В оковах любви

Максим

В моем кабинете пахло дорогим деревом и бумагой. Я сидел, откинувшись в кресле, и водил пальцем по столу.

Передо мной лежали цифры. Поставки за последний квартал. Пустой звук. Деньги — это просто бумага, когда внутри тебя зияет дыра размером с целую вселенную. Я пытался сосредоточиться на графиках, но видел только ее глаза. Алиса. Ее смех, разлетающийся по спальне солнечными зайчиками. Ее пальцы, сжимающие мою рубашку по утрам, когда она не хотела, чтобы я уходил.

Я взял ручку, чтобы поставить подпись, когда телефон на столе завибрировал, заставив чашку с остывшим кофе жалобно звякнуть. Номер охраны. Внутри что-то кольнуло. Не предчувствие — нет, я давно убил в себе эту роскошь. Это был инстинкт.

— Слушаю, — голос сухой, стальной.

— Максим Сергеевич... — Голос начальника охраны дрожал. Срывался. Я никогда не слышал, чтобы этот мужик, прошедший Чечню, дрожал. — Они взяли ее. Алису. Мы... мы не уберегли. Напали внезапно, трое наших сразу упали, остальные залегли, но они были подготовлены, у них был приказ только на нее...

Ручка в моей руке хрустнула. Я смотрел на чернильные пятна, расползающиеся по белоснежной бумаге, и не видел их. В ушах стоял звон. Гул. Как от разрыва снаряда. Мир сузился до одной точки — до трубки в моей руке.

— Где? — спросил я тихо. Слишком тихо. Это был голос, которым я отдавал приказы на расстрел целых семей.

— В парке, сэр. Она гуляла... как обычно. Мы отвлеклись на шум, а когда обернулись — машина уехала. «Фольксваген», черный, номера сбиты.

Я положил трубку. Встал. Подошел к окну. Внизу, как муравьи, суетился город. Огромный, равнодушный, кишащий мразью. Я смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри меня обрывается. Это было не сердце. Это было все мое нутро, вся моя суть, которую за полгода нашей встречи смогла переплавить эта девчонка.

В ту же секунду я перестал быть человеком. Перестал быть бизнесменом, считающим бабки. Я стал зверем. Волком, у которого отняли единственного волчонка.

Я не спал трое суток. Потом еще трое. Потом я перестал считать.

Каждый день начинался с одного и того же. Я брал в руки телефон и звонил всем своим информаторам. Шестеркам, ментам в кармане, дилерам, сутенерам — всем, у кого есть глаза и уши в этом городе. Описание: девушка, двадцать два года, светлые волосы, глаза цвета морской волны. Награда — миллион долларов. Живой. Только живой. Если кто-то принесет мне ее тело, я убью этого человека своей рукой. Медленно.

— Ищите, — рычал я в трубку. — Переройте каждый бордель, каждый подвал, каждый склад. Мне плевать на ваши дела, на ваши разборки. Найдите ее, или я выжгу этот город дотла.

Я разослал своих солдат по всем районам. Они работали как свора голодных псов, беря след. Но след уходил в воду. Каждый раз, когда мы натыкались на след, он обрывался. Подставные адреса, пустые квартиры, трупы свидетелей, которые могли что-то знать. Это была не просто похищение. Это была хорошо спланированная операция. Профессионалы. И от этого мне становилось еще тошнее. Я знал, что если они профи, то могут сделать с ней все, что угодно.

Я засыпал на час-два прямо в кресле, и мне снилась она. Ее смех. Ее тонкие пальцы, скользящие по моей щеке. Ее шепот: «Макс, не уходи, побудь со мной еще». А просыпался я с криком, потому что во сне она всегда умирала у меня на руках, и я не мог ее спасти.

Я перестал есть. Перестал бриться. Я выглядел как мертвец, но внутри меня горело такое пламя, что могло бы испепелить весь мир. Каждый раз, когда мои солдаты возвращались с пустыми руками, я срывался. Я крушил мебель. Я бил стены. Я кричал так, что у меня лопались связки. А потом я садился на пол, обхватывал голову руками и молчал. Молчал, потому что боялся, что если открою рот, из меня вырвется такой вой, что меня не остановят даже пули.

Я искал ее везде. В каждом лице на улице. В каждом силуэте в толпе. Я ездил по городу сам, без охраны, вглядываясь в окна машин, в подворотни, в глаза прохожих. Я знал, что это безумие. Я знал, что меня могут убить в любой момент. Но мне было плевать. Без нее я был мертв.

На сороковой день поисков я нашел одного из тех, кто участвовал в похищении. Мерзавец пытался сдать своих же за деньги. Он думал, что сможет обмануть меня. Мои солдаты притащили его в мой кабинет, поставили на колени. Я подошел к нему медленно, вглядываясь в его лицо. Лицо труса. Лицо предателя.

— Где она? — спросил я, наклоняясь к нему.

— Я не знаю, босс, я только водитель был, мне сказали привезти...

— Где? — повторил я, вынимая пистолет.

— Босс, я клянусь! — закричал он. — Они заплатили мне, сказали просто отвезти на базу в промышленной зоне, а дальше я не знаю!

Я выстрелил ему в колено. Он заорал, скрючившись. Кровь залила дорогой ковер.

— В какой базе? — спросил я, наступая на его раненую ногу каблуком.

Он завыл, но заговорил. Он рассказал все. Старая ткацкая фабрика на окраине. Но когда мои солдаты ворвались туда, там было пусто. Только следы борьбы на полу. И ее заколка. Я поднял ее с пола, сжимая в кулаке, и завыл. Я выл как зверь, потому что это была вся надежда, которую я имел, и она сгорела дотла.

На сотый день я перестал чувствовать время. Я превратился в машину. В автомат по поиску. Мои солдаты докладывали каждый час. Они потеряли четверых. Их убивали на наводках, на ложных адресах. Враги играли со мной. Они знали, что я ищу ее, и водили меня за нос.

Но я не сдавался. Я сжимал в руке ее заколку и думал о ней. О том, как она смеялась, когда я готовил ей завтрак. О том, как она морщила нос, когда я пил виски. О том, как она говорила, что я слишком много работаю. Я был готов отдать все свои деньги, все свои связи, всю свою власть, чтобы просто увидеть ее живой.

На сто пятьдесят пятый день я потерял одного из лучших своих солдат. Он наткнулся на засаду в заброшенном поселке. Его нашли с перерезанным горлом. В его руке была записка: «Ищи дальше, ублюдок. Она скоро умрет». Я держал эту записку в руках и смотрел на мертвое тело моего бойца. И в тот момент что-то во мне окончательно сломалось. Я перестал быть человеком, который может ждать. Я стал той самой тьмой, о которой ходят легенды.

Я собрал всех своих оставшихся солдат. Около тридцати человек. Самых верных. Тех, кто был готов умереть за меня. Я посмотрел в их глаза и сказал:

— Мы не остановимся, пока не найдем ее. Мы будем жечь, убивать, пытать — все, что потребуется. Я не возьму с собой ни одного труса. Если кто-то хочет уйти — уходите сейчас.

Никто не ушел.

Сто восемьдесят первый день.

Сигнал пришел ночью. Один из информаторов, который должен был сидеть на районе старого пригорода, позвонил мне лично.

— Босс, я нашел их. Старый особняк на Сосновой, десять километров от города. Там точно кто-то есть. Въезд перекрыт, вокруг периметр, камеры. Слышал голоса. Женский голос, босс. Слабый, но живой.

Мое сердце остановилось на секунду. А потом забилось с такой силой, что я думал, оно пробьет ребра. Я не спал четверо суток, но внутри меня будто впрыснули тонну адреналина.

— Ты уверен? — спросил я, сжимая телефон.

— Уверен, босс. Я видел в окне, её кто тащил. Она жива.

Я не стал спрашивать, в каком она состоянии. Мне было плевать. Она жила. Этого было достаточно. Все остальное я мог исправить. Я мог вылечить ее. Мог любить ее. Мог защитить ее. Но сначала я должен был забрать ее.

Я встал. Взял оружие. Надел бронежилет. Выйдя в коридор, я встретил своих солдат. Они уже ждали. Они знали. Они видели это в моих глазах.

— Едем, — сказал я. — Все.

Мы выехали на семи машинах. Черные внедорожники, без номеров. Я сидел впереди, сжимая автомат. Мои пальцы были холодными, как сталь. В голове была полная тишина. Никаких планов. Никаких стратегий. Только одна цель.

Когда мы подъехали к лесу, я поднял руку. Машины остановились. Мы вышли. Тишина. Только ветер шумит в кронах деревьев. Особняк стоял в ста метрах от дороги. Старый, обшарпанный, с выбитыми окнами на втором этаже. Как декорация к фильму ужасов.

— Периметр, — прошептал я, разворачивая карту, которую нарисовал информатор. — Двое на вышках, с южной стороны. Остальные внутри. Слышите? — Я поднял палец. Из особняка доносилась музыка. Какая-то старая, хриплая, как из разбитого радиоприемника. — Они не ждут нас сегодня.

Я дал команду. Мои солдаты бесшумно рассредоточились. Я видел, как двое снимают часовых на вышке. Без звука. Просто нож, хрип, и тело падает вниз. Я не моргнул.

— Вперед, — скомандовал я.

Мы ворвались в особняк как стая бешеных псов.

Стекло взорвалось от выстрелов. Я шел первым. В коридоре на меня выскочил охранник — я выстрелил ему в лицо с двух метров, не останавливаясь. Кровь брызнула на стены, на мой бронежилет. Я перешагнул через тело. Еще двое забежали с лестницы. Мои солдаты скосили их очередями прежде, чем они успели поднять оружие.

Крики. Мат. Дым от пороха застилал глаза. Я слышал, как стонет кто-то в углу — один из моих солдат, подстреленный в плечо. Я не остановился. Я не мог остановиться. Она была здесь. Где-то здесь.

Мы прочесывали комнату за комнатой. Я выбивал двери плечом, влетал в комнаты и видел либо пустоту, либо мертвых врагов, либо своих, сражающихся в рукопашную. Я всаживал нож в горло одного ублюдка, который пытался выстрелить мне в спину. Почувствовал, как хрустнули его позвонки.

— Где она? — орал я в пустоту. — Где подвал?

Один из раненых врагов, истекая кровью на полу, указал дрожащей рукой на дверь в конце коридора. Дверь была металлической, с небольшим зарешеченным окошком.

Я подбежал к ней. Дернул. Закрыто. Засов с той стороны. Внутри я слышал женский плач. Тихо. Сдавлено. Сердце ухнуло в пятки.

Я бил прикладом по двери. Раз. Два. Металл глухо звенел, но не поддавался. В груди клокотала такая ярость, что я готов был разорвать эту дверь голыми руками. Я отошел на шаг и выпустил всю обойму в замок. Пули визжали, рикошетя, но засов сдался. Я с размаху ударил ногой — дверь распахнулась, и я чуть не упал внутрь.

В нос ударил запах сырости, плесени и грязи.

Я замер.

Она сидела на соломе в углу. Грязная, худая, бледная, как привидение. Свет одинокой лампочки выхватывал из тьмы ее лицо — исхудавшее, с провалившимися щеками и огромными, испуганными глазами. Волосы спутаны колтунами, платье разорвано.

Но она смотрела на меня. Живая.

— Максим... — выдохнула она, и голос ее сорвался на хрип.

Я шагнул вперед, готовый разорвать любого, кто посмеет встать между нами, и замер. Потому что в следующую секунду я увидел ее живот. Округлый, тяжелый, выступающий даже под грязной тканью. Она была беременна. На пятом, на шестом месяце.

В груди что-то дрогнуло, перевернулось и застыло ледяным комом. Потом ком растаял, и по венам разлился кипяток. Адреналин смешался с яростью, с нежностью, с безумным счастьем. Она была жива. Более того — она носила под сердцем ту самую жизнь, которую я создал, когда мы были счастливы в той, другой жизни. До всего этого кошмара.

Я рухнул перед ней на колени, даже не почувствовав, как острые камни впиваются в мои колени. Я, пахан, заставляющий трепетать целый город, стоял на коленях в грязном подвале и смотрел на свою женщину, как на святыню.

Я взял ее лицо в ладони. Мои пальцы дрожали. Я никогда не дрожал. Я смотрел в ее заплаканные глаза и видел в них отражение своей собственной боли, своего собственного безумия.

— Тихо, тихо, — прошептал я, прижимаясь лбом к ее лбу. Она пахла потом, страхом и той необъяснимой сладостью, которая была только у нее. — Я здесь. Я нашел тебя, маленькая. — Мой голос сорвался, и я сглотнул колючий ком в горле. — Прости. Прости, что так долго.

Она разрыдалась, уткнувшись носом в мою грудь. Ее худые плечи тряслись. Я обхватил ее живот руками, чувствуя, как под моей ладонью бьется маленькая жизнь. Толкнулась ножка или кулачок. Живой. Наш.

Злость на этих ублюдков, которые посмели забрать ее, запереть здесь, морить голодом и подвергать опасности ее и нашего ребенка, ударила в голову дикой, красной пеленой. Я хотел вернуться наверх и добить даже мертвых. Я хотел вырвать сердца каждого, кто прикоснулся к ней. Но я остался здесь. С ней.

— Сколько? — спросил я хрипло, касаясь губами ее виска. — Сколько ты здесь?

— Почти полгода, — прошептала она. — Макс, я думала... я думала, ты меня не найдешь.

— Я нашел, — выдохнул я. — Теперь я здесь. И я никогда, никогда тебя не оставлю.

Я поднялся, подхватывая ее на руки. Она была легче пушинки. Кожа да кости. Мои зубы скрипнули от ярости. Они не кормили ее. Они издевались над ней.

— Держись за меня, — сказал я, чувствуя, как ее руки обхватывают мою шею.

Я вышел из подвала, переступая через тела. Мои солдаты расступились, глядя на меня. Они не видели меня таким никогда. С заплаканной женщиной на руках и с безумным, почти святым огнем в глазах.

Где-то наверху еще звучали выстрелы. Кто-то кричал. Но я шел, не оборачиваясь. Я пронес ее через весь этот ад, через дым и кровь, к выходу. Я чувствовал, как ее слезы обжигают мою кожу.

Когда мы вышли на улицу, морозный воздух ударил в легкие. Я глубоко вздохнул. Впервые за полгода.

— Сжечь все, — бросил я, не оборачиваясь. — Чтобы пепла не осталось.

Мои солдаты остались позади. Я слышал, как они добивали раненых. Как кто-то плеснул бензин. Как застрекотало пламя. Но я не оглядывался. Я смотрел только на нее. На ее бледное, измученное лицо. На ее живот.

Она открыла глаза и улыбнулась. Слабо, одними губами.

— Я знала, что ты придешь, — прошептала она. — Я ждала.

Я прижал ее к себе крепче.

— Теперь я с тобой, Алиса, — сказал я. — Навсегда.