На грани

Адель

Я не иду в нашу комнату.

Не могу. Не сейчас. Слишком много всего — её голос, её рассказ, её дрожащие пальцы на коленях. А потом мои слова. «Мне просто стало тебя жалко». Ложь. Я почувствовала это сразу, как только сорвалось с языка. Но назад не забрать. Я никогда не забираю назад свои слова. Даже когда они режут мне горло.

Вместо этого я сворачиваюсь на диване в общей гостиной чёрного факультета. Здесь пахнет чужим парфюмом,новой кожей — мне это не нравиться, в нашей комнате пахнет по другому. Лида приносит плед. Не спрашивает, почему я здесь. Просто кидает его мне в лицо и уходит.

— Спокойной ночи, колючка, — бросает она через плечо. — Если решишь вернуться к себе предупреди.

Я не отвечаю. Только натягиваю плед до подбородка. Он шершавый и пахнет стиральным порошком — тем самым дешёвым, который оставляет на коже химический след. Лучше, чем ничего. Лучше, чем возвращаться туда, где меня ждёт тишина, в которой будет кричать её обида.

Я закрываю глаза. Но сон не приходит. Он шляется где-то по коридорам, издевается надо мной.

В голове крутится одно слово. Цветочек.

Лида сказала это сегодня. Когда оттаскивала меня от розовой. «Прости её, цветочек». Так спокойно, будто это самое обычное дело — называть чужого человека цветочком.

Я перекатываю это слово на языке. Цветочек. Мягкое. Нежное. Такое... не для неё.

Каролина — не цветок. Цветы ломаются. Их можно срезать, поставить в вазу, забыть полить, и они умрут. А она... она выжила. Полтора года собирала доказательства, как бомбу замедленного действия. Терпела удары. Считала их. А потом взорвала всё к чертям.

Цветочки так не поступают.

Но Лида права. Чёрт возьми, она всегда права. Потому что когда я смотрю на Каролину — на её бледную кожу, как она кусает губу, когда волнуется, — я вижу что-то хрупкое. Что-то, что хочется раздавить. Или спрятать в ладонях, чтобы никто не тронул.

Оба варианта одинаково опасны.

Я переворачиваюсь на бок. Диван скрипит подо мной, как старый больной зверь. За стеной кто-то храпит — мерно, утробно. Ира? Не важно.

Я думаю о её руке. О том, как я накрыла её пальцы своей ладонью в классе. Я сделала это прежде, чем успела подумать. Моя рука просто легла туда — как на горячую плиту, от которой уже не отдернуть. Её кожа была холодной. Я почувствовала, как она вздрогнула. Не отдёрнулась. Вздрогнула.

А потом я сказала Диане идти куда подальше. Сказала так, как будто имею право защищать розовую. Как будто она моя.

Чушь собачья.

Я прикрываю глаза рукой. В темноте перед веками вспыхивают цветные пятна. Я вспоминаю её лицо в коридоре, когда я сказала «мне просто стало тебя жалко». Как она отшатнулась. Как в её глазах что-то разбилось. Не громко. Без осколков. Но я услышала этот звук.

Хорошо. Так даже лучше. Пусть ненавидит. Пусть держится подальше. Я не умею быть мягкой. Я умею только кусаться и бить первой.

Цветочки вянут от такого.

Я сжимаю кулак. Ногти впиваются в ладонь. Больно. Хорошо. Боль — это честно. Она не врёт.

В конце концов сон приходит. Я проваливаюсь в темноту без сновидений. Только холодная кожа под щекой и чей-то далёкий смех. Мой собственный? Не помню.

Утро бьёт по глазам белым светом из незашторенного окна.

Я не сразу понимаю, где я. Диван. Чужой плед. Рот напоминает наждачку. Спина затекла так, будто я спала на камнях.

В комнате тихо. Только храп сменился на сопение — Ира спит, разметавшись на своей кровати, одеяло сползло на пол. Лиды нет. Наверное, уже ушла умываться. Она всегда встаёт раньше всех, как будто боится пропустить что-то важное. Или просто не может спать подолгу — как я.

Я сажусь, морщась от боли в шее. Плед сползает с плеч. Вчерашняя одежда помята, пахнет чужим дымом. Надо бы вернуться в комнату. Переодеться. Посмотреть на неё.

Или нет. Может, её там нет. Может, она тоже не вернулась.

Почему меня это волнует?

Я тру лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Пальцы пахнут металлом и сухой кожей. Я смотрю на них — на свои руки. Те самые, которые лежали на её руке. Те самые, которые сжимали сковороду, когда отец подходил слишком близко.

Я не жалею. Ни о чём.

Дверь в гостиную распахивается с грохотом, от которого я подскакиваю на месте.

Катя влетает внутрь, как ураган в юбке. Волосы растрёпаны, глаза выпучены, щёки красные — она бежала. Её грудь ходит ходуном, а в руках зажат телефон, который она размахивает, как флагом на поле боя.

— Адель! — голос Кати срывается на крик. — Адель, ты слышала?!

Я моргаю. Голова ещё не проснулась, а эта уже орёт.

— Что? — рычу я. — Ты не можешь войти как нормальный человек?

— Драка! —Катя подлетает ко мне, чуть не спотыкаясь о собственные ноги. — Там драка! На розовом факультете! Каролина и Диана!

Моё сердце пропускает удар.

Нет. Не пропускает. Оно просто замирает на долю секунды, а потом бьёт так сильно, что я чувствую пульс в висках. В горле пересыхает.

— Что? — я встаю. Плед падает на пол. Я даже не замечаю холода.

— Дерутся, говорю! —Катя хватает меня за руку — её пальцы горячие и липкие от волнения. — Диана набросилась на неё в коридоре. Говорят, они уже пять минут месят друг друга, а никто не может разнять. Каролина... — она запинается, и в её глазах мелькает что-то вроде испуга. — Каролина не сдаётся. Но Диана больше и сильнее. Я думала, ты захочешь...

Она не договаривает.

Я уже бегу.

Ноги сами несут меня по коридору. Я даже не помню, как вскочила. Босые ступни шлёпают по холодному полу — я не обулась. Кудри лезут в лицо. Я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мух.

Цветочек.

В голове только это слово. И её лицо. То, как она отшатнулась от меня вчера. Как прижала руку к плечу — я заметила это, когда уходила. Она что-то ушибла? Или просто сжимала там боль? Я не спросила. У меня не повернулся язык. И теперь это чувство — тупое, неудобное — сидит под рёбрами, как заноза.

Сворачиваю за угол. Ещё один. Коридор розового факультета — я узнаю его по пастельным стенам и дурацким плакатам с мотивационными цитатами.

Впереди — толпа. Человек десять девчонок столпились у открытой двери. Кто-то ойкает, кто-то снимает на телефон — снова телефоны, везде эти чёртовы телефоны. Я слышу глухие звуки ударов, прерывистое дыхание, чей-то крик: «Диана, хватит!»

Я расталкиваю их локтями. Не извиняюсь. Одна девчонка ойкает и отлетает к стене, но мне плевать.

И вот я вижу.

Каролина и Диана в центре комнаты.

Диана нависает над ней, как гора. Её кулак сжимает ворот розовой футболки Каролины — ткань натянута, вот-вот порвётся. Вторая рука занесена для удара. Лицо Дианы перекошено от злости — губы разжаты, зубы видны, глаза горят ненавистью.

Но Каролина...

Она не плачет.

Она стоит на ногах. Её собственный кулак вцеплен в волосы Дианы — она держит её за длинные светлые пряди, тянет вниз, заставляя наклонить голову. На скуле Каролины — красное пятно, губа разбита, из уголка рта тянется тонкая ниточка крови. Но она смотрит на Диану снизу вверх с таким выражением, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Она не боится.

Она зла. Холодно, глубоко, по-настоящему зла. Как тогда, когда стояла на сцене и показывала видео. Как в тот раз, когда рассказывала мне про свою месть.

Цветочек, блин.

— Отпусти её, — мой голос звучит низко и ровно. Слишком спокойно для того, что творится у меня в груди.

Диана поворачивает голову. Видит меня. Её глаза расширяются на секунду — страх, который она тут же прячет под маской презрения.

— Адель, вали отсюда. Не твоё дело.

— Я сказала — отпусти.

Я делаю шаг вперёд. Босиком. Безоружная. Но почему-то Диана вздрагивает. Её рука на вороте Каролины ослабевает.

И в этот момент Каролина бьёт.

Не сильно. Неловко — её кулак скользит по плечу Дианы, не причиняя особой боли. Но это становится последней каплей. Диана отпускает её, отшатываясь назад, прижимает ладонь к тому месту, куда пришёлся удар — оскорблённая, униженная.

— Ты... психопатка, — выдыхает Диана, глядя то на Каролину, то на меня.

— Пошла вон, — цежу я. — Пока я не показала тебе, что такое настоящая психопатка.

Диана колеблется секунду. Две. Потом разворачивается и вылетает из комнаты, расталкивая зевак. Её плечи трясутся — от злости или от страха, не важно.

Толпа медленно расходится. Кто-то шепчется, кто-то уже строчит в телефоне. Мне плевать.

Я смотрю на Каролину.

Она стоит, прижимая ладонь к разбитой губе. Её пальцы дрожат. Вся дрожит — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно унять. Но глаза... они сухие. И смотрят прямо на меня.

На её плече — там, где вчера она прижимала руку, — я замечаю тёмное пятно на ткани. Кровь? Или просто грязь? Не важно. Важно, что она снова ранена. И снова я пришла, когда уже всё случилось.

— Ты зачем пришла? — её голос сипит, срывается. — Жалко стало? Опять?

Внутри меня что-то затягивается в тугой узел.

Я не знаю, что ответить.

Поэтому я просто молча снимаю с себя кофту — единственную, в которой спала, тёплую, с чужого плеча — и набрасываю ей на плечи. Прямо поверх её порванной футболки.

Она вздрагивает от прикосновения.

— Не мёрзни, — говорю я. Грубо. Коротко. Как умею. — Цветочек.

Она смотрит на меня так, будто я ударила её второй раз.

Слово повисает в воздухе — цветочек. Мягкое, почти ласковое. Не для меня. Не для неё. Но оно уже вылетело, и я не могу забрать его обратно. Как и вчерашнюю «жалость».

— Не называй меня так, — голос Каролины тихий, но в нём звенит что-то острое. Как лезвие, которым она резала себя. Как те слова, которыми она хоронила своих мучителей. — Я не твой цветочек.

— А кто ты? — я не отвожу взгляда. — Цветок, который выжил в бетоне? Сорняк? Репейник, который впивается в кожу, чтобы его не вырвали?

Она молчит. Только сжимает края моей кофты на своих плечах — пальцы белые, дрожащие. Губа разбита, кровь уже запеклась тёмной корочкой. Она выглядит так, будто проиграла. Но я вижу — нет. Она просто перестала бить. Это разные вещи.

— Ты пришла не жалеть, — говорит она тихо. — Тогда зачем?

Хороший вопрос. Я и сама не знаю ответа.

— Потому что ты одна, — выдыхаю я. И это правда. Такая простая, такая уродливая правда. — Потому что вчера я наговорила дерьма. Потому что... — я запинаюсь, слова застревают в горле, как рыбьи кости. — Потому что я знаю, каково это — когда никто не приходит.

Каролина смотрит на меня. Её глаза — тёмные, уставшие, с красными прожилками — не отводят взгляд, но в них нет тепла. Только усталость и что-то, похожее на стену.

— Ты пришла, — говорит она тихо. — Спасибо. Но это не значит, что я забыла, как ты вчера развернулась и ушла. И что ты сказала.

Её голос ровный. Слишком ровный. Будто она выдавливает из себя каждое слово через силу.

— «Мне просто стало тебя жалко», — цитирует она. И я чувствую, как эти слова бьют меня по лицу — мои же, вернувшиеся ко мне, как бумеранг. — Ты не имела права так говорить. Не после того, что я тебе рассказала.

Я молчу. Потому что нечего сказать. Она права.

— Я не просила тебя жалеть меня, — продолжает Каролина. — Я просто... поделилась. А ты взяла и размазала это по стенке. Как будто для тебя это ничего не значило.

В её голосе впервые проскальзывает что-то живое — не гнев, нет. Обида. Глубокая, как порез, который ещё не начал заживать.

— Значило, — говорю я. Слова даются с трудом, как будто их выдирают из меня пинцетом. — Поэтому я и ушла. Потому что испугалась. Потому что я не умею... быть рядом. Я только ломаю.

Каролина отводит взгляд. Смотрит на свои босые ступни. На запёкшуюся кровь на губе.

— Тогда не пытайся, — тихо говорит она. — Не приближайся, если всё равно отойдёшь. Я больше не хочу, чтобы меня бросали в коридоре.

Она разворачивается и идёт к выходу из комнаты — той самой, где была драка. Я смотрю на её спину. Прямую. Напряжённую. Она даже не шатается, хотя только что дралась.

— Погоди, — я делаю шаг за ней. — Твоё плечо. У тебя кровь. Хотя бы обработай.

Она останавливается. Не оборачивается.

— Справлюсь сама, — бросает через плечо. — Я привыкла.