на Миру. Взгляд у него стал мягче, теплее — это было заметно даже по тому, как дрогнули уголки губ.

— Ты как, боец?

— Было хорошо, пока ты не пришел. — с сарказмом ответила Мира.

— Ну, — Серёжа прищурился, разглядывая её, — вид у тебя уже не как у мокрой курицы. Прогресс.

— Спасибо за комплимент.

— Обращайся. — Он подмигнул. — Я вообще мастер говорить девушкам приятное.

Мира фыркнула и отвернулась, стараясь не рассмеяться.

Влас прислонился плечом к бетону.

— Мы там такое видели, — сказал он негромко. — Вчера. Когда Марк водил на верхние уровни.

Герда подняла голову. Влас редко начинал разговоры первым. Если заговорил — значит, действительно стоило.

— Что?

Влас помолчал, собираясь с мыслями. Потом повернулся к ним — и в лице у него появилось что-то новое. Не удивление даже — скорее благоговение, которое он сам не до конца понимал.

— Там, на пятом уровне, есть зал. Огромный. Мы раньше не заходили — Марк говорил, закрыто. А вчера открыли. И там... — он запнулся.

— Кто?

— Инженеры — Влас провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который пытается подобрать слова. — Это не описать просто. Надо видеть.

Серёжа не выдержал, подскочил с табурета.

— Там такая конструкция! — затараторил он, размахивая руками. — Огромная, до самого потолка. Каркас металлический, весь в проводах, в каких—то коробках, а снизу — баллоны. Большие, как мы. И на них написано: «Осторожно, высокое давление». Похоже на бомбы. Честно. Стою и думаю: если это рванёт, от нас мокрого места не останется.

— А Марк говорит, это аэростаты, — вставил Влас. — Для запуска в стратосферу.

— Аэро... чего? — переспросила Мира.

— Аэростаты, — повторил Влас. — Такие большие шары. Их наполняют газом, они поднимаются вверх. И на них крепят оборудование. — Он посмотрел на Герду. — Помнишь, инженеры спорили тогда, в столовой? Про катализаторы, про наночастицы?

Герда кивнула.

 — Тот разговор про серебро и как заставить пепел оседать.

— Так вот, — продолжил Влас, — они не просто болтают. Там, в этом зале, целая мастерская. Станки, баллоны, провода. И эта штука... я не знаю, как назвать. Воздушный корабль. Почти готовый.

Серёжа снова вскочил, не выдержав.

—Вы бы видели, девчонки! — заговорил он быстро, сбивчиво. — Там сетка огромная, как паутина. И они её вручную плетут, представляешь? Как рыбаки. Я спросил у Марка: «Зачем?» А он говорит: «Для улавливателей». Какие—то пластины, которые будут висеть под шаром и собирать эту дрянь из воздуха. — Он почесал затылок. — Я, конечно, ничего не понял, но выглядит мощно.

Влас усмехнулся — коротко, без насмешки.

— Главное, они верят, — сказал он. — Инженеры эти. Они реально верят, что это сработает. Что они смогут запустить эти шары.

Он замолчал. В комнате стало тихо. Лампы гудели ровно, без перебоев.

— А что хозяйка? — спросила Герда.

— Хозяйка, — Влас пожал плечами, — она, видимо, за всем этим стоит. Иногда обсуждает что-то с инженерами.

Мира отложила ложку. Смотрела на Власа во все глаза.

— Это вообще возможно?

Влас долго молчал. Потом кивнул.

— Думаю, да. Там такие люди...настойчивые, я бы сказал, с огоньком.

Серёжа снова сел на табурет, выдохнул.

— Аж дух захватывает, — признался он. — Стоишь там, смотришь на эту махину и думаешь: блин, а ведь мы тоже часть этого. Носим железо, крутим гайки. И когда этот шар взлетит, в нём будет и наша работа. Нам поставят памятники, выпустят мерч с нашими именами.

В дверь постучали, заставив Сережу опомниться и замолкнуть.

— Марк — сказал Влас, поднимаясь и поправляя куртку.

Серёжа вскочил, на ходу застёгивая пуговицы.

— Ладно, девчата, мы погнали. Вечером расскажем, если чего нового будет. — Он подмигнул Мире. — Ты ешь давай.

Серёжа хохотнул и выскочил за дверь. Влас задержался на секунду, посмотрел, на Герду.

Ничего не сказав, подошёл к столу, забрал грязные тарелки, что надо было унести на кухню.

— Я уберу, — сказал он быстро и вышел.

Герда проследила за тем, как он вышел, но не придала особое значение.

Подруга уснула, едва за ними закрылась дверь. Герда заметила это не сразу — сначала подумала, просто глаза прикрыла, отдыхает. Но дыхание стало глубже, ресницы перестали вздрагивать, плечи расслабились и утонули в матрасе.

Она поняла только сейчас, что каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, Мира открывала глаза. Поправляла одеяло, проводила рукой по волосам и даже садилась ровнее. Серёжа — улыбалась. Говорила с ним, шутила, даже ела при нём, хотя не хотелось. Когда он уходил — закрывала глаза и проваливалась в глубокую яму сна.

Герда сидела рядом и смотрела на неё. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами — но на губах застыла лёгкая улыбка. Та, что осталась после Серёжиных шуток.

«Ради него держишься.»

И в этом было что-то такое, отчего внутри шевельнулась зависть. Не злая — тихая, удивлённая. У Миры была причина просыпаться. Кто-то, ради кого стоило улыбаться, даже когда сил нет. Герда взяла книгу, раскрыла наугад.

Через два часа, закрыла учебник и поняла, что больше не видит букв. Толстый учебник по фармакологии, был побежден, но с последствиями. Глаза болели — не сильно, нудно, как после долгого смотрения на снег. Она потерла переносицу, откинулась на спинку стула. Мира дышала ровно — выздоравливала. В комнате тихо, только лампы гудели за стеной, и этот гул въелся в подкорку, стал фоном, на котором любые другие звуки казались резкими.

Герда перевела взгляд на тумбочку, где лежала кофта Власа. Та самая, темно—синяя, на молнии, которую он накинул на неё тогда, в коридоре, после душевой. Она сложила её аккуратно, собиралась вернуть. Тепло разлилось под рёбрами. На что она отвернулась — к Мире, к стене, к лампе под потолком, стараясь отвлечься.

Но через минуту поняла, что уже держат кофту. Пальцы сжимали мягкую ткань, мяли её и гладили. Пахло Власом — тем особенным ароматом, что она не могла объяснить. Не потом и машинным маслом, чем обычно воняли рабочие с Радиана. Чем-то чистым. Тёплым. Таким, что хотелось закрыть глаза и вдохнуть разом весь аромат. Герда прижала кофту к лицу. Глубоко вдохнула. Память вытащила наружу то, что она старательно прятала по углам.

...Он всегда вставал с той стороны, откуда дул ветер. Когда они шли по тундре, стояли у костра, когда просто оказывались рядом — он незаметно смещался, загораживая её своим телом от леденящего ветра. Она каждый раз делала вид, что не замечает.

...Он протягивал ей кружку с чаем, чтобы пальцы случайно коснулись её.

...Он быстрым, уверенным движением, поправлял ей воротник, когда она заматывалась шарфом.

...Смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Стараясь, запомнить. Вбирал в себя. Лицо, волосы, линию плеч. Взгляд становился другой — мягкий, беззащитный, совсем не тот, каким он смотрел на других. В эти короткие мгновения, позволял себе любить. 

Герда зарылась лицом в кофту и зажмурилась.

— Глупо, — прошептала она в ткань.

Но руки не разжимались. Наоборот — прижимали сильнее, словно это он сам. Расслабившись, провалилась в сон.

Ей шестнадцать, и она впервые чувствует, что её выбрали. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре, иногда курил за школой. Герда заметила его в первый же день знакомства и теперь запомнит навсегда. Но далеко не из-за любви или уважения.

Они начали встречаться в октябре. Парень сам подошёл, предложил проводить после репетиции на скрипке. Он ждал её у входа каждый вечер. Стоял, сунув руки в карманы, выпускал сигаретный дым в холодный воздух. Улыбался, когда она выходила.  Никто не обратил внимание на то, как огнем и любовью разливались ее глаза.

Он стал для неё всем.

Умный, добрый, понимающий, заботливый тот, кто видит её настоящую — но все это замечала только она. И главное — правда рядом.

Герда перестала быть собой.

В смысле — перестала быть той Гердой, которая знала, чего хочет. Теперь она хотела только, чтобы он навсегда остался с ней. Она забросила скрипку, сначала просто пропускала репетиции, потом, перестала появляться вовсе.

«Зачем тебе это? Всё равно сегодня никто не слушает классику».

 Если он так говорит — значит, правда.

Начала слушать его музыку. Группы, что он любил, тексты, которые он цитировал. Она перестала читать свои книги и начала смотреть фильмы, что советовал он. Меняла причёску, потому что ему нравились локоны на коротких волосах. Скинула десяток кило. Он однажды, случайно обронил: «Знаешь, полные девушки — это несерьёзно. Они как диваны — комфортно, но друзьям не похвастаешься».

Она была удобной. Смотрела снизу вверх, не требовала ничего, кроме его присутствия. Подстраивалась, менялась, растворялась. А он брал, потому что мог. Семнадцатилетнему парню было лестно, когда кто-то смотрит на тебя как на бога.

Герда стала слишком тревожной. Не было ничего, что стоило бы сохранять, поэтому он пропал в марте.

Она сходила с ума. Сидела у телефона, перечитывала старые сообщения, искала в них знаки. Плакала по ночам, зажимая лицо подушкой. Спустя две недели такого ада, не выдержала и сама пришла к нему домой.

Он встал в проеме, не приглашая войти. За его спиной мелькнула незнакомка, что шла из кухни в комнату, в его футболке, с чашкой в руках.

Герда переводила взгляд с девушки на него.

— Ты чего пришла? — спросил он. Голос раздражённый, точно разговаривал с назойливой мухой.

— Ты мне не говорил. — у неё сел голос.

— А что говорить? — он пожал плечами. — Мы с тобой даже не расписаны.

Слова прибили к бетону.

— Слушай, — сказал он, понижая голос. — С тобой правда тяжело. Ты всё время чего-то ждёшь, проверяешь, дёргаешься. Я устал. Мне нужна нормальная девушка, а не... — он запнулся, подбирая слово.

Герда моргнула.

— Что?

— Ну правда. Ты постоянно со своими проблемами. Тебе внимания мало, а я при чём? Я тебе кто, психотерапевт? — Он криво усмехнулся — Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди. Слишком сильно давишь. А я не железный. Парни любят легких, понимаешь? Найди кого-нибудь такого же... сложного.

Он поспешил закрыть дверь.

Герда стояла на лестничной клетке и смотрела на облупившуюся краску возле звонка. Внутри было так пусто, будто всё, что она копила годами, вынули разом, без наркоза. Она не помнила, как доехала домой. Как вошла и села на кровать.

Сидела и смотрела в стену. В голове завелся бесконечный механизм:

Ты просто не умеешь любить, как нормальные люди.

«Он прав. Со мной что-то не так.»

С той ночи, внутри поселился холод— единственное, что остаётся, когда боль становится невыносимой.  Она пыталась плакать, но слёзы не шли. Застряли внутри, смешались с его словами, с той девушкой в его футболке. Всё это свернулось в тугой комок и опустилось на дно.

 Холод пришёл как друг. Он обещал, что больше никогда не будет больно. Что это безопасно — быть пустой внутри. С тех пор она научилась жить с этим. Сделала его кожей и бронёй. И он, верным приспешником, заверено работал.

Пока не появился Влас.

 Герда, прижимая чужую кофту, — наблюдает со стороны. Мозг обрывает старую пленку, освещая ее мысли, сквозь сон:

«Любовь не надо заслуживать...»

Но у девочки на лестничной клетке, зима продлится ещё долго.

Девушка проснулась от жжения кожи на ранке, возле губы. Она прижала ладони к влажным щекам. Её лед таял, выходя через глаза. А соленые дорожки, заставили кожу щипать. Тепло разлилось под легкими и оставили капли. Через время, она положила его толстовку там, где можно взять, если захочется.

«Да что с тобой? Ты приняла решение, больше никогда. Нельзя наступать на эти грабли…только не снова.»

На полке в библиотеке стоял еще недочитанный справочник, отложенный на потом. Решив разобраться с ним, Герда вышла в коридор. Лампы гудели ровно, как всегда. Коридор был пуст. Мысли путались, цеплялись друг за друга, и она не сразу поняла, что позади шел кто-то еще.

Девушка не слышала шагов. Не видела тени. Но по спине прошло ноющее чувство, что случалось, когда за тобой кто-то наблюдает.

«Снова галлюцинация? Не смотри…пусть подумает, что мне плевать.»

Герда остановилась. Прислушалась. Сделала шаг. Ещё один. Странное чувство не уходило — наоборот, росло, расползаясь по позвоночнику, заставляя кожу на затылке сжиматься.

Она не оборачивалась, чтобы не пропала последняя надежда, что это просто игра воображения. Что это просто усталость. Герда пошла быстрее. Лампы гудели. Шаги — её шаги — стали чаще, громче, отдавались от стен, и в этом звуке тонуло всё остальное. Но силуэт не отставал. Он шёл за ней, держался ровно на расстоянии, но ощущался.

Герда свернула за угол. Коридор, рядами одинаковых ламп под потолком, уходил вперёд. Напряжение не пропало, тело решило быстрее головы, заставив её побежать.

Ноги сами сорвались с места, понесли по воздуху.

Библиотека. Дверь. Рука нашарила ручку, дёрнула, влетела внутрь и захлопнула за собой.

Прижалась спиной к двери. Закрыла глаза. Досчитала до трёх.

Дверь открылась следом, заставляя её отскочить. Ручка медленно провернулась вниз, и створка проплыла внутрь, впуская в комнату сначала пустоту, а после — человека.

«Как же его…Литвинов?»

Он вошёл не спеша. Закрыл за собой дверь. Прислонился к ней спиной, сложил руки на груди.

— Здравствуй, — сказал он. Голос у него был ровный, почти ласковый.

Прошелся по комнате, ближе к девушке, стараясь незаметно достать лезвие. Но оно предательски мигнуло, отражая свет лампы.

«Твою мать…»

Герда попятилась назад, пока не упёрлась в стеллаж.

— Чего молчишь? — мужчина шагнул к ней. Один шаг. Второй.

— Чего тебе? — спросила Герда, заставляя голос не дрожать.

— Мне? — Литвинов остановился. Склонил голову набок, будто разглядывал диковинного зверька. — Мне много чего. Например, чтобы вы убрались. Все. Ты, твоя больная подружка, и ваши дружки.

Он сделал ещё шаг.

— Вы пришли на всё готовое. Сечешь? Мы тут столько горбатились. А вы явились — и вам сразу еда, лекарства. — Он сплюнул на пол. — Лекарства, что мы берегли — вы жрёте упаковками!

— Сделаешь что-то они услышат мой крик! Даже если убьешь, все сбегутся, и ты труп!

Герда всмотрелась в его лицо, ожидая увидеть сомнение, но его не последовало.

— Ты думаешь я совсем идиот? Базу строили с умом. Библиотека шумоизолированная.

Когда он подошел ближе, Герда нервно выставила руки перед собой, пытаясь придумать как потянуть время.

— Мира поправится, — сказала Герда. — Мы отработаем.

— Отработаете? — Литвинов нервно рассмеялся. — Чем? Тем, что ваш дружок спектрометр разбил?

— Я клянусь! – продолжала девушка, но он перебил.

— А мне плевать, — отрезал Литвинов.

Герда отступила вдоль стеллажа. Между ними — метра три.

— Знаешь, что я сделаю? — игриво прошептал Литвинов. —Я тебя убью и подружку следом. База огромная, спрятать вас, не составит труда.

Он больше не пытался скрыть нож, что прятал за спиной.

— Не кричи, — посоветовал он. — Или я сделаю её мучительно долгой.

Герда оглядела помещение, стараясь за что-то зацепиться.

— Зачем тебе это? — спросила она. Голос прозвучал ровно —спасибо умению прятать страх глубоко, где никто не достанет. — Мы же ничего тебе не сделали.

— Вы здесь, — ответил Литвинов. — Этого достаточно.

Она отскочила в сторону, опрокинув стеллаж. Книги посыпались на пол с тяжёлым, глухим грохотом — тома в твёрдых переплётах, тяжёлые, как кирпичи. Литвинов, не отводя взгляд от жертвы, перешагнул стеллаж, продолжая двигаться к ней.

— Не нравится?

Герда схватила первую попавшуюся книгу, запустила ему в голову. Толстый справочник по агрономии ударил его в плечо, заставляя поморщиться.

— Зря, — сказал он. — Злишь меня только.

Она метнулась вдоль стены, опрокидывая следующий стеллаж. Грохот раздался оглушительный — но Литвинов шел, как танк, перешагивая через груды бумаг.

— Пытайся, пытайся. — сказал он. — Хозяйка на четвёртом, Марк с твоими дружками на пятом. Инга на кухне.

«Все просчитал, тварь»

Он приближался, смакуя каждый шаг. Герда пятилась, нащупывая за спиной очередной стеллаж — и вдруг поняла, что упёрлась в стену. Дальше некуда. Мужчина нацелился на её шею. Но она рванулась в сторону, с отчаянием загнанного зверя.

Нож скользнул по предплечью, распарывая рукав и задевая кожу — длинный, жгучий порез от запястья к локтю. Боль ударила одновременно с горячей волной разлилась по руке, но она не остановилась. Бросилась прямо на него. Она врезалась в него плечом, сбивая с ритма. Литвинов на секунду опешил. Нож дёрнулся, чиркнул по её боку, распарывая кожу по касательной. Герда сжала зубы, когда он схватил её за волосы и дёрнул назад, прижимая к себе. Лезвие снова взметнулось вверх.

Кровь, заливала пальцы. Она вжалась в него, не давая замахнуться, сжимала изо всех сил, чувствуя, как мышцы его предплечья напрягаются под её пальцами.

«Я так долго не смогу…»

И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Захар. Бледный, с трясущимися руками, в промасленной робе, из которой торчали клочья. Он смотрел на Литвинова, на нож в его руке, на Герду, вжавшуюся в стену — и лицо у него менялось.

— Ты чего? — спросил Захар. Голос сел, сорвался на хрип. — Сдурел?

Литвинов обернулся. Спокойно, без тени удивления.

— Захар. Уйди.

— Ты её убить собрался? — Захар шагнул в комнату. Руки его тряслись всё сильнее, но он шёл. Прямо на Литвинова.

Литвинов обернулся к нему. Спиной, к девушке. На секунду его внимание переключилось, и нож в руке дрогнул, качнулся в сторону Захара.

— Захар, уйди. Я сказал.

Герда смотрела на то, как от раздражения, напряглись мышцы на шее мужчины. На нож, блестящий в свете ламп. В голове что-то щёлкнуло. Переключилось с ужаса на холодный расчёт.

Рука нащупала за спиной тяжёлый том — «Справочник инженера-строителя», тысяча страниц, твёрдый переплёт, углы, окованные металлом. Пальцы сжались, обхватили, примерив вес.

Литвинов говорил что-то Захару — злое, шипящее. Герда не слышала слов. Видела только его затылок, линию позвоночника, место, где череп переходит в шею.

Она шагнула. Руки занесли тяжелую книгу. Сомнениям, не было места.

Литвинов начал поворачиваться — услышал, почувствовал движение у себя за спиной. Но поздно. Герда, ударила со всей силы, какая была. Со всем страхом и отчаянием последних минут.

Том встретился с затылком неприятным звуком. Что-то хрустнуло. Литвинов качнулся вперёд, выронил нож, и тело его рухнуло на пол с тяжёлым стуком.

Нож отлетел в сторону, звякнув о бетон. Герда стояла над ним, тяжело дыша и сильнее сжимая книгу в руках, на случай если он встанет. Но Литвинов окончательно обмяк. Захар смотрел на неё. Глаза у него были большие, почти женские с расширенными до предела зрачками. Он смотрел на Литвинова, на книгу в её руках, на неё саму — и лицо у него менялось. Облегчение. Недоверие. И что-то новое, чего Герда не ожидала увидеть в его взгляде.

Он боялся её.

— Ты... — выдохнул Захар. — Ты его...

— Кажется, — ответила Герда. Голос звучал ровно, словно она каждый день убивала людей тяжёлыми книгами. — Проверь.

Захар не двигался. Тогда она шагнула сама, наклонилась над Литвиновым. Потрогала шею и нащупала пульс.

— Живой, — сказала она. — Просто вырубился.

Выпрямилась и посмотрела на Захара.

Тот стоял, вцепившись в стену, и смотрел на неё так, будто она превратилась в монстра.

— Захар, — сказала Герда. Голос мягче, чем она ожидала. — Всё хорошо. Он жив. Спасибо, что вмешался.

Захар моргнул. Несколько раз. Медленно отлепился от стены.

— Я... я не знал, — сказал он. Голос сел, слова выходили с трудом. — Он говорил... что надо что-то делать. Его слова звучали, просто как ворчание. Но я не думал, что он... что так.

Герда смотрела на него, ожидая объяснение.

— Это он разбил, — выдохнул Захар. — Спектрометр. Я видел. Утром, когда вы с Марком ушли. Он зашёл в лабораторию и быстро вышел, оглядываясь. И... — Захар сглотнул, дёрнулся кадык. — И я промолчал. Испугался.

Герда слушала. Внутри всё кипело, но она заставляла себя стоять ровно, не показывать, как колотится сердце.

— А сегодня он сказал, что пойдёт... разбираться. Я не понял сначала и пошёл за ним. Думал, просто поговорит, припугнёт... Увидел, как он за тобой следит. А потом, этот шум…— Захар замолчал, провёл рукой по лицу.

Захар посмотрел на Литвинова, распростёртого на полу. На нож, валяющийся в стороне.

— Что теперь делать? — спросил он. Голос у него был тихий, почти детский. — Если хозяйка узнает...

— Хозяйка узнает, — перебила Герда. — Обязательно. Мы пойдём к ней вместе и расскажем всё.

Захар дёрнулся.

— Я не могу... Он меня убьёт, если очнётся...

— Он не очнётся, пока мы не позовём кого-нибудь, — Герда кивнула на Литвинова. — Свяжи его. Пока я схожу за...

Она не договорила. Дверь снова открылась.

На пороге стояла Инга. Посмотрела на Литвинова, и книгу в руках девушки.

— Я... я услышала грохот, — сказала она тихо. —Что с ним?

Герда перевела дыхание.

— Инга. Беги за хозяйкой. Быстро.

Инга кивнула. Исчезнув в коридоре. Страх в глазах Захара медленно сменялся на уважение.

Глава 7 Рамка

Дверь распахнулась. Хозяйка влетела первой. Та же серая куртка, тот же шрам на шее. Лицо без выражения, просто пустое. Следом за ней Лев, видно, бежал. Женщина остановилась в центре комнаты. Окинула взглядом Литвинова на полу, рассыпанные книги, поваленные стеллажи и бликующий нож в стороне.

Захар открыл рот, и слова потекли из него быстро, сбивчиво, как вода из прорванной трубы:

— Это он, хозяйка. Литвинов. Спектрометр он разбил. Утром, когда все ушли, он зашёл в лабораторию, а вышел и лицом таким, довольным. А сегодня... Я за ним побежал, думал отговорить, а он уже с ножом. И она его... книгой. По голове. Он бы он меня тоже...

Захар замолчал, часто дыша.

Хозяйка шагнула к Литвинову, присела на корточки, потрогала шею пальцами. Поднялась.

Повернулась к Льву и Захару:

— Забирайте.

Лев шагнул к Литвинову, наклонился, взял под мышки. Захар подхватил за ноги. Вдвоём они приподняли тело — оно было тяжёлым, обмякшим, голова безвольно мотнулась в сторону, ударилась о стеллаж, но Литвинов даже не пошевелился. Руки его волочились по полу, пальцы царапали бетон.

Лев напрягся, перехватывая удобнее. Они двинулись к выходу, неловко переставляя ноги, стараясь не задеть дверной косяк.

— В медпункт, — бросила им вслед хозяйка. — На койку. Привяжите.

Мужчины исчезли в коридоре. Герда смотрела им вслед. Слышала, как шаги удаляются, стихают, тонут в гуле ламп.

Хозяйка стояла посреди комнаты, глядя на дверь. Потом перевела взгляд на девушку.

— Со мной, — сказала она.

Развернулась и пошла к выходу. Не проверив, идёт ли Герда следом.

Герда пошла.

Коридор тянулся бесконечной чередой ламп. Хозяйка шагала быстро, но не торопливо — нога ставилась ровно, корпус чуть наклонён вперёд, руки вдоль тела. Она не оборачивалась. Просто шла, и звук её шагов — глухой, ритмичный — заполнял пространство. Герда едва поспевала.

Хозяйка остановилась у знакомой двери. Толкнула, вошла. Герда замерла на пороге. В кабинете ничего не изменилось с прошлого раза. Хозяйка села за стол. Не предложила сесть. Просто смотрела на Герду и ждала

Герда шагнула внутрь. Дверь за ней поспешила закрылась сама.

— Рассказывай, — сказала хозяйка.

Герда стояла.

— Литвинов пришёл за мной в библиотеку, — начала она.

«Видимо, взбесился, что после спектрометра не последовало наказание. Решил, взять все в свои руки. Подонок.»

— У него был нож. Сказал, что убьёт меня и Миру.

— Дальше.

— Я отвлекала его, роняла стеллажи, кидала книги.

Герда замолчала. Сглотнула. В горле пересохло.

— Потом пришёл Захар. Начал его отговаривать. Литвинов отвлёкся. А дальше, вы знаете.

Хозяйка молчала. Секунду. Две. Пять. Она поднялась из-за стола. Подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам книг.

— Ты веришь Захару? — спросила она, не оборачиваясь.

Недолго подумав, я уверенно произнесла.

—Да, он… фактически, спас меня.  

Хозяйка повернулась. Посмотрела на Герду долгим взглядом.

«Ой не нравится мне это выражение. Скажет, что я напала? Что он зашёл случайно, а я дикарка с Радиана, кинулась с книгой. У меня нет свидетелей, кроме Захара, а он его друг, вместе служили.»

Она сжала пальцы на свитере.

Женщина отошла к столу, провела рукой по стопке бумаг. Потрогала края, проверила, все ли документы на месте.

— Какое наказание ты бы ему дала? — спросила она.

Герда растерялась. Вопрос неожиданный.

— Я… не знаю. — Она сглотнула. — Это вам решать.

Хозяйка молчала. Смотрела куда—то в сторону, на стену, где висела карта базы. Пальцы её всё ещё касались бумаг — легонько, почти невесомо.

В дверь постучали.

— Хозяйка, — голос Марка из-за двери, глухой, взволнованный. — Литвинов очнулся.

Она повернула голову к двери и длинными шагами двинулась к выходу.

Герда осталась одна.

Гул ламп за спиной стал тише — или просто уши привыкли. Она стояла посреди кабинета и смотрела на стены так, будто видела их впервые. В прошлый раз здесь было тесно от людей и чужих взглядов. Подошла ближе. Фотография висела в углу, там, куда раньше она не смогла дотянуться взглядом. Простая деревянная рамка. Без стекла и украшений — обычное фото, прижатое к дереву тонкой планкой.

Герда смотрела и не сразу поняла, что видит.

В молодой женщине угадывались черты хозяйки. Без морщин, седины, и напряжения, которое, что въелось в её кожу навсегда. Она стояла и по—матерински нежно улыбалась. Тёмные волосы ниспадали на плечи, рука бережно лежала на плече девочки.

Девочка лет одиннадцати. Маленькие ручки вцепились в скрипку — прижимали её к себе, как что-то бесконечно дорогое.  Герда всмотрелась в инструмент. На гриф, струны, знакомые очертания.

В голове ярко вспыхнуло.

«Анна, пусть музыка живёт в тебе вечно. С любовью, мама.»

Она провела пальцем по краю рамки. Дерево стало гладким — от частых прикосновений.

«Потеряла дочь…от горя быстро состарившись.» —логичный вывод напросился сам собой.

В коридоре послышались шаги. Герда отступила от стены и выровнялась. Хозяйка, не взглянув, двинулась к столу. Только бумаги, работа, и очередной день.

— Ты свободна.

Голос сухой, ровный. Ни намёка на то, что только что произошло.  Отстранённость, позволяла ей наблюдать за собой и миром как за театральным действом. Я сделала шаг в сторону, выходя из луча света, падающего от лампы, и встала параллельно столу. Напротив женщины, что правила подземным миром, но не смогла уберечь самое главное.

Хозяйка замерла. Рука её, уже протянутая к бумагам, остановилась на полпути. Она не поднимала головы, но Герда видела, как напряглись её плечи и дрогнули пальцы, лежащие на стопке отчётов. В кабинете стало тихо. Гул ламп за стеной превратился в крещендо, в оркестровую яму, играющую финальный аккорд.

Она оглядела мою позу, тот, как я развернула корпус, наклонила голову, чтобы обозначить: я не уйду, пока не получу ответа.

— Литвинов будет изгнан, — сказала хозяйка.

Голос её был всё так же сух, но в нём проскользнуло признание.

— Сегодня его выведут. Дальше — пусть сам решает, как жить. Здесь ему больше не место.

Она говорила это так, будто выносила приговор не Литвинову, а чему-то другому. Может быть, себе.  Без лишних вопросов, я развернулась и пошла к двери.

Ручка под пальцами оказалась ледяной — металл не прогревался даже в относительном тепле. Дверь закрылась с неслышным щелчком. Музыка кончилась. В пустоте коридора не было ни капли той жизни, что пульсировала на старой фотографии.

Герда шла медленно, вспоминая, как Литвинов шёл на неё с ножом. Как изящно, тяжёлый том вошёл в соприкосновение с чужим затылком.

Страх, адреналин, животный ужас, эти чувства застряли под рёбрами, когда нож находился в трёх сантиметрах от лица, — они свернулись в тугой, зудящий комок и теперь требовали выхода. Напряжение расползлось по телу, залило мышцы свинцом. Она сжала челюсти так, что начинают ныть зубы.

Если сейчас вернётся в отсек, сядет на кровать и будет делать вид, что всё в порядке, — взорвётся. Или разрыдается и не сможет остановиться.

Герда глубоко задышала. В голове, сквозь пульсирующую боль в висках, проступила мысль — ясная, как первый луч света после долгой ночи.

«Нужно сбросить напряжение, успокоиться.»

Кровь уже не сочилась так обильно, из длинного пореза. Но рука еще ныла, рана горела, пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался от запястья к локтю жгучей, тянущей болью. Кожа рассечена от середины предплечья почти до локтя. Края пореза неровные, алая жидкость всё ещё сочилась, но уже не так обильно.

Под гнетом дрожи, переставляя ноги, она заставила себя идти. В карманах, обнаружился небольшой сверток марли, который она спешно запихивала для подруги.

Встала у стены и развернула её. Пальцы плохо слушались — дрожали, соскальзывали, не могли ухватить край.  Она наложила ткань неровными, неумелыми слоями. Сначала слишком туго, так что рука онемела, пришлось ослабить. Потом слишком свободно — ткань сползла.

«Снова начинать заново…»

— Герда!

Она вздрогнула. Подняла голову.

Влас замаячил вдали, в метрах десяти по коридору. За его спиной Серёжа с включенным фонарем, что рябил в глазах, пока тот бежал. Марк, видимо, отпустил их раньше. Лицо Власа менялось на глазах. Сначала — радость. Такая светлая, открытая, заставляя девушку улыбнуться и незаметно отвести руку в сторону. Он спешно шагал к ней, уже собираясь спросить, как прошёл день, почему она здесь, а не в отсеке.

А потом он заметил сползший бинт, с торчащими концами на предплечье. Он взял её за руку и аккуратно завел вперед.

— Сережа, посвети — его тон стал серьезным.

 Он осветил тёмное пятно, проступившее сквозь ткань свитера. И её пальцы, перепачканные засохшей и свежей кровью, смешавшейся в бурую, неопрятную корку.

— Что это? — спросил он. Голос изменился стал намного ниже.

Герда замерла, чувствуя, как его взгляд впивается в её руку, оценивает размер раны.  Он взял её за запястье, осторожно, но так, что она не могла выдернуть руку.

— Разворачивай, — сказал он.

— Влас...

— Дай мне посмотреть— повторил он. Твёрже. И уже не отпуская её руки, посмотрел через плечо на Серёжу, что стоял рядом.

Как назло, фонарь погас, но Сережа быстро приладил его, ударив корпусом по стене. Жёлтый луч упал на её предплечье. Ощущая, как тяжелеют пальцы, она размотала бинт.

Ткань отлипла с влажным, противным звуком.

Влас сжал челюсть, а Сережа поморщился от металлического аромате. Порез был длинный и тонкий — от запястья к локтю. Кровь всё ещё сочилась, собиралась в капли на сгибе локтя, оставляя капли на полу. Кожа вокруг покраснела и возмущенно припухла.

— Ничем не хочешь поделиться? – Пальцы Власа завозились с бинтом, наматывая, правильно.

«Если расскажу, он его убьет, еще до изгнания»

— Неосторожность, — повторила она, не придумав ничего лучше.

Пальцы немного разжались. Из-за поворота спешные шаги. Марк вышел в коридор, в движениях чувствовалась та собранность, что появляется, когда дело сделано и осталось уладить формальности.

— Вы здесь, — он перевел взгляд с Власа на Герду и задержался на её перевязанной руке.

 — Хозяйка сказала собраться. Через пятнадцать минут у главного люка.

Серёжа, до этого молчавший, подал голос:

—Зачем?

— В общем…проводить Литвинова, — ответил Марк.

Серёжа переглянулся с Власом. В глазах у обоих было одно и то же: недоумение.

— Проводить? — переспросил Влас.

Марк вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Хозяйка сказала — все должны быть.

«Интересный урок для оставшихся. Так, на будущее.»

— А собственно, почему он уходит? — спросил Сережа.

Марк не ответил. Только посмотрел на Герду и стыдясь за своего товарища, отвёл глаза.

Влас коснулся ее плеча.

— Герда, — сказал он тихо. — Что происходит?

Серёжа тоже посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло понимание, что расползлось по лицу беспокойством, но он промолчал, позволив сказать ей. Герда прижимала перевязанную руку к груди. На лице бесстрастная маска, что она надевала, при неудобных вопросах.

— Так это он сделал? — произнёс Влас медленно.

От лжи стало неловко. Молчание потеряло смысл.

— Литвинов, — сказал она. — Проследил и попытался убить меня.

 Фонарик Сережи в руке дрогнул, луч метнулся по стене. На лице Власа проступил гнев со смесью ненависти.

—  Захар его отвлек. Я ударила, справочником по голове. Все обошлось.

— Он уходит сегодня, — дополнил Марк, нарушая тишину.

Влас перевёл взгляд.

— Этого мало, — возмутился Влас глухо.

— Не нам решать. — парировал Марк

Серёжа шагнул к Власу, свесил руку на его плече.

— Дружище, — сказал он тихо. — Не сейчас. Давай. Когда всё устаканится.

— Идём, — сказал Серёжа. — Надо проводить этого... — он запнулся, подбирая подходящее обзывательство, но не найдя, махнул рукой в сторону.

Коридоры тянулись бесконечной чередой. Влас шёл позади, почти вровень с Гердой, то и дело, желая что-то сказать. Но окружение не позволяло. Ему нужно было поговорить с ней, получить свою порцию внимания. Она намеренно не оборачивалась. Влас дважды, касался её локтя. Серёжа, как хороший друг, старался ничего не замечать и по крайней мере, делать вид. Он шел, отвернув голову к стене, то и дело разглядывая трещины в бетоне. Марк шёл впереди, задавая темп. Спина прямая, шаги мерные — он уже переключился в режим исполнения приказа, отключив всё, что не касалось дела. Главный люк находился на первом уровне. Они поднялись по широкой лестнице с рифлёными ступенями, миновали герметичную дверь с тяжелым маховиком, которая вела в техническую зону, и вышли в просторный тамбур.

Температура снижалась постепенно. Сырой, металлический запах смешивался с морозом, что пробивался снаружи через стальные створки люка. Лампы под потолком выхватили из полумрака широкую площадку перед выходом.

Хозяйка уже стояла у люка.

Она не обернулась на их шаги. Стояла спиной, рассматривая массивную металлическую створку, за которой начиналась тундра. Её серая куртка сливалась с бетоном. Рядом с ней, облокотясь о стену, расположился Лев.

Литвинов встал отдельно.

Его вывели заранее. Руки связаны за спиной грубой верёвкой, лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени. Герда зациклила внимание на багровом пятне, что брызнула из её раны и попала ему на рукав небольшими каплями.

Захара почему-то не было. Ни в тамбуре, ни у лестницы. Ребята встали полукругом. Между ними и Литвиновым образовалось расстояние, которое никто не решался пересечь.

Хозяйка повернулась и устало обвела взглядом всех.

— Литвинов. Ты нарушил правила базы. Обманул всех. Подставил новеньких и едва не совершил убийство. И главное, разбил ценный прибор, и этим уменьшил наши шансы на спасение человечества.

Она говорила коротко, рубя фразы, как мясник рубит кости. В её словах не было презрения — сплошная констатация.

— Поэтому изгоняешься, без права на помилование. Последние слова, пожелания?

Позор жег его щёки красными пятнами, пробивался сквозь серую кожу. Он стоял перед всеми — связанный, униженный, выставленный напоказ, как провинившийся пёс. 

В глазах мелькнула ненависть. Он дёрнулся, будто хотел шагнуть к ней и закончить начатое, но верёвка натянулась, и он замер.

— Вы все здесь сдохнете, — сказал он, и голос его звучал хрипло, надорванно. — Слышите? Все. Эта база — гроб. Вы заживо похоронили себя.

Влас шагнул вперед, намереваясь ударить того по лицу. Он перевел взгляд на его связанные руки, вспоминая бордовое пятно на рукаве своей возлюбленной— внутри ненависть рвалась наружу, требуя возмездия.

Марк и Сережа вовремя перехватили его за плечо, но Влас дёрнулся, попытавшись продвинуться дальше. Тогда Марк крепче схватил его за грудки, разворачивая к себе.

— Влас, стой, — сказал он, глядя ему в глаза. Голос его был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Он её порезал. Мог убить! И мы его отпустим?

— Я говорю — не надо, — Марк сжимал его одежду, не отпуская. — Он не протянет и трёх дней.

Влас не слышал. Смотрел на Литвинова, на его связанные руки, бурое пятно на моем рукаве слепило его разум. А в голове, он отчетливо видел, и будто чувствовал её страх.

— Влас, — голос Герды прозвучал тихо, но он услышал.

— Не надо.

Он не понял ее спокойствия, но замолчал, позволяя высказаться.

— Ты хочешь, чтобы он умер здесь?

Герда опустила руку. Почти незаметно завернула рукав внутрь, пряча пятна в складках ткани.

Влас перевёл взгляд на свои сжатые в кулаки. Пальцы, готовые рвать плоть разжались. Он подумал о себе, со стороны. В глазах постепенно гасло бешеное пламя, что секунду назад точно сожгло бы всё вокруг. Марк почувствовал, как напряжение уходит, и отпустил его одежду.

Хозяйке наскучила перепалка и она перевела взгляд на Литвинова, расценивая его как вещь, что отслужила своё и теперь оправляется на свалку.

— Открыть люк.

Лев шагнул к массивной створке. Крутанул запорный механизм, и металлический лязг прокатился по тамбуру, ударил в стены и вернулся эхом. Потом нажал рычаг, и створка медленно, со скрежетом, пошла в сторону. Обжигающий мороз ворвался внутрь. Он ударил в лица, заставил зажмуриться, облепил ресницы инеем. За люком непроглядная тьма, смотрела в ответ и ждала свою добычу. Ветер закружил осколки снега в проеме. Они залетали внутрь и растворялись на бетонном полу.

Марк подтолкнул Литвинова в плечо. Тот пошатнулся, но устоял. Мужчина, не оборачиваясь, шагнул в темноту. Створка люка со скрежетом поползла обратно, закрываясь, отрезая свет, тепло, надежду на жизнь. Металл лязгнул, вставая на место. Замок щёлкнул, вставая на засов.

В тамбуре стало тихо. Вода капала в трубах, отбивая точный ритм.

Герда вернулась в седьмой отсек. Мира еще спала, свернувшись калачиком, лицом к стене и даже не подозревала о происходящем. Девушка присела на край своей койки, стянула ботинки и одежду. Полезла в шкаф — переодеться во что-то чистое. Однотипные белые кофты висели на плечиках, одинокий синий свитер аккуратно сложен в угли. Укутавшись в старое, пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане.  

Диктофон.

Она и забыла, что сунула его к себе, еще в тот раз на лестнице. Осторожно достала прибор и повертела в руках. Чёрный, потёртый, с едва заметными царапинами на корпусе. Видимо Лев редко расставался с ним.

Она нажала на кнопку воспроизведения наугад — и голос Льва, тихий, напряжённый, раздался из динамика.

«…база „Вектор“. Геотермальный генератор, запасы на пять лет.»

Пауза. Шорох ткани. Шипение и чужой голос с интонацией человека, что привык отдавать приказы.

« И что с того? Ты хочешь туда бежать? Бросить всё?»

«Я хочу знать, почему Аркадий замял дело. Должна быть другая причина. Почему не отправил вторую группу. Там были наши люди!»

«Успокойся. Их там больше нет. Забудь.»

Герда замерла. Пальцы, сжимавшие диктофон, побелели.

Следующая запись. Молодой юноша, срывающийся на фальцет голос, звучал едва слышно, обволакиваемый фоном многочисленных разговоров и завыванием ветра.

«Я слышал, инженеры говорили про какую-то базу на севере. Начальство, скоты, молчат. Ничего не подтверждают, но и не опровергают тоже.»

«Кто говорил?» — голос Льва.

«Да наши, из отдела снабжения. У них свои каналы. Говорят, Аркадий…пшш…шшш»

После минуты шипения, Герда выключила диктофон. Со злостью сжала его в руке. Нужно было послушать дальше, но батарея быстро села, и запись оборвалась.

От гнева, диктофон хотелось разбить о стену.

 «Говорят, Аркадий…» Что говорят? Что!?»

Разобравшись с механизмом, она перемотала почти до конца, туда, где запись улучшалась.

Снова голос Льва.

«Зачем вам всё это? Все эти вопросы про Аркадия, документы. Я все рассказал, ваш черед»

Пауза. Шорох. Потом голос хозяйки — низкий, неторопливый, как текучая смола.

«Ты когда-нибудь слышал о сети «Гарант», Лев?»

«Попадалась в архивах. Вроде, Вектор, тоже относится к этому.»

«Их строили для апокалипсиса. На случай, если цивилизация рухнет.»

Герда услышала шорок диктофона о ткань из-за того, что Лев поерзал на месте.

«— Я основала четыре базы, — продолжала хозяйка. — Радиан построен на обломках того, что осталось от бывшего города. Аркадий выдал мое за свое. Вектор — все что осталось.»

«И что вы хотите?»

«Как минимум убить.»

Запись снова оборвалась.

Герда выключила диктофон и сунула его обратно в карман. Легла на спину, уставившись в потолок.

«Какие у хозяйки счеты с ним? Если подумать…четыре базы вокруг полуразрушенного города, частично объясняет откуда он брал ресурс. Но как он получил доступ? Захват? У хозяйки с ним явно личные счеты.»

Мысли путались, отказывая складываться в картинку. Хозяйка, Аркадий, сеть «Гарант», четыре базы, ресурсы.

Она села, свесила ноги с кровати. Надо идти к ребятам, рассказать. Влас должен знать. Вместе разберемся.

Она уже надела ботинки, как в дверь знакомым ритмом постучали.

— Войдите, — бросила она, завязывая шнурки.

Дверь приоткрылась. Серёжа стоял один на пороге с книгой под мышкой и кувшином воды в руке.

— А где Влас? — спросила Герда, поднимаясь.

— В зале, — Серёжа кивнул куда-то в сторону коридора.

— Один? Он совсем не переживает?

— Выпустить пар надо. Я не пытался отговорить. Сама знаешь, упертый как мул, лучше не лезть.

Герда кивнула и вышла за дверь, сжимая в кармане устройство.

— Спасибо.

Герда побежала по ступеням вниз. Диктофон тяжелел в кармане с каждым пролетом. Она спустилась на нужный уровень и толкнула дверь спортивного зала.

Внутри горел тусклый жёлтый свет — только треть ламп под потолком работали, остальные молчали, покрытые пылью и паутиной. Зал был просторным, но заброшенным на вид, сюда редко заглядывали. Вдоль стен тянулись старые деревянные скамейки с облупившейся краской. На полу — потрескавшийся резиновый мат, кое-где заклеенный чёрной изолентой.

В дальнем углу, у стены, громоздились ржавые гантели — от крошечных «блинов» до тяжёлых, литых, с потёртыми ручками. Рядом — две скамьи для жима лёжа, обитые выцветшим дерматином, который местами порвался, обнажая грязный поролон. Чуть в стороне стоял турник, перекладина которого блестела от частого использования — единственный предмет в этом зале, что выглядел живым. В углу валялись мячи. Волейбольный — серый, с выцветшими полосами, почти сдувшийся. Два баскетбольных — один накачанный, но лысый, с ободранной кожей, другой сплюснутый, забытый под скамейкой. Кольца на противоположной стене были криво прикручены к щитам из толстой фанеры, сетки давно истлели, висели жалкими лохмотьями.

В конце зала, там, где света было чуть меньше, висела груша. Тяжёлая, чёрная, потрескавшаяся, обмотанная в нескольких местах синей изолентой. Она раскачивалась от ударов, и каждый удар отдавался глухим, тяжёлым звуком, который разносился по пустому залу и возвращался эхом.

Влас бил.

Без перчаток. Голыми кулаками. Груша вздрагивала, цепь звенела, — правой, левой, правой, — не сбавляя темпа. Лицо сосредоточенное, брови сведены к переносице. Верхняя одежда сброшена на скамейку, футболка прилипла к спине.

Парень не заметил, как она вошла.

Девушка постояла секунду, глядя на его спину, на напряжённые лопатки, на то, как он вкладывает в каждый удар всю злость, которую не смог выплеснуть.

— Влас, — позвала она.

Он не услышал.

Она подошла ближе, обошла грушу и встала так, чтобы он заметил. Он замер на секунду, и опустил руки, тяжело дыша.

— Да? — спросил он, вытирая лицо краем футболки.

—Разговор есть. —она ловко вынула диктофон.

Влас слушал, не перебивая. Сидел на скамейке, локти на коленях, голова опущена. Когда запись кончилась, он запустил пальцы в волосы, взъерошил их и с хрипотцой, выдохнул.

— Хозяйка, значит, — сказал он тихо. — Гарант, базы, Аркадий. Чёрт…снова этот Аркадий.

Он замолчал, обдумывая. Взгляд его упал на поврежденную руку, которой она держала диктофон.

— Мазь не наносила?

Он взял её запястье, рассматривая сползший бинт и покрасневшую кожу вокруг раны. Потом медленно поднёс её ладонь к своей горячей щеке и прижал. Ткань бинта ощущалась шершавой, а рука холодной. Он удовлетворенно закрыл глаза.

— И правда, как снежинка, приятно… — прошептал он про себя.

— Что?

— Почему ты такая? — опомнившись, сказал он серьезно. — Если я не прослежу, ты даже рану не обработаешь. Ходишь, терпишь. А я чувствую себя…

Он замолчал, не подобрав слов. Нежно держал её руку у своей щеки, словно это способно её залечить.

Герда молчала. Смотрела на его закрытые глаза, расслабленные плечи. Внутри продолжало что-то трещать, с каждым разом громче. Близость уже не пугала, как раньше.  

— Ты поэтому здесь? — спросила она, кивнув на грушу.

Влас открыл глаза и усмешливо посмотрел на неё. Понял, что она переводит тему, но не стал настаивать на продолжении. Отпустив руку, он провел ладонью по лицу, вытирая пот.

— Раньше тренировался, часто— Влас с грустью, оглядел зал. —Почти каждый день. А после… ну, ты знаешь. В Радиане негде. Дом маленький, вечно люди, шум. Да и питание… какое там питание. Скудное, нерегулярное. Не до тренировок было.

Он оглядел свои руки.

—Раньше покрепче был. — сказал со вздохом.

Влас посмотрел на неё, и не понял почему она так странно на него смотрела. Проследил за её взглядом и понял, что она разглядывает его волосы.

— Что? — спросил он, машинально проводя рукой по чёлке.

Она не ответила. Только уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке.

— Спереди хорошо постриг, — сказала она наконец. — Красиво так, шторкой. А сзади…

Она не договорила, но Влас уже сам провёл ладонью по затылку. Пальцы нащупали неровные пряди, торчащие в разные стороны.

— В доме Марии было два зеркала, — сказал он, опуская руку. — Маленькое, съемное на стене, ну ты помнишь. И большое, в коридоре. Я отзеркаливал — хоть видел, что делаю. А здесь… только одно большое. Не подойти, не развернуться.

Он усмехнулся чему—то своему.

—Всю массу растерял. Так еще и волосы теперь как попало торчат. Красавец, ничего не скажешь.

Герда хотела сказать что-то, но он не дал. Взял её за здоровую руку и потянул к выходу.

— Пойдём. Обработаем. Хватит откладывать.

Он повел её в свою комнату.

Влас усадил её на край своей койки, сам подошёл к тумбочке, достал импровизированную аптечку. Герда смотрела, как он перебирает содержимое — бинты, пластыри, пузырьки. Наконец нашёл антисептик и марлю.

— Дай руку, — приказал он, садясь рядом.

Она протянула, позволив ему осторожно размотать старый бинт и отбросить в мусорное ведро. Кожа вокруг раны покраснела, припухла, края пореза потемнели.

— Глубокая, — сказал он тихо, рассматривая. — Повезло, вены не задел.

Он открутил крышку, налил антисептик на сложенную марлю. Жидкость потекла по пальцам, больничный запах ударил в нос.

— Потерпи.

Герда поморщилась ещё до того, как он прикоснулся. Плечи напряглись, пальцы свободной руки вцепились в край койки.

— Не дёргайся, — сказал он тихо. — Сейчас.

Он взял её за запястье — крепко, но осторожно, — и приложил марлю к ране.

Девушка зашипела сквозь зубы, но не отстранилась. Только зажмурилась, чувствуя, как антисептик жжёт, проникает в порез, образуя белую пенку.

— Почти всё, — сказал Влас, и голос его был спокойным, ровным. — Дыши.

Она выдохнула — шумно, с облегчением. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни жалости, ни тревоги. Только твёрдое спокойное и уверенность.

— Ещё раз, — сказал он, беря новую марлю. — И всё.

Герда кивнула. Сжала зубы. Вторая обработка ощущалась не легче первой — антисептик снова защипал, разливаясь по ране горячей волной. Но она терпела, глядя куда—то в стену, чтобы не видеть, что он делает.

Когда он закончил, она выдохнула и попыталась улыбнуться.

— Знаешь, — сказала она, — мне теперь придётся оставлять руку в комнате, когда пойду в душ. А то щипать будет.

Влас посмотрел на неё. Уголки его губ дрогнули, и он тепло усмехнулся.

— Одной рукой мыться не удобно.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, и полез в аптечку за новой баночкой. Крышка открутилась с щелчком, по комнате поплыл травяной запах — густой, горьковатый, но не резкий, как от антисептика, а какой—то успокаивающий.

— Эту мазь Инга дала, сказала, хорошая. — пояснил Влас, зачерпывая пальцем белую густую массу.

Он наносил её медленно, почти невесомо, касаясь краёв раны кончиками пальцев. Герда не морщилась — мазь холодила кожу, убирая жжение.

Потом он начал бинтовать. Аккуратно, виток за витком, не слишком туго, но и не свободно. Влас закрепил бинт, поправил край, провёл пальцем по ткани — проверить, не сползёт ли.

— Око за око? Сначала, я тебя, теперь ты бинтуешь?

— Дурочка, у нас не соревнование с тобой. — шепнул он.

Под конец он засмотрелся на неё, взгляд его скользнул выше — туда, где у виска волосы были чуть короче, чем остальные. Тогда, на арене, когда её тащил Барс, успел вырвать клок на виске. Место зажило, но волосы ещё не успели сравняться с остальными — торчали короткими, непослушными прядями. Он протянул руку, коснулся кончиками пальцев того места. Легко, боясь сделать больно. Герда замерла. Она почувствовала его дыхание на коже. Но не отстранилась.

Влас наклонился и поцеловал её в то место, что помнило чужую жестокость. Поцелуй был невесомым, неощутимым, но она чувствовала его всем телом. Тепло разлилось от солнечного сплетения до кончиков пальцев. Парень отстранился, посмотрел ей в глаза и улыбнулся немного грустно.

— В мире всё должно быть так, — прошептал он, голос его стал почти неслышным. — За любой жестокостью стоит нежность. За болью — любовь. Иначе зачем всё это?

Он провёл пальцами по её виску, будто пытался стереть то, что осталось. Желая заменить плохие воспоминания своим.

Герда не знала, куда деть глаза. Щёки горели, в груди теснилось что-то колючее. Хотелось остаться, но ещё сильнее хотелось убежать. Спрятаться, перевести дыхание, убедить себя в неправильном выборе.

— Я… — начала она и осеклась.

Взгляд скользнул по комнате, наткнувшись на стены, на койку, тумбочку — и зацепился за столик. Там, рядом с небольшим помутневшим зеркалом, лежали ножницы. Обычные, не новые, с потёртыми кольцами для пальцев.

Она встала и подошла к столику. Влас поднял бровь, наблюдая, как она берёт ножницы, возвращается к нему, становясь сзади.

— Ты чего задумала? — поинтересовался он с осторожным любопытством.

—Постригу тебя, хочешь? —она щелкнула ножницами в воздухе.

Он хотел отвернуться, но девушка легонько нажала ему на плечо, заставив замереть.

— Не дёргайся, — повторила она его же словами.

Влас усмехнулся, но послушался.

— А ты умеешь?

— Стригла кота в детстве, — серьёзно ответила Герда. — Мне было семь, когда я наткнулась на журнал с кошками. Последний разворот был со сфинксом. Вот и решила, обязательно постричь своего. На улице жара стояла, а у него шесть длинная, густая.

Он тихо засмеялся — так мягко, что она почувствовала вибрацию спиной.

 —Если я справлялась с ним, с тобой и подавно.

— Лестное сравнение, — заметил он.

Ножницы щёлкнули, и первый клок тёмных волос упал на пол. Влас замер, прислушиваясь к себе, не больно ли. Но её пальцы невесомыми движениями, разбирали подравнивали и приглаживали непослушные пряди.

— Теперь я твой единственный шанс не выглядеть как одуванчик, — отрезала она, отступая на шаг и оценивая результат.

Он повернул голову, поймал её отражение в мутном зеркале на столе.

— А если мне нравится быть одуванчиком?

— Одуванчик — растение лекарственное. Корни заваривают, листья в салат режут, а соком раны лечат.

— И что с того? — не понял он.

— А то, — она отрезала неровную прядь, и волосы упали ему на ухо, — что ты будешь не просто одуванчиком. Если кто заболеет, я тебя в чай заварю.

Влас хохотнул, представив себя в заварнике.

— И на вкус я, значит, горький?

— Очень, — подтвердила она с серьёзным лицом. —Но полезный.

Она работала сосредоточенно, водя пальцами по его волосам, подхватывая пряди, подравнивая. Влас сидел, не шевелясь, ему нравилось чувствовать её прикосновения. Нежные пальцы в его волосах.

— Ну как? — спросила она через несколько минут, отстраняясь.

Он открыл глаза и повертел головой возле зеркала.

— Лучше, — признал он. — Но мастерства тебе не хватает.

Он обернулся, взял ножницы из её рук, положил на столик. Повернулся к ней и взял её лицо в ладони.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Правда.

Герда хотела отшутиться, сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё так, что внутренности переворачивались.

—Тогда я пойду— выдохнула она.

Он улыбнулся и невесомо поцеловал её в лоб, желая, чтобы она привыкла к этому.

Герда неловко отступила, поправила сползший с плеча рукав. И распрощавшись, пошла к себе. Влас не стал её удерживать.

Когда эйфория покинула тело, он вспомнил про кофту, что оставил на скамейке у груши, и направился обратно в зал. Прошёл мимо поворота, свернул и вдали различил фигуру Льва.

Силовик, казалось, никуда не спешил. В руках папка, его спутница, которую он теперь не выпускал.

— Лев, можно тебя на пару слов? — сказал Влас, в голосе прозвучала легкость, от которой удивился сам.

Лев, удивившись приподнял брови.

— Валяй

Они пошли по коридору. Влас нервно добавил темп и обогнал его на полшага.

— Я… — начал Влас и провёл рукой по волосам там, где Герда полчаса назад водила пальцами, подравнивая неровные пряди. — Я тогда наговорил разного. Ну, ты помнишь.

Лев не подгонял его, выслушивая.

— Извини, — сказал Влас, глядя прямо перед собой. — Глупо вышло.

Мужчина улыбнулся, без тени ожидаемой иронии.

Они прошли ещё несколько шагов. Коридор свернул, и лампы стали гореть ярче или, просто глаза привыкли к полумраку. Напряжение, что держало Власа последние дни, отступило, чтобы он мог задать следующий вопрос.

— Слушай, — сказал он, замедляя шаг. — Ответь честно.

Влас смотрел на стену, а точнее на пятно, которое кто-то замазал краской, но она облупилась, и пятно проступило вновь, будто его и не пытались скрыть.

— Она тебе, правда нравилась? — спросил Влас. —Не как… — он замолчал, удачно подбирая слово, — не как попутчица.

Шаг чуть замедлился.

— Да

Влас не ожидал честного признания:

— Ты даже не поборолся.

Лев остановился и серьезно посмотрел на него.

— А ты предлагаешь?

Влас помялся, сжав кулаки.

— Я мог бы попробовать, — продолжил Лев. Голос его стал тише. — Но зачем? Чтобы она мучилась? А ты страдал? Она уже давно, выбрала тебя. Просто сама еще не поняла. Спорить с её выбором нечестно по отношению к ней.

Он покачал головой.

— К тому же, я работал на Аркадия, знал его лично. Герда ненавидит Ядро и все что с ним связано. Даже если все закончится, я буду для неё, маячить красным напоминанием о системе. — он помолчал, и добавил тихо — С тобой дела обстоят по-другому. Ты выживал вместе с ней, разделил трапезы, быт, боль.

Влас хотел сказать, что Лев не виноват в том, кем работал. Что Герда не такая. Но оставил слова при себе. Лампы под потолком горели через одну, отчего тени ложились на стены полосами, как тигровая шкура.

Силовик вздохнул и пошел дальше, добавив напоследок:

— Если не будешь следить за ней, прослежу я.

— Я тебя понял.

Влас остался стоять, смотря в спину, что медленно таяла в полумраке коридора.

Глава 8 Дом

Пока на базе «Вектор» затихали отголоски изгнания, в Ядре, за сотни километров оттуда, Аркадий разбирался с безуспешными рапортами от патрульных.

Семнадцать суток с побега. Достаточно времени, чтобы тела беглецов превратились в ледяные статуи. Ветер разнёс бы их по тундре, замел снегом и укрыл под толщей сугробов. И любой след или намёк на их существование — исчез.

Но мысли не давали покоя.

Аркадий потянулся к папке на столе, которую Костров принёс ещё в первый день. Рапорты, сводки, показания. Он перечитал их несколько раз. Бумага истёрлась на сгибах. Преступники скрылись в направлении северной промзоны.

Север.

Он развернул карту города. Радиан, промзона, за ней — тундра. И дальше — ничего. Ни дорог, ни посёлков, ни ориентиров. Патрули прочёсывали северный сектор дважды, но снег замел следы. Аркадий вернулся к столу, сел в трансе, уставившись в одну точку. В голове всплыло лицо силовика — тот день в кабинете, бумаги, что он положил на стол. Аркадий тогда даже не открыл их. Слишком много было других проблем.

«База „Вектор“».

Он полез в ящик, достал ту самую папку. Медленно пролистал, вчитываясь в технические характеристики, схемы, отчёты.

Геотермальный генератор. Запасы на пять лет.

«Ты полна сюрпризов.»

Аркадий отложил папку, открыл второй ящик, достал список беглецов. Влас Коренев. Серёжа Трофимов. Мирослава Ветрова. Лев Соколов. Герда.

Он снова произнес последнее имя в списке. Девушка без прошлого. Приехала за месяц до удара. Распределена на Периферию. В дом номер семнадцать.

«Дом номер семнадцать.»

Аркадий замер. Пальцы, державшие лист, опустились. Он перечитал ещё раз, будто надеялся, что ошибся. В доме номер семнадцать жила его сестра. Там же, после изгнания, поселился отец. Он медленно отложил список и откинулся в кресле, прикрывая глаза. Память услужливо подсунула картинку родного дома.

«Если эти пятеро добрались и теперь там, вместе с ней…»

Мысль была липкой, противной. Он не хотел её додумывать. Но она лезла сама, как червь сквозь гнилое яблоко.

Он нажал кнопку вызова. Костров вошёл почти сразу, будто ждал у двери.

— Подготовь машину, — сказал Аркадий. — Я еду на Периферию. В дом номер семнадцать.

Костров замялся, в его памяти начало что-то всплывать. Наконец, вспомнив откуда он услышал этот номер, добавил:

— Как раз, хозяйка дома, приходила в комендатуру. Спрашивала о пропавших. Ей сообщили, что ведётся расследование.

— Мария, — повторил Аркадий. Сестра. Он не видел её с того дня, когда отправил отца на Периферию.

— Она спрашивала только о них? — спросил он. — Или ещё о ком?

— Только о них.

Аркадий представил, как беглецы сидят с ней в холодной комнате, говорят о том, что ближе к северу существует база, где можно начать всё заново. Что есть жизнь, вне его власти.

— Едем сейчас, — скомандовал он.

Костров кивнул и вышел. Аркадий встал, подошёл к зеркалу, висевшему у двери. В отражении появился человек в дорогом костюме, с гладко выбритым лицом, с серебряными запонками на манжетах. Человек, что построил город, наладил распределение, спас сотни жизней. И сын, чей отец умер на Периферии, чья сестра не разговаривает с ним уже много месяцев.

Он поправил запонки, одёрнул рукава и вышел.

Коридоры Ядра были пусты. Лампы горели ровно, мерно, как всегда. Охрана на постах козыряла, провожая взглядами. Аркадий не смотрел на них. Он шёл не оглядываясь.

Машина ждала у входа. Костров привычно открыл дверь. Аркадий скользнул на заднее сиденье, и машина тронулась, ныряя в серую мглу.

Периферия встретила его запахом дыма. Люди в рваных куртках, что шарахались в стороны, увидев машину. Аркадий смотрел на них через тонированное стекло и не чувствовал ничего.

Машина остановилась. Костров открыл дверь, придержав ее.

Дом номер семнадцать был таким же, как все: серый, облезлый, с заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Аркадий стоял перед ним, мысленно прокручивая будущий монолог.

Дверь скрипнула, и холодный воздух потянулся внутрь, смешиваясь с запахом дыма и варёной капусты. Он шагнул через порог и остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. В доме было темно. Окна заколочены досками, и только одна керосиновая лампа на столе выхватывала из темноты жёлтые пятна: край столешницы, детские пальцы, сжимающие ложку, лицо женщины, что смотрела на него так, будто увидела призрака.

Мария отшатнулась от двери, прижав руки к длинной юбке. Она изменилась так, как меняются все на Периферии. В сестре появилось что-то, чего он не помнил. Жесткость с усталостью в лице.

— Здравствуй, Маша.

Она не ответила. Только с отвращением посмотрела на него. Дети за её спиной не подняли головы. Ника со страхом сжала ложку, оглядев незнакомое лицо, Ник уставился в миску, и только плечи его поднимались, когда он глубоко вдыхал. Аркадий заметил, что они едят жидкую кашу из перемолотых отрубей. Такая же была вчера и, наверное, будет завтра.

Он перевёл взгляд на сестру.

— Можно мне войти?

Мария молча отступила на шаг. Аркадий шагнул внутрь, и сразу почувствовал запах, что въелась в стены: сырость, старая ткань, дым, что уже не выветривался. Он сел на лавку у стола, не спрашивая разрешения. Костров остался у двери, сложив руки за спиной. Тень его упала на половицы, длинная и тонкая, подобно лезвию.

— Ты одна? — мягко начал Аркадий.

Мария не села. Стояла, прижавшись спиной к печи, и смотрела на него в ожидании удара.

— Ты не просто так пришёл, — сказала она. Голос был сухой, безжизненный. — Говори.

Аркадий помолчал, собираясь с мыслями. В темноте он разглядел её четче. Незнакомую женщину в засаленном фартуке, и руками, ужасно потрескавшимися от холодной воды.

Он перевёл взгляд на детей. Ника, с кашей на губах, подняла голову и снова уткнулась в тарелку, когда встретилась с ним взглядом.

— Посмотри на них, Маша, — сказал он тихо. — Они же совсем заморышами стали. Ты как мать... не можешь это не видеть.

Плечи женщины напряглись, пальцы в ненависти сжали край фартука.

— Но я здесь не за тем, — продолжал Аркадий, и голос его стал мягче, почти доверительным. — Я пришёл поговорить о твоих бывших жильцах.

Мария упрямо молчала, демонстративно отвернув от него лицо.

— Я знаю, что ты не причастна, — продолжил он. — Ты бы не бросила детей. Но ты что-то знала, да?

Она отвернулась к печи, загремела заслонкой, сделав вид, что что-то поправляет.

— Я ничего не знаю, — прозвучало глухо.

Аркадий смотрел на её спину. Сгорбленную, напряжённую. Лопатки, как крылья подбитой птицы, торчали из—под старой кофты.

— Маша, — позвал он. — Маша, посмотри на меня.

Она резко повернулась. В глазах её стояли слёзы бессилия. Он знал этот взгляд. Мать так же смотрела на отца временами.

— Я не спрашиваю, куда они пошли, — сказал Аркадий. — Этого ты, наверное, и сама не знаешь. — Мне интересно что они говорили тебе? Что ты видела?

Мария замерла.

— Я не...

— Маша, — перебил он, и голос его стал жёстче, — Я должен понять, что произошло.

Он кивнул на детей. Ника смотрела на мать широко открытыми глазами.

— Если они узнали что-то опасное, если они с кем-то связались... — он сделал паузу, давая словам осесть, — это может вернуться к тебе. К твоим же детям!

Мария дёрнулась, будто её обожгли.

— Уходи прочь из моего дома! Пока я не прогнала тебя! Для нас враг это ты— выдохнула она, и в голосе её послышалась такая надрывная ярость, что Аркадий почувствовал её физически.

— Маша, — сказал он, и голос его стал тише, мягче, — Я твой брат. Я всегда заботился о тебе, даже когда ты этого не замечала. Ты осталась с отцом — я принял это. Я предлагал тебе остаться в Ядре, и это предложение еще действует для тебя.

— А теперь я прошу тебя только об одном, — сказал он, протягивая руку. Ладонь открыта, пальцы чуть дрожат — жест, что он отрепетировал в голове, пока ехал сюда. — Скажи мне, что ты знаешь.

Мария смотрела на его руку так долго, что Аркадий почувствовал, как мышцы затекают.

— Они вернулись однажды избитые, — сказала она наконец. Голос её был пустым, будто она говорила во сне. — Едва стояли на ногах.

Аркадий слушал, не перебивая.

— Они шептались наверху, что-то искали в библиотеке. Я подумала, ребяческое.

Мария замолчала, прижав пальцы к губам.

— Потом умер отец.

Аркадий знал об этом, но слышать об этом от сестры ощущалось иначе.

—После похорон они стали ещё более замкнутыми. В один день, я проснулась — их нет.

Женщина замолчала. Слёзы стекали по её щекам, но она уже не вытирала их.

Аркадий сидел не двигаясь. В голове появлялись догадки.

— У них была карта? — спросил он.

Мария подняла на него глаза. В них— отчаяние и понимание того, что она наговорила лишнего.

— Не знаю, — прошептала она.

— Маша.

— Не знаю! — Она отшатнулась, прижалась спиной к печи. Дети опустились под стол, так что скатерть прикрыла их и прижались друг к другу. — Я не знаю, что у них было. И не хотела знать.

Мужчина медленно поднялся. Мария следила за каждым его движением, мысленно гадая, зачем ему эта информация.

— Они ушли, оставив тебя здесь. С детьми и с воспоминаниями о том, что они что-то придумали, но не сочли нужным поделиться с тобой.

— Они бросили тебя, Маша, — сказал он тихо. — Как и все. Отец, ушёл в нелепые легенды и не заметил, как ты выросла.  Эти четверо, искали свою судьбу, не подумав о твоей. И даже муж…

—  Замолкни… И не говори так, я не виню их. — выдохнула она, солгав самой себе.

Аркадий шагнул к ней, почти по—родственному. Остановился в двух шагах, чтобы она почувствовала его присутствие.

— А знаешь, что я сделал, когда узнал о побеге? — спросил он. — Я приказал найти их. Не потому, что они украли машину или нарушили порядок. Я думал о тебе.

Она подняла глаза, полные недоверия.

— И гадал, что будет с родной сестренкой, когда кто-то решит, что она помогла предателям? Когда патрули придут в этот дом и увидят, что четверо из жильцов исчезли. Соседи начнут шептаться, что хозяйка покрывала беглецов.

Мария побледнела. Аркадий видел, как страх проступает сквозь усталость. Она инстинктивно отступила на шаг, прикрывая детей.

— Я приказал замять дело, — сказал он. — Угнанный вездеход списали как вышедший из строя. Рапорты переписали. Никто не придёт в этот дом с обыском. Никто не будет ничего спрашивать.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Но это временно, Маша. Если они вернутся, если их найдут или кто-то вспомнит, что они жили здесь, вопросы начнутся снова. И тогда я не смогу тебя защитить.

— Поэтому я предлагаю тебе вот что, — сказал Аркадий. Голос его стал мягче, почти невесомым. — Переезжай в Ядро.

Мария замерла. Дети уставились на мать, не понимая, что происходит.

— Там тепло, — продолжал он. —  Дети начнут учиться. Им не придётся спать вповалку.

Каждое слово манило.

— А взамен? —  осторожно спросила. — Что ты хочешь взамен?

Аркадий посмотрел на неё. На её руки, сжатые в кулаки. На детей, что жались к её ногам. На эту комнату, где они выживали, медленно умирая от холода и голода.

— Ничего, — сказал он. — Ты моя сестра. Я хочу, чтобы ты жила. По—человечески.

Она захотела поверить ему и этого достаточно.

— Подумай, — сказал он, направляясь к двери. — Я пришлю машину завтра утром.

Он неторопливо двинулся к двери. Женщина стояла у стола, прижимая к себе детей.

Дверь захлопнулась. Холод обнял его, и Аркадий шагнул в темноту, оставляя за спиной дом из прошлого. Машина тронулась. Нищета осталась позади. В зеркале заднего вида мелькнул дом Марии, заставляя его поспешно отвернуться.

Глава 9 Король крести

Герда вышла в коридор и сразу наткнулась на Ингу. Та тащила за собой тяжёлую, сбитую перину — старую, в выцветших наволочках, что превратились из зеленых в грязно—серые. Инга на ходу поправляла перину, закидывая повыше, но она все равно волочилась по полу, собирая пыль. Она тащила её к общему залу, туда, где уже слышались голоса.

— Помочь? — спросила Герда, подходя ближе.

Инга выдохнула, снова перехватила перину поудобнее, мотнула головой.

— Сама справлюсь. Ты иди, помоги покрывала расстелить и свечи зажечь. Хозяйка сказала, чтобы всё было готово к вечеру.

— Готово, к чему? — спросила Герда, перехватывая всё же угол перины.

Инга посмотрела на неё с лёгким удивлением, словно забыла, что Герда здесь новенькая.

— День воспоминаний, — сказала она. — Раз в год. Мы садимся в круг, зажигаем свечи и вспоминаем, ради чего стараемся. Делимся прошлым. Кто-то про семью рассказывает, про дом, некоторые про то, что хотят увидеть или попробовать, если все образуется.

— И что, помогает? — спросила Герда, сворачивая за угол.

Инга пожала плечами.

— Помогает не забыть, зачем мы всё это делаем.

К вечеру база преобразилась.

Герда и Мира стояли на кухне. Мира похудела сильнее после болезни, но уже твёрдо стояла на ногах, помешивала что-то в заварочном чайнике. Герда раскладывала на подносе кружки — глиняные, обожжённые, с потрескавшейся глазурью, но чистые, выскобленные до блеска.

— Ты много пропустила, — сказала Герда, ставя последнюю кружку.

— Рассказывай, — Мира отставила чайник, присела на край стола. — Я только обрывками из Серёжиных пересказов знаю. Он, когда волнуется, тараторит так, что половины не разобрать.

Герда усмехнулась, опёрлась о столешницу.

— Литвинов напал на меня в библиотеке. После чего был изгнан хозяйкой

Мира замерла.

— Захар пришёл, отвлёк. Я ударила его книгой.

— Господи, — выдохнула Мира, прижимая ладонь к губам. — Ты в порядке?

— Жива, — Герда кивнула на свою перевязанную руку. — Вот, только руку порезал. Влас обработал.

Мира перевела взгляд с бинта на лицо подруги.

— Влас? — повторила она с лёгкой, едва заметной усмешкой.

— Не начинай, — сказала Герда, но в голосе не было строгости.

— Кстати, что у вас с ним? Он вдруг стал счастливее обычного.

— Потом расскажу, — Герда взяла поднос. — Пошли. Чай стынет.

Они двинулись к общему залу.

Дверь была приоткрыта, и оттуда струился тёплый, дрожащий свет — десятки свечей, расставленных по полу, по подоконникам, по импровизированным столикам из ящиков. Воздух был густым от запаха воска и ещё чего—то — трав, что ли? — что добавляли в воду для увлажнения.

Вдоль стен и в центре зала лежали перины, покрывала, пледы — всё, что нашли в жилых отсеках и хранилищах. Пёстрые, выцветшие, с заплатками, но чистые, манящие улечься и не думать ни о чём. Кто-то притащил даже старые подушки — сплюснутые, с торчащими из дырок перьями, но от этого ещё более уютные.

Создавалось ощущение девичьей вечеринки из довоенных фильмов — когда подруги собирались вместе, укутывались в пледы, пили чай и болтали до утра. Только здесь вместо подруг были мужчины и женщины в застиранных свитерах.

Все расселись по кругу. На одной стороне — свои. Влас сидел, поджав одну ногу под себя, опираясь спиной на стену. Рядом с ним Серёжа — уже успевший стащить с кого-топодушку и пристроить её под бок. Лев — чуть поодаль, скрестив ноги, смотрел куда—то в пламя свечи. Марк рядом с ним, в старой фланелевой рубашке, расслабленный, почти домашний. Инга поджала под себя ноги, пристроившись с краю, рядом с Мирой и Гердой.

На другой стороне круга — инженеры. Седой, с глубокими морщинами на лице, сидел на двух подушках сразу, положив руки на колени. Нервный крутил в пальцах ложку — единственный предмет, который нашёл для успокоения. Молодой с зализанной назад причёской прижался к стене, вжав голову в плечи, будто всё ещё стеснялся своего присутствия. Пара с потухшими глазами — мужчина и женщина — сидели молча, тесно прижавшись друг к другу, будто боялись, что их разлучат, если они отодвинутся хоть на сантиметр.

Герда поставила поднос в центр круга, и все потянулись за кружками. Кто-то брал чай, кто-то просто грел ладони о горячую глину.

—Кто начнет? — поинтересовалась Инга тихо.

Тишина. Пламя свечей колыхалось от чьего—то дыхания. Инга откашлялась, поправила сползший с плеча вязаный кардиган.

— Ладно, тогда я — сказала она, пряча улыбку в кружку. — Это было на втором курсе. У нас была практика на заводе. И меня приставили к одному мастеру — дядьке с золотыми руками и таким же золотым словарным запасом. Он матерился через слово, но по делу.

 И вот он учит меня настраивать какой—то древний прибор, а я стою, записываю, киваю.

— Запомни, Инга, — говорил он, глядя на неё поверх очков, — если прибор не работает, не хуй соваться с умным видом и делать вид, что ты всё знаешь. Первым делом проверь, воткнули ли его вообще в розетку, а потом уже строй из себя гения.

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

— Восемьдесят процентов поломок — это чья—то тупость. А остальные двадцать — настоящая. И вот тогда, Инга, тебе пригодится всё, чему я тебя учил. Потому что чинить чужой говнокод — это не героизм, а работа.

Инга засмеялась, прикрывая рот ладонью.

— И что, так и делала? — спросил Серёжа.

— Ага — кивнула она. — Розетка и правда оказывалась виноватой в половине случаев. В остальных — проводка.

Все засмеялись.

— До сих пор храню ту тетрадку. Там ещё было: «Не бойся работать молотком, железо не плачет». И: «Сладкий чай на работе должен возмещать горькую работу».

— Гениальный мужик, — сказал Марк.

— Умер за полгода до удара, — добавила Инга тише. — Инфаркт на рабочем месте. Его так и не похоронили по—человечески — он один жил, все родственники отвернулись, наверно, из-за сложного характера.

— Может и повезло, что он не застал всё это. — добавила она чуть тише.

— А у меня про кота, — подал голос седой инженер — Рыжий был, наглый. Я его с улицы взял, замёрзшего, откормил. А он спасибо сказал — стал сосиски воровать. Я его ругаю: «Ты чего творишь, паршивец?» А он сидит на холодильнике, смотрит на меня сверху и жмурится. Ну что с него взять.

Он помолчал, усмехнулся.

— Но была у нас традиция. Я вечером садился на кухне, заваривал чай, ему накладывал вкусняшку в мягкой упаковке, и мы болтали. Я про начальника жаловался, а он сидел на стуле напротив, свесив лапу, и делал вид, что слушает. Иногда моргал. Один раз я ему говорю: «Слушай, Васька, ты бы хоть слово вставил». А он взял, забрался на стол и чихнул, прямо в мою кружку. Сижу, смотрю на него, а он довольный такой. Мол, чихал я на твои проблемы.

— Я представил себя на его месте, — сказал он тише. — Сижу такой, на холодильнике. Смотрю на своего двуногого, что жалуется на жизнь. И думаю: «Слушай, тебе бы мои проблемы, детей моих утопили, жену стерилизовали, меня самого кастрировали. А ты мне про начальника рассказываешь.»

Он замолчал. Кто-то всхлипнул от смеха, закрыв лицо руками.

— Жалко его стало, пришлось дать еще одну вкусняшку.

Свечи догорали.

Седой замолчал, и тишина повисла в воздухе — тёплая, что бывает после хорошей шутки, когда все ещё улыбаются, но слова уже не нужны.

Марк откашлялся, поставил кружку на пол и поджал ноги по-турецки.

— Ладно, теперь я, — сказал он, и в голосе его зазвучала та особенная нотка, которая бывает у людей, когда они собираются рассказать что-то смущающее.

— Это было лет за пять до всего. У нас с женой ещё детей не было, только мечтали. А мои друзья — пара, двое детей, мальчик и девочка, по пять лет — собрались в отпуск. Ну и попросили меня посидеть с ними. Говорят: «Марк, ты мужик надёжный, всего три дня, там дети спокойные как ангелы.».

— Ангелочки, как же. Пришёл в первый день, настроился на серьёзный лад. Думаю: дисциплина, никаких поблажек. Открываю дверь — а они на меня свои большие глазенки выпучили, стоял и лупят с округлыми щеками, как будто воды набрали. Так оно и оказалось. Я представился, они молчат. Минуту, две. Я уже испугался, думал — может, заболели? Девочка не выдержала, рассмеялась, и у неё изо рта на пол вода потекла. Брат смотрит на неё, и едва сдерживает смех, чтобы свою часть не расплескать. Но сдержанно глотает и произносит:

«Ха! я победил, дольше продержал!»

Тоже воды видимо. Вот тогда я и понял, что я попал в сумасшедший дом. Они показали мне как строить космические корабли из картона, где в качестве топлива засыпались конфеты. На третий день, — продолжал Марк, — девочка решила меня женить на соседке снизу, восьмидесятилетней старушке. Она так упорно старалась убедить меня, что та бабушка неземная красотка, что я почти поверил.

Инга прыснула в кружку. Серёжа захохотал в голос.

— И что ты сделал? — спросила Мира, вытирая глаза.

— Согласился, — вздохнул Марк. — Что мне оставалось? Она уже кольцо из фантика скрутила. Я надел, мы прошлись по этажу, она сказала «горько», и мы понарошку поцеловались — я в потолок, она в свою ладошку. Благо бабуля подыграла. Я до сих пор не понимаю, где девочка это увидела.

Все смеялись, закрывая лицо руками, плечи истерически тряслись.

— А жена что сказала? — спросила Инга.

— Посмеялась, — сказал Марк. —Мы тогда и правда думали, что скоро заведём своего. Назвали, наверное, как-нибудь просто.

Он замолчал, провёл пальцем по краю кружки.

— А теперь вряд ли уже получится. Пока в каньоне отсиживался — всё там, похоже, заморозил.

Он усмехнулся, но усмешка вышла без прежнего веселья. Лев положил руку ему на плечо, не говоря ни слова. Марк не отстранился, только чуть склонил голову, принимая.

Свечи догорали. Кто-то подвинул кружку к центру круга, и свет упал на её край, выхватив из темноты трещину глазури.  Герда смотрела на Марка, на его стриженый затылок, широкие плечи, что теперь показались не сильными, а уставшими. И подумала о том, сколько таких историй сидит сейчас в этом кругу. Невысказанных. Неоплаканных. Замёрзших в разрушенных городах.

Никто не нарушал тишину. Только свечи потрескивали, роняя слёзы воска.

Воск капал на перевёрнутые блюдца, застывая причудливыми наплывами — кто-то догадался подставить их, чтобы не залить покрывала. Чай в кружках давно выпит, на дне остались только тёмные разводы заварки и нерастворённый сахар.

Воздух в зале стал тяжёлым, пропитанным воском, травами и той особенной усталостью, что наступает после долгих мыслей. Перины сбились, подушки разъехались в разные стороны, покрывала сползли на пол — уют уже не был аккуратным, стал настоящим, чуть растрёпанным, как постель после долгой ночи разговоров.

Инженеры поднялись первыми. Седой — кряхтя, опираясь на руку молодого с зализанной причёской, — ушёл, бормоча что-то про завтрашнюю смену. Нервный, так и не выпустивший из пальцев ложку, двинулся за ними, то и дело оглядываясь, будто боялся, что без него скажут что-то важное. Пара с потухшими глазами выскользнула бесшумно, держась за руки, и дверь за ними закрылась мягко, без хлопка.

В зале остались свои. Серёжа развалился на двух подушках сразу, подложив одну под голову, другую под бок, и смотрел в потолок с видом человека, который только что объелся и теперь не может пошевелиться. Мира сидела рядом, прислонившись плечом к его плечу, и глаза у неё слипались, но она не уходила — держалась, потому что не хотела прерывать это чувство, когда все рядом и никому никуда не надо спешить.

Влас сидел, поджав одну ногу под себя, и крутил в пальцах остывшую кружку. Не пил — просто держал, будто это давало право оставаться здесь, не уходить обратно в комнату. Взгляд его был задумчивым, блуждал по стенам и мебели, но то и дело возвращался к Герде — коротко, почти незаметно, но она чувствовала эти касания даже не глядя.

Лев сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и казался почти спящим — глаза закрыты, дыхание ровное. Но когда Мира чихнула, он открыл их сразу, без сонной мути, и стало понятно, что он не спал, а наслаждался тишиной, впитывал её, как губка.

Инга сидела, обхватив колени руками, и смотрела на догорающие свечи. На её лице играли тени — то жёлтые, то красные, то почти чёрные, когда пламя клонилось к фитилю и умирало. Она не улыбалась, но и не грустила. Просто была здесь, сейчас, и этого было достаточно.

Герда сидела между Власом и Мирой, чувствуя тепло с обеих сторон, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё месяц назад она не знала этих людей. А теперь они сидят в одном кругу, пьют остывший чай, вспоминают, странные истории и никто никуда не спешит.

Инга вдруг потянулась к своей сумке, стоявшей у стены, пошарила внутри и достала потрёпанную колоду карт, в выцветшей коробке.

— А давайте погадаю, — сказала она, вертя колоду в руках. — Бабушка учила.

Мира оживилась, пододвинулась ближе, глаза загорелись.

—Можно я первая? — попросила она. — Инга, прошу, скажи, что меня ждет в будущем?

Инга усмехнулась, быстро перетасовала карты, вытянула три и разложила перед Мирой рубашкой вверх.

Инга перевернула первую карту. Червонный валет.

— Это твой суженый, — сказала она. — Светловолосый, или рыжий. Добрый, весёлый, любит поговорить. Не подарок, конечно, но с ним не соскучишься.

Мира покосилась на Серёжу. Тот сделал вид, что смотрит в потолок, но его выдавали покрасневшие уши.

Вторая карта. Червонная десятка.

— Любовь, — Инга кивнула. — Настоящая. Что греет и через двадцать лет. Повезло тебе.

Третья карта. Бубновый туз.

— Дом. Дети, яичница по утрам, шторы на окнах.

Мира радостно прижала ладони к щекам.

Инга заметила, как заинтересовался Лев и подсел ближе, не решаясь попросить.

— Можем и у тебя посмотреть, Лев. — сказала она, собирая карты и перетасовывая заново, на что он коротко кивнул. Она снова вытянула три.

Первая карта. Крестовый король.

— Власть и тяжелая ноша — сказала Инга тихо. —  Может станешь кем-то важным. Или уже стал, просто не догадываешься.

Лев молчал, глядя на карту.

Вторая карта. Пиковый туз.

— Удар, — Инга поджала губы. — Потеря, что тебя изменит или уже изменила. Карта тяжёлая.

Третья карта. Червовая дама.

— Кто-то, будет идти с тобой, не обязательно в качестве любовного интереса — сказала Инга, поднимая глаза. — Это также может означать взаимовыгодное сотрудничество.

Лев кивнул, не спрашивая больше. Отодвинулся на подушку и прикрыл глаза.

— А можешь мне? Только я не особо верю, просто послушать интересно— спросил Серёжа.

— Тогда нет, — отрезала Инга, пряча колоду в коробку. — Неверующим — только карты портить, а эти без того старые.

— А Власу?

Влас покачал головой, даже не открывая рта.

— Я пас, — сказал он. — Судьба сама разберётся.

Инга сунула колоду в сумку, откинулась на подушку. Свечи догорали, воск капал на блюдца, и в зале становилось всё темнее. Герда смотрела на Льва. Тот лежал с закрытыми глазами, и пламя свечи бросало тени на его лицо, делая его старше.

— Инга, у тебя есть таро? — спросила Герда, сама не ожидая от себя.

Инга улыбнулась, словно только хотела предложить. И достала из сумки более толстую стопку. Быстро перетасовала шуршащие, как сухие листья, карты.

— Загадай что-нибудь, — сказала она. — Не говори вслух.

Герда закрыла глаза. В голове крутилось одно: «Что со мной будет?».

Инга вытянула три карты, разложила рубашкой кверху. Перевернула первую.

— Башня, — сказала Инга, и голос её дрогнул. — Не карта даже — аркан.

Она подняла глаза, на Герду.

— Заточение. Темница. Не обязательно каменная — может метафорическая, у тебя внутри.

Герда молчала. Влас рядом напрягся, но ничего не сказал.

Вторая карта.

— Спасение, — Инга нахмурилась, разглядывая. —Ты что-то сделаешь, и это поменяет множество судеб. Ты не герой, Герда, но сыграешь роль там, где никто не ожидает.

Инга перевернула последнюю карту и замерла.

— Этого не может быть, — сказала она. — Я же её выкладывала.

— Что там? — спросил Серёжа, приподнимаясь на локтях.

— Смерть, — сказала Инга. — Карта смерти. Я не хотела, чтобы она лежала в колоде.

В зале стало совсем тихо. Слышно было, как потрескивает последняя свеча.

— Это не значит, что ты умрёшь, —быстро подбодрила Инга. — Карта смерти — это также может означать конец чего—то. Старой жизни, старых мыслей. Но выглядит всегда страшно.

Герда смотрела на три карты, разложенные на покрывале. Башня. Спасение. Смерть.

— Интересное будущее, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Будущее не высечено в камне, — ответила Инга, собирая карты. — Это просто дороги. Какие—то закроются, другие откроются.

Она сунула колоду в сумку, затянула шнурок. Свеча догорела последней, фитиль провалился в лужицу воска, пламя дрогнуло — и погасло.

В зале стало темно. Кто-то зевнул, зашуршали покрывала — мы устраивались спать прямо здесь, на перинах, расходиться по комнатам не хотелось.

Глава 10 Счеты

Свеча, стоявшая на тумбочке в изголовье кровати, доживала последние минуты своей недолгой жизни — той жизни, что у свечей измеряется скоростью, с какой воск превращается в лужицу, а фитиль — в чёрный завиток дыма, растворяющийся в воздухе, как ложное воспоминание. Красное покрывало сползло на пол и лежало языком гигантского зверя, что вывалился из пасти после сытного обеда. 

Комната когда-то была частью гостиничного номера для важных гостей, превратилась в личную спальню человека, построившего на руинах мира свою маленькую империю. В ней пахло так, как пахнет в местах, где тела встречаются для того, чтобы убить время. Сладковатая горечь умирающего воска смешивалась с запахом, что оставляют после себя чужие тела, когда они перестают принадлежать себе и на время становятся частью чужого сценария.

Девушка без имени, лежала на спине, и её поза напоминала позу пациента на хирургическом столе перед тем, как ему введут наркоз: беззащитность, отсутствие выбора и четкое понимание того, что всё, что будет дальше, уже не зависит от тебя. Её голова была повёрнута к стене, в этом сценарии лица не предполагались, как не предполагаются у мебели или посуды, которую моют после ужина и ставят сушиться на полку.

Аркадий, в отличие нагой спутницы, одет так, как позволял ему его собственный комфорт, — рубашка, расстёгнутая до середины груди, брюки, спущенные ровно настолько, чтобы не мешать процессу.  И обувь— чёрные кожаные туфли, начищенные до такого блеска, что в них можно было смотреться как в зеркало, он не снимал их, намеренно, чтобы не создавать ощущения полной беззащитности, которое он считал неуместным для человека своего положения. Это говорило о готовности в любой момент встать и уйти.

Он двигался без того особенного внимания к партнёрше, что превращает совокупление в диалог. Для него это, скорее монолог, произносимый в пустоту. Её роль в этом спектакле —роль декорации, что позволительно менять каждый вечер, потому что он зритель, он же режиссёр и единственный актёр, что быстро теряет интерес к тому, что видит в десятый раз.

Мужчина смотрел на пламя свечи — на то, как оно дрожит от сквозняка, как воск стекает по свече и застывает у основания неровными наплывами, напоминающими сталактиты в миниатюре, — и думал о том, что это пламя, пожалуй, живее девушки под ним. Оно ещё способно удивить: может вспыхнуть ярче, погаснуть, может зашипеть, если на него капнет воск. Девушка же не могла ничего. Она лежала и ждала, когда он закончит.

В момент, когда его тело уже приближалось к кульминации, в дверь постучали.

Стук был настойчивым, агрессивным барабаном, что означает: вопрос не терпит отлагательств.

Аркадий замер. Не отдёрнулся, не отстранился — просто перестал двигаться, застыл на полпути.

— Аркадий Ерофеевич, — голос за дверью принадлежал Киселёву, начальнику службы безопасности Ядра, человеку, которого Аркадий ценил за преданность и за то, что тот никогда не беспокоил по пустякам. — Срочное дело. То, что вас заинтересует.

Девушка под ним не шевелилась. Даже дыхание задержала, надеялась, что если она станет совсем незаметной, то происходящее перестанет её касаться.

Аркадий не спешил.

Он выдохнул и отстранился, застегивая брюки.

Киселёв стоял на пороге — коренастый, с коротко стриженными волосами и лицом, которое никогда не выражало эмоций.

— Говори

Киселёв, делал вид, что не замечает обнаженной девушки в глубине комнаты, и его расстегнутой рубашки, частично обнажающую грудь. Секретарь обладал полезным качеством не видеть того, что не должно быть увидено. Это одна из причин, по которой Аркадий держал Киселёва на его посту дольше остальных.

— На КПП Ядра только что прибыл угнанный вездеход, — сказал Киселёв, глядя куда—то в район левого уха Аркадия. — тот самый ТРЭКОЛ, что числится в розыске с момента побега группы. Машина в плачевном состоянии, но на ходу.

Аркадий молчал, что было приглашением продолжать.

— При задержании водителя наши люди опознали в нём того самого добровольца, из группы Марка. Он числился пропавшим без вести. Мы его полностью проверили. Вещей при нём нет. Выглядит плохо — обморожения, истощение, но в сознании и ориентируется в пространстве, может ответить на вопросы.

— Что он говорит?

— Требует личной встречи с вами, — ответил Киселёв. — Утверждает, что обладает информацией о базе «Вектор». О том, кто ею управляет и что там сейчас происходит. Говорит, что расскажет всё только вам.

В неподвижной позе Аркадия считывалось часть от той самой свечи. Внешне спокойной, но внутри ещё хранящей жар, способный обжечь, если приблизиться.

— Где он сейчас? — спросил он.

— В кабинете для допросов, под охраной. Ждёт вашего решения.

Аркадий кивнул.

— Через полчаса, буду готов его принять. Приведите его в порядок. Насколько это возможно.

Киселёв кивнул в ответ, развернулся и ритмичными шагами, скрылся в коридоре. —

За спиной зашуршала простыня, застучали пуговицы, заскрипели пружины матраса, принявшего на себя чей—то вес, а потом освободившегося от него. Девушка, без лишних вопросов, скрылась через черных ход.

Он подошёл к столу, налил коньяк в стакан, выпил залпом, не закусывая. Поставил стакан на стол и поправил воротник рубашки.

Утро на базе это то время суток, когда запахи особенно откровенны. Не то чтобы в другие часы они прятались — просто утром, после сна, обоняние обостряется, и то, что днём кажется едва уловимым, в шесть утра резко бьёт в ноздри. Здесь, в бункере, где воздух гоняли по трубам старые вентиляторы, гудевшие, словно умирающие киты. Утренний букет складывался из нескольких компонентов: влажного бетона, дешёвого мыла; и заварки, использованной уже не раз, отчего вода становилась не чаем, а просто тёплой, горьковатой жидкостью, напоминающей о том, что в прошлой жизни, напитки пахли иначе.

Перины сняты, свёрнуты в тугие рулоны и убраны в кладовку до следующего года. Покрывала, сбившиеся за ночь в бесформенные комки, ребята встряхнули и сложили стопкой у стены, и теперь общий зал выглядел так, как и полагается. Свечи — те, что не догорели до конца, — давно потушены, фитили поправлены, а остатки воска соскоблены с блюдец. Воск можно переплавить, залить в новые формы, использовать снова и снова, пока он не превратится в серую, рассыпающуюся ни на что не годную массу.

Герда стояла у раковины в кухне, погрузив руки в теплую воду. Рядом с ней, пристроившись на низкой табуретке, Мира вытирала чашки — не те, глиняные, с потрескавшейся глазурью, они служили для особых случаев, а другие, металлические.

Мира взяла очередную кружку, провела по ней тряпкой, повертела в руках, проверяя на наличие разводов. Положила на стопку, взяла следующую. Краем глаза уперлась куда—то в стену, где висела старая, выцветшая фотография —незнакомцы на фоне леса, улыбающиеся, счастливые, с корзинами разных видов грибов.

— Скучаю по Марии, — сказала она тихо. — И по близнецам.

Герда продолжала тереть чашку губкой, но движения её стали медленнее, вода стала гуще.

Мира отложила тряпку. Посмотрела на Герду долгим, тяжёлым взглядом.

— Зачем мы вообще здесь? — спросила она. Голос её дрогнул. — Правда. Зачем? Мы что, думали, найдём тут рай? Что нас здесь встретят с распростёртыми объятиями и скажут: «О, вы пришли! Мы как раз искали, кому отдать тепло и еду»? Мы пришли сюда, потому что Лев сказал. И что дальше? А они там… — её голос сорвался. — Они там одни.

Она замолчала, сжала губы, но её слёзы уже текли по щекам.

— Что, если их дом все же сожгут? — сказала она. — Что, если Аркадий узнает, что мы жили у Марии, и решит наказать её? — она не договорила, закрыла лицо руками, плечи затряслись.

Утешительные слова не приходили. Застревали в зеве, комками, и Герда понимала: то, что она скажет, будет полуправдой, что хуже лжи, потому что даёт ложную надежду.

«И правда. Мы были уверены, что Аркадий их не тронет. Зачем ему убивать свою сестру? Она не угроза, не бунтовщица, не конкурент. Какая польза? Какая угроза?»

«У нас осталась только тупая надежда на то, что наша помощь инженерам поможет им восстановить мир. Аэростаты взлетят, катализаторы сработают, пепел осядет, и солнце выйдет. вновь. И тогда… что тогда?»

Герда поморщилась — будто откусила кислое. Ей не нравилось доверять кому-то такие глобальные вещи, как будущее мира. Не потому, что она не верила в инженеров. Вера в них оставляла её саму на обочине. Её собственная роль во всём этом была ничтожна. И она это чувствовала каждый раз, когда все на базе, были заняты важным, общим делом.

«Почему теперь все кажется ложным...»

«В Радиане одна мечта, хотя-бы раз в неделю наедаться так, чтобы желудок не сводило. А тут, все кажется бессмысленным.»

Она отвернулась от Миры, чтобы скрыть кривую улыбку.

«Есть даже горячая вода, можно не волноваться, что пальцы отвалятся. Только зачем мы здесь? Я пользуюсь всеми удобствами, пока другие сгорают и умирают.»

«Нет…не думай так. Откуда эта тоска?»

Герда хотела ответить подруге, но в дверях появился Сережа. Он вошёл на кухню, тень упала на стопку чистых чашек.

— Хозяйка собирает, — сказал он. — Через полчаса в общем зале. Вы как?

Мира подняла голову, вытерла щёки тыльной стороной ладони.

— Что случилось?

— Да без понятия, — сказал он наконец. — Мне вообще Марк, передал. — Однозначно, не пустяк.

 Мира напряглась и заметив это парень положил руку ей на плечо, добавив:

— Ну ты чего? может она просто хочет сказать, что-то типа: «Товарищи, у нас кончилась соль, теперь мы будем есть пресную кашу»

«Один черт знает, что у нее на уме.»

Протерев, последние столовые приборы мы шагнули за Сережей.

Герда вошла в зал.

Инженеры уже сидели. Седой — на своей подушке, что притащил из мастерской, положив её так, чтобы спина не касалась холодной стены. Нервный крутил в пальцах гайку, и металл сверкал в свете ламп — отполированный до зеркального блеска за месяцы бесконечного верчения. Молодой с зализанной причёской сидел на полу по-турецки и смотрел в одну точку на противоположной стене, будто надеялся, что если не будет ни на кого смотреть, то и на него никто не посмотрит. Женщина положила голову своему мужу на плечо — не ласково, скорее устало, когда сил уже нет держать её прямо.

Марк стоял у стены, скрестив руки на груди. Серёжа сидел на полу, вытянув ноги, и Мира пристроилась рядом, положив ладонь на его колено, чтобы чувствовать, его присутствие.

Влас вошёл следом за Гердой. Обвёл взглядом зал, проверил, кто где, кто с кем. И опустился на пол рядом с ней, оставив между ними расстояние в ладонь.

Герда положила руки на колени. Перевязанное предплечье продолжало ныть.

Хозяйка вошла сбоку, из коридора, ведущего в её кабинет. Скрестила руки на груди и попыталась за уверенной позой скрыть усталость.

— У нас крупная проблема. — начала она.

Аркадий шагнул в допросную не сразу.

Сначала остановился у двери, положив руку на ручку, и собравшись с мыслями, толкнул.

Литвинов свободно расположился на стуле. Он прекрасно понимал, что дверь закрыта, охрана снаружи, и любое резкое движение будет стоить дороже, чем он готов заплатить. Руки на коленях, пальцы сцеплены. Мужчина постарался выпрямиться, но изнурительный маршрут, еще сказывался на нем.

Аркадий сел напротив и откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Посмотрел на Литвинова сверху вниз, хотя сидели они на одном уровне.

— Рассказывай.

— У вас проблемы, Аркадий Ерофеевич.

— Я надеюсь, исправимая? — вмешался Влас, чтобы сбавить нагнетание.

Хозяйка кивнула седому инженеру. Тот, будто контуженный, смотря прямо перед собой, начал объяснять.

— Зависит от того, кого мы пошлём и что они найдут. Нам нужен чистый алюминий. Без него катализаторы не сработают. Материалы могут быть на других базах сети «Гарант». Тех, до которых, отсюда никто не добирался последние два года.

— Значит стопроцентной гарантии, на то, что они там, нет? — громко проговорил Сережа.

Нервный закрутил гайку так быстро, что она выскользнула из пальцев и со звоном покатилась по полу.

— Я гарантирую, — ядовито продолжил Литвинов. — Речь идёт об огромных аэростатах. Только подумайте, что будет дальше?

Он подался вперёд, положив локти на колени, и его лицо, обветренное, с потрескавшимися губами, оказалось в нескольких сантиметрах от лица Аркадия. Слишком близко для человека его положения.

— Они поднимут катализаторы в стратосферу, — безумно продолжил Литвинов, не отводя глаз. — Пепел начнёт оседать. Солнце — пробиваться. Люди увидят небо. И тогда, Аркадий Ерофеевич, новая вера, изживет себя, а изобилие, разрушит систему.

Аркадий не отодвинулся. Смотрел на Литвинова, не отворачиваясь. Пальцы, лежащие на подлокотнике, заметно сжались.

—Ваша, легитимность исчезнет за одну ночь. Даже в помутненных сознаниях людей с Периферии родится идея, что можно жить не в аду, а восстанавливать мир. И на этой надежде они проживут без еды еще лет пятьдесят. О…ха-хах… Аркадий, вы даже не представляете, на что способен человек, в чьей душе ещё теплится надежда.

Аркадий серьезно напрягся.

Плечи его чуть приподнялись и застыли в той, что бывает у человека, который приготовился к удару и теперь ждёт, откуда он придёт. Шея напряглась. Даже дыхание изменилось: стало глубже, реже, будто он экономил воздух на случай, если его перекроют.

Киселёв, стоявший у двери, заметил это раньше, чем Литвинов закончил фразу. Он сделал шаг вперёд —его рука уже потянулась к плечу Литвинова, чтобы отстранить, осадить, напомнить, кто здесь правит.

Но Аркадий, не поворачивая головы, поднял ладонь. Она замерла в воздухе на секунду, пальцы чуть разведены, и в этом жесте считывался такой же по важности приказ, как и в любом слове, сказанном вслух: «Не лезь. Я сам».

Киселёв отступил на шаг, слившись с тенью дверей.

— Что ты хочешь? — сказал он наконец.

— У меня личный интерес. Однако, вы можете кое-что сделать. Небольшая услуга, так сказать, место под солнцем.

— Ты все еще помнишь о слове «гарантия» в нашем мире? — бросила хозяйка, и не дождавшись ответа, продолжила.

Она развернула разрисованную карту.

На пожелтевшей бумаге с обтрепанными краями, поверх типографских линий, пестрились красные кружки, синие стрелки, чёрные кресты там, где дороги обрывались или уходили под воду.

— Мы отправляем группу, — сказала хозяйка, водя пальцем по карте. — На одной из баз должен быть алюминий. На какой —неизвестно. Но проверить нужно всё.

Она подняла голову, обвела взглядом зал.

— Пора отрабатывать. Марк, Лев, Захар, Влас, Серёжа, Мира и Герда. Машина достаточно вместительная.

Марк кивнул, будто и не сомневался, что его включат в список. Лев молчал, смотрел на карту, анализируя маршрут. Захар, сидевший в углу, напрягся, когда услышал своё имя, и перевёл взгляд на хозяйку, но спорить не стал — только сжал пальцы в кулак и тут же разжал.

— Маршрут такой, — продолжала хозяйка, водя пальцем по красным кружкам. — Первая база — «Север-6», в ста километрах отсюда. Вторая — «Гео-2», на старых соляных шахтах. Третья — «Периметр-3», военная, там должно быть больше всего запасов. Четвёртая — «Вектор-7», наша, оттуда мы уже всё вывезли, но вдруг что-то осталось.

Она выпрямилась, сложила руки на груди.

— Всё, что найдёте — грузите. Алюминий, инструменты, медикаменты, еду. Если найдёте что-то, что можно привезти — везите. Времени у вас — неделя.

— Но это позже, — Литвинов подался вперёд, и в его голосе появилась настойчивость, что граничила с отчаянием, но умело маскировалась под уверенность. — Я настоятельно рекомендую действовать немедленно, Аркадий Ерофеевич.

Аркадий слушал, не перебивая и мысленно взвешивал риск.

Потом повернулся к Литвинову и протянул руку.

Ладонь открыта, пальцы чуть разведены — жест, что в другом контексте можно было бы назвать дружеским, но здесь, означал: «Ты мне пока нужен. Посмотрим, что будет дальше».

Литвинов настороженно протянул свою.

— Прошу, — сказал Аркадий, кивнув на дверь. — Располагайтесь. Ужин через час. Я распоряжусь, чтобы вас проводили.

Аркадий, дождался уединения.

— Киселёв

Киселёв материализовался из воздуха по первому зову.

— Слушаю.

— Собери военную группу. Восемь человек. В качестве офицера, назначь Белова. Боеприпасы — двойная норма. Два вездехода. Выезд, как подготовитесь, лучше в ближайшие три дня.

Киселёв кивнул, развернулся, но Аркадий остановил его жестом.

— Литвинова, возьмете с собой. Если соврет, знаете, что сделать.

Киселёв снова механически кивнул.

               — Будет исполнено. — кротко ответил Марк, без возражений.

Продолжение следует в Пустошь 3...