Сильнее судьбы

На секунду возникает мёртвая тишина. Потом раздаются быстрые, тяжёлые шаги.

Омер видит на полу лежавшую Кывылджим и быстро подходит к ней опускаясь на колени рядом.

Его голос был резкий, чёткий, и полный страха.

О: Кывылджим! Не двигайся! Дыши. Где болит?

Кывылджим лежала на боку, её глаза открыты, полны шока и боли. Она пытается приподняться.

К:... нога.

Омер быстрыми, точными движениями ощупывает её затылок, проверяет зрачки, шею, запястье, которое она инстинктивно прижимает к груди.

О: едем в больницу.

Не спрашивая разрешения, он аккуратно, но уверенно подхватывает её на руки. Она слабо пытается протестовать, но боль и шок берут своё. Она бессильно обвисает у него на груди, пряча лицо в его плечо, а руками обвивая шею. Омер несёт ее к выходу, к своей машине.

Кывылджим сидела на заднем сидении, придерживая поврежденную ногу. Ее лицо было бледное от боли, она слегка посасывает нижнюю губу, но не издаёт ни звука. Её взгляд отсутствующий, она смотрит в окно на мелькающие фонари, но не видит их. Омер вел машину чуть быстрее, чем обычно, но не опасно. Его взгляд постоянно метался между дорогой и зеркалом заднего вида, отслеживая её состояние.

О: где именно болит? Лодыжка? Колено? Можешь пошевелить пальцами?

Кыв: лодыжка. Шевелю. Похоже на растяжение. Как же это глупо. - усмехнулась она, сквозь боль.

О: нет. Это травма. Её нужно оценить. Мог быть и перелом. Нам нужен рентген. Айла сейчас дежурная. Она всё организует быстро и без лишних глаз.

Он уже набирает номер на громкой связи. Короткий, деловой разговор: «Айла, это Омер. Мне нужен срочный рентген голеностопа. Нет, не мне. Через десять минут будем на заднем въезде».

Кыв: я не хочу, чтобы кто-то видел. Особенно здесь. Утром операция...

Омер говорит мягче, но непреклонно.

О: никто ничего не узнает, кроме Айлы и рентгенолога. Ты — врач. Ты знаешь, что игнорировать травму перед многочасовой операцией — преступление. Перед пациентом и перед собой.

Она не отвечает. Она знает, что он прав. Унижение от ситуации смешивается с холодной благодарностью за его умение брать управление на себя.

Омер паркуется у служебного входа. Он выходит, открывает ей дверцу. Прежде чем она попытается встать, он мягко, но уверенно останавливает её.

О: нет. Дай-ка сюда.

Не дожидаясь ответа, он аккуратно подхватывает её на руки, как до этого в доме, но теперь ещё осторожнее, стараясь не задеть ногу. Она на мгновение замирает, затем бессильно обвисает, позволяя нести себя. Её голова падает ему на плечо. Она слишком устала, чтобы сопротивляться.

Он вносит её в ярко освещённый коридор. Навстречу уже идёт Айла. Она бросает понимающий взгляд на Омера, кивает Кывылджим, не задавая дурацких вопросов.

Айла: кабинет №302 свободен.Нас уже ждут. Проходите.

Всё происходит быстро и тихо, как хорошо отрепетированная медицинская процедура. Рентгенолог делает снимки, его лицо профессионально-нейтральное. Омер помогает Кывылджим лечь на стол, поддерживая её ногу. Его прикосновения точные, безличные, но в них — бездонная осторожность.

Рентгенолог: Растяжение связок, трещины нет. Легкий отёк. Достаточно будет эластичного бинта и ночь не вставать на ногу, дать ей отдохнуть. И завтра уже будешь как новенькая. Правда ногу и завтра лучше сильно не нагружать.

К: у меня завтра важная операция.

Рентгенолог: значит сегодня тебе нужно как следует отдохнуть, оставайся тут, под присмотром.

К: нет, мне лучше будет дома.

Омер подходит ближе к ней, и ложит руку  ей на плечо, в знак поддержки. Кывылджим переводит взгляд на него.

О: давай ты останешься сегодня тут, тебе лучше сейчас не оставаться одной, я побуду с тобой, а завтра сам отвезу тебя переодеться, операция назначена на два часа, до этого мы все успеем. Давай не упрямься.

Кывылджим кивает, не с состоянии сопротивляться, здесь ей будет и правда лучше, чем в пустой, не знакомой квартире, а если рядом будет Омер, это придаст ей спокойствия.

Спустя какое-то время в небольшой перевязочной Омер сам, под наблюдением Айлы, туго бинтует ей лодыжку эластичным бинтом, прикладывает холодный компресс. Его пальцы, привыкшие к ювелирной работе с нейронами, сейчас завязывают узел с той же безошибочной точностью.

Кывылджим смотрит ему прямо в глаза, её голос хриплый от сдерживаемых эмоций.

К: спасибо. За... за всё. Я... я не знаю, что бы делала...

Омер заканчивая бинтование, не отпуская её ступню, смотрит снизу вверх.

О: Ты бы сделала то же самое. Для любого другого. Просто сейчас позволь это сделать для тебя.

Он встаёт, протягивая к ней руки и осторожно берет ее на руки. Кывылджим немного сопротивляется.

К: я могу сама, или на каталке. Тебе не нужно носить меня на руках.

О: давай ты не будешь сопротивляться, а будешь слушать доктора. И если я несу тебя на руках, значит ты не возражаешь, а спокойно сидишь.

У нее не остается места для возражения, и она осторожно обвивает его шею руками.

Омер осторожно, несёт её через порог. Его движения полны нежности, но в них читается внутреннее напряжение человека, который балансирует на краю.

Он подходит к кровати, медленно, стараясь не дёрнуть её травмированную ногу, опускается, чтобы бережно уложить её на матрас. Поддерживая её спину, он кладёт её на подушку. Их лица в этот момент оказываются на одном уровне, в сантиметрах друг от друга.

Он замирает. Его дыхание становится чуть слышным в тишине. Он видит её так близко. Он видит не нейрохирурга, не коллегу. Он видит ее — сломленную, потерянную, невероятно красивую в своей человеческой хрупкости.

Всё его профессиональное расстояние, вся тактичность рушатся под тяжестью этого вида и того, что они только что прошли вместе. Это не расчет. Это — инстинктивный порыв. Мгновение колебания, почти невидимое.

И он совершает первый шаг. Он мягко, почти неосязаемо, касается её губ своими. Это не поцелуй. Это вопрос.  Краткое, трепетное прикосновение, полное такого трепета и неуверенности, что оно больше похоже на случайное соприкосновение.

Он отстраняется на дюйм, изучая её лицо, ища отторжения, испуга, гнева. Но её глаза просто широко смотрят на него, в них — не сопротивление, а глубокая, шоковая пустота. Она не отвечает, но она и не отталкивает. Она присутствует. И в этой пассивности, в этой усталой капитуляции перед обстоятельствами, он читает молчаливое разрешение. Не страсть. Не ответную любовь. Но — допущение.

Это понимание зажигает в нём тихую, но уверенную смелость. Он медленно, давая ей каждую миллисекунду на отказ, снова приближается. На этот раз его поцелуй более определённый, но всё ещё невероятно бережный. Его губы мягко прижимаются к её, его рука осторожно касается её щеки, большой палец проводит по скуле.

И тогда — она отвечает. Не страстный, не жадный, а усталый, глубокий, как вздох. Её губы под его начинают слабо, почти неощутимо, шевелиться. Это не действие, а реакция. Тающая ледяная глыба, выпускающая долгожданный воздух. Её рука поднимается и неуверенно ложится ему на предплечье, не обнимая, а просто находя точку опоры.

Они замирают так на несколько бесконечных секунд — в этом тихом, усталом поцелуе, который является одновременно и вздохом облегчения, и признанием случившегося, и бегством от всей невыносимой тяжести мира в эту одну точку соприкосновения.

Он первый прерывает поцелуй, отрываясь, но не отдаляясь. Его лоб касается её лба. Их дыхание смешивается.

Омер шёпотом, его голос хриплый от сдерживаемых эмоций.

О: прости. Я не должен был... Я потерял голову.

Кывылджим не открывая глаз, её губы чуть тронуты его прикосновением, её голос — тихий выдох.

К: не надо... просить прощения. Просто... не уходи. Ненадолго.

Он не отвечает словами. Он аккуратно садится на край кровати рядом с ней, опираясь на изголовье кровати, не отпуская её руку. Его плечо становится тихой, твёрдой опорой рядом с её подушкой.

Он мягко тянет её руку, приглашая, но не принуждая. Это безмолвный вопрос.

Она смотрит в потолок, потом медленно поворачивает голову к нему. В её взгляде нет страсти или даже ясной мысли — только глубокая, всепоглощающая усталость и потребность в чём-то настоящем, в якоре. Она молча, начинает двигаться. Она не садится, а скорее сползает в его сторону, как корабль, тянущийся к тихой гавани.

Она находит удобное положение, уткнувшись лицом в мягкую ткань его свитера, в пространство между плечом и грудью. Её рука, которую он держал, теперь обвивается вокруг его талии, не цепко, а скорее доверчиво. Всё её тело обмякает, выпуская последние остатки напряжения.

Омер замирает на мгновение, словно боясь спугнуть. Затем он осторожно опускает свою свободную руку и кладёт её ей на голову, осторожно погружая в её волосы. Он не гладит, а скорее ощупывает её присутствие, снимая остаточное напряжение с её висков.

Его движения медленные и ритмичные. Это не ласка любовника, а укачивание целителя. Такое же терапевтическое, как и всё, что он делал для неё сегодня. Он чувствует, как под его пальцами её дыхание становится глубже, тяжелее, переходя в ровный, медленный ритм сна.

Он сидит неподвижно, спина прямая у стены.  Его взгляд устремлён в темноту за окном, но видит он не её. Он чувствует вес её головы на своей груди, тепло её тела через одежду, слабый запах её волос, смешанный с больничным антисептиком и кофе.

Спустя какое-то время он и сам погружается в сон, уткнувшись головой в ее макушку. Вдыхая запах ее волос.

Кайхан, сидел в машине, в тёмном углу с другой стороны дома. Двигатель был заведён. В салоне — запах старого табака, страха и холодного ночного воздуха.

Он сидит, сжав руль так, что пальцы белеют. Перед глазами — кадр: её отшатывающаяся спина, пустота под ногой, падение. Он выдыхает, и из его груди вырывается не звук, а нечто вроде стонущего хрипа. Инстинкт кричит: «Больница. Сейчас же. Ты должен знать, что с ней. Ты должен быть там, даже если тебя выгонят. Это ТВОЯ вина». Его рука тянется к рычагу коробки передач. Он готов ехать, готов вынести любой её взгляд, любые слова, лишь бы знать, что с ней все в порядке.

В этот момент, будто сама Судьба вцепилась ему в запястье, вибрирует  второй телефон. Звук в тишине салона кажется оглушительным. Он вздрагивает, смотрит на экран. «ИШИЛ». Сердце, и так колотящееся как бешеное, замирает, а потом обрушивается в пропасть.

Сообщение:
« Приезжай на склад. Срочно. Времени нет.»

Спустя час Кайхан стоял на складе временного хранения. Контейнер « Х-47»  прибыл два часа назад, он стоял в отведенной ему ячейке.

Всё было подготовлено. Мурат, изменил код маршрутизации. По документам груз теперь числился «задержанным для дополнительной проверки» и был перенаправлен в этот удалённый, плохо освещённый угол склада.

Кайхан стоит в тени, куря. Его нервы натянуты как струны. В кармане — «второй» телефон. Он ждёт звонка от водителя-наёмника, которого нашла Ишил через свои связи. Фургон с поддельными номерами должен подъехать к служебному въезду. У Кайхана есть ровно пятнадцать минут, пока смена охраны делает обход на другом конце терминала. Этого должно хватить, чтобы вскрыть контейнер, перегрузить самое ценное (по его данным, это были упаковки с синтетическим наркотиком в промышленной упаковке) и скрыться.

Звонок. Водитель на месте. Кайхан даёт отмашку Мурату, который, бледный как полотно, подгоняет погрузчик. Он должен вскрыть пломбы и приподнять дверь контейнера ровно настолько, чтобы можно было работать.

Погрузчик подъезжает. Лязг металла кажется Кайхану оглушительно громким. Мурат дрожащими руками срезает пломбу. Дверь контейнера со скрипом отъезжает на несколько сантиметров. Из щели пахнет не химикатами, а... деревянной стружкой и пылью.

Кайхан, не дожидаясь, протискивается внутрь. В свете фонарика его телефона он видит не аккуратные килограммовые упаковки, а беспорядочно наваленные деревянные ящики, маркированные как «запчасти для текстильного оборудования». Он яростно вскрывает ближайший ящик ломом. Внутри — ржавые, никому не нужные шестерни и подшипники. Стоимость — копейки.

Он понял. Его кинули. Снова. Те, кто продал ему информацию о «горячем» грузе, подсунули ему фейк. А возможно, и сами владельцы груза провели подмену. Контейнер «Х-47» был приманкой, пустышкой. И он, как доверчивый идиот, повелся.

К: Нет... Нет, нет, НЕТ! — его хриплый шёпот превращается в сдавленный крик ярости и отчаяния.

В этот момент снаружи раздаются голоса и шаги. Не два-три, а много. И яркий луч фонаря выхватывает из тумана фигуры в форме — это не охрана терминала. Это люди в форме службы экономической безопасности и полиции. С ними — Мурат, которого уже держат под руки, его лицо искажено страхом.

Раздается громкий голос, через мегафон.

Г: Кайхан! Выходите с поднятыми руками! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

Кайхан замирает посреди контейнера с грудой хлама. Его мир рушится окончательно. Деньги, на которые он рассчитывал, не просто исчезли — их никогда и не было. Его план, его авантюра, его последняя надежда — оказались мыльным пузырём. А он — ловушкой.

Он роняет лом. Звук металла об пол гулко отдаётся в железном ящике. Он медленно выходит, поднимая руки. Его взгляд безучастно скользит по лицам полицейских. Он видит среди них своего начальника по таможне — лицо того каменное, полное презрения.

Мысль Кайхана, последняя, ясная и горькая: «Ишил... Она знала? Это её ловушка? Или мы оба были пешками в чужой игре?»

Его прижимают к борту контейнера, обыскивают, надевают наручники. Холод металла на запястьях кажется логичным завершением всего. Его ведут мимо рядов грузов. Рабочие останавливаются, смотрят. Он больше не начальник смены. Он — преступник.

Пока его сажают в чёрный полицейский фургон, его взгляд находит вдалеке, у административного здания, знакомую фигуру. Ишил. Она стоит, закутавшись в плащ, и курит. Она не улыбается. Она просто наблюдает. Как за завершением эксперимента. Затем она разворачивается и уходит, не оглядываясь.

Двери фургона захлопываются. Кайхан остаётся в полумраке, в тишине, нарушаемой лишь рацией полицейских. У него нет денег. Нет плана. Нет жены. Скоро не будет свободы. Есть только невыносимая тяжесть провала и леденящее понимание: его жизнь, которую он так бездарно ставил на кон, только что сыграла в ящик. И поставить было уже нечего.

Кывылджим проснулась в привычной больничной тишине, нарушаемой лишь отдалёнными звуками начинающегося дня. Её первое осознание — тёплая, надёжная твердость под щекой и ровный, бодрый ритм сердца. Она лежала на груди Омера. И не стала отстраняться. На несколько минут, она позволила себе чувство — защищённости и покоя. Его рука всё ещё лежала на её спине, тяжёлая и спокойная.

Она чувствовала, что он не спит. Его дыхание было слишком осознанным.

К: ты давно не спишь? — тихо спросила она, не двигаясь.

О: с момента, когда принесли первые результаты анализов Эллы. Всё в норме. Она отдыхает, — его голос, бархатный от недосыпа, звучал прямо у её уха. Он тоже не спешил менять позу. — Как нога?

К: ноет. Но это ерунда, — она наконец приподняла голову, встретившись с его взглядом. В его глазах не было смущения, только глубокая, уставшая нежность и та самая хирургическая решимость. Они оба понимали, что эта близость — не романтический момент, а оазис перед бурей.

Словно по злому сигналу, дверь приоткрылась. Вошла Ишил. Она выглядела ещё более утомлённой, чем они, но её глаза горели холодным, профессиональным огнём. Она мгновенно оценила картину: Кывылджим приподнявшуюся с груди Омера, его защитную позу. Ишил кивнула, без комментариев. Личная жизнь Кывылджим теперь была для неё фактором безопасности, не более.

И: Кывылджим ханым, здравствуйте. Меня зовут Ишил, я капитан полиции. Вчера был арестован ваш муж Кайхан. Улик по таможенному делу достаточно. Но... есть проблема. Большая.

Кывылджим села полностью, инстинктивно подтянув к себе травмированную ногу. Омер выпрямился, его тело напряглось, как щит.

И: Есть человек по имени Тунджай. Владелец нескольких заведений, включая одно очень дорогое казино. Кайхан должен ему крупную сумму. Очень крупную. Кайхан на допросе упомянул его в контексте «давления», но отказался давать официальные показания. Боится. И он прав.

О: почему вы его не задержите? — резко спросил Омер.

И: потому что у нас нет доказательств, — отрезала Ишил, глядя на Кывылджим. — Тунджай — как слизняк. Все знают, что он грязный, все знают, где он оставляет след, но взять его за что-то конкретное и серьёзное — пока нельзя. Он умён и осторожен. Его казино — легально, долг Кайхана — на словах. А угрозы... их произносят шепотом, в лицо, без свидетелей.

Ишил сделала паузу, чтобы её следующие слова прозвучали с максимальной тяжестью.

И: теперь, когда Кайхан сел, Тунджай остался без своих денег. И он знает, что у Кайхана есть жена.

Кывылджим похолодела. Она всё поняла. Она была не просто «мишенью для давления на Кайхана». Она сама стала активом, долговым обязательством в глазах этого человека.

К: что он может сделать?

И: всё, что сочтёт нужным, чтобы вернуть свои деньги. От «простых» угроз до вредительства, похищения с целью выкупа... или чего похуже. Пока Кайхан был на свободе, была надежда, что он как-то извернётся. Теперь её нет. Ты единственный рычаг, которые у него остался.

О: вы можете обеспечить безопасность?

И: все что мы может сделать, это поставить охрану перед домом.

О: хорошо, ставьте....

Омер не успел договорить как Кывылджим его перебила.

К: я поживу пока у отца, там будет безопасно.

После пары решенных вопрос по безопасности, Омер выходит из палаты. В коридоре было тихо. Он вытащил телефон из кармана, набирая номер своего начальника и друга, Эртугрула.

На звонок ответили почти сразу.

Э: Омер привет, что-то случилось? Я уже начал волноваться. У тебя же завтра самолет? У нас тут дел накопилось. Рассказывай как твои турецкие приключения?  Успел спасти мир?

Омер усмехнулся беззвучно. Эртугрул всегда говорил с ним на этой смеси отеческой заботы и профессиональной иронии.

О: мир, пожалуй, не спас, но одну жизнь, надеюсь, спасти, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эртугрул, мне нужно задержаться. Ещё на неделю. Минимум.

Э: Омер, объясни что случилось?

О: пациентка, девочка 4 года. Сложнейшая опухоль. Её врач... Кывылджим. Она в беде. Серьёзной. Её муж в тюрьме по уголовному делу, за ним тянется огромный долг перед опасными людьми. И теперь эти люди могут считать её... доступной мишенью. Она одна.. И абсолютно беззащитна.

Э: Ты её лечащий врач? Или её телохранитель? Твоя задача — прооперировать ребёнка. Всё. Ты не можешь брать на себя ответственность за личную жизнь каждого коллеги. Это благородно, но безрассудно и непрофессионально.

О: она не «каждый коллега», — резко ответил Омер. — Это Кывылджим. Она совсем другая. И сейчас её мир рушится, она держится только ради девочки. Если что-то случится с ней... Элла не выживет. Не физически, а морально. Да и операция... если хирург в состоянии крайнего стресса и страха, это ставит под удар всё.

Э: значит, ты остаёшься, чтобы обеспечить психологическую стабильность хирурга? — в голосе Эртугрула зазвучала лёгкая, усталая ирония.

О: я остаюсь, чтобы быть рядом, — отрезал Омер, не поддаваясь на подначки. — Чтобы она знала, что не одна. Чтобы эти... люди... поняли, что у неё есть защита. Чтобы я мог сосредоточиться на операции, зная, что за спиной у моей напарницы по операционной не стоит тень с ножом.

Он замолчал на секунду, уставившись в даль коридора.

О: я прошу тебя, Эртугрул. Как друга. Перенеси мои дела. Найди мне эту неделю. Это важно. Для меня.

Долгая пауза. Омер слышал, как Эртугрул вздыхает.

Э: для тебя. Вот именно, — наконец сказал Эртугрул. — Ты просишь этого для себя. Потому что ты не можешь её бросить. Это уже выходит за рамки профессиональной солидарности, Омер. Боюсь спросить, но... ты позволил себе что-то чувствовать к ней?

Омер закрыл глаза. Он не мог врать Эртугрулу.

О: я не знаю, что я позволяю, а что нет. Знаю только, что когда я рядом, она дышит чуть свободнее. И что я не уеду, пока не буду уверен, что с ней всё в порядке. Пока не закончим с Эллой первый этап и не найдём способ обезопасить её от этих людей.

Э: хорошо, — капитулировал Эртугрул, и в его голосе снова послышалась забота. — Неделя. Но с условием. Ты на связи каждый день. Ты немедленно ищешь для Кывылджим профессиональную охрану или полицейскую защиту. И будь осторожен со своим сердцем, мой мальчик.

О: я буду осторожен, — пообещал Омер, и в его голосе прозвучала благодарность. — Спасибо, Эртугрул.

Э: не благодари. Просто вернись и привези мне хорошие результаты по этой девочке. Я уже заинтересовался случаем.

Омер положил трубку, чувствуя смесь облегчения и тяжести. Он получил отсрочку. Но цена — признание перед старым другом своих растущих чувств, которые он сам ещё не до конца осознал.

Стерильная, холодная операционная №1. В центре — операционный стол, над которым смонтирован навигационный экран с  моделью мозга Эллы. Воздух гудит от работы аппаратуры.

Эллу ввозят на каталке. Она кажется крошечной и беззащитной на огромном столе, в детском хирургическом чепчике с рисунками. Её глаза, широкие от страха, ищут Кывылджим.

Она стояла уже в стерильном халате, маске и шапочке. Подходя к девочке, она берёт ее маленькую, холодную ручку в свои руки в тонких перчатках. Ее голос, искажённый маской, звучит непривычно мягко и твёрдо одновременно.

К: всё будет хорошо, моя храбрая девочка. Помнишь, мы договорились? Ты заснёшь, а когда проснёшься, злой дракон в твоей головке будет побеждён. Я буду с тобой всё время. Я обещаю.

Элла слабо сжимает её палец и кивает, пытаясь быть смелой. По её щеке скатывается слеза. Кывылджим стирает её тыльной стороной перчатки.

Фатма, уже на своём месте у анестезиологического аппарата, ловит взгляд Кывылджим и подмигивает ей — «Я тут, всё под контролем». Затем она ласково наклоняется к Элле.

Ф: а теперь, принцесса, глубокий вдох... Представь, что вдыхаешь запах волшебного леса... И выдох...

Она аккуратно прикладывает к лицу девочки прозрачную маску. Элла ещё секунду смотрит на Кывылджим доверчивыми глазами, потом её веки тяжелеют и медленно закрываются. Дыхание становится глубоким и ровным. Она погрузилась в медикаментозный сон.

Омер стоит напротив Кывылджим по другую сторону стола. Он уже сосредоточен, его взгляд перемещается между экраном навигации и разметкой на голове Эллы, которую наносит ассистент. Но в тот момент, когда Кывылджим отпускает руку девочки и отходит на шаг от стола,  он ловит её взгляд. Её глаза над маской выдают колоссальное напряжение.

Он делает шаг через стол, и крепко, на секунду, кладёт свою руку поверх её кисти, лежащей на краю стола. Его прикосновение - твёрдое, уверенное, согревающее.

Омер говорит тихо, только для нее.

О: дыши. Мы готовы. У нас всё получится. Доверься мне.

В его словах нет сомнения. Только абсолютная уверенность в их общем профессионализме и в ней. Этот простой жест и короткая фраза возвращают Кывылджим из пучины материнского страха в ясность хирурга. Она глубоко вдыхает и кивает.

К: начинаем, — говорит она уже твёрдым, командным голосом.

Операция начинается. Первые разрезы, доступ. Всё идёт по протоколу. Он комментирует данные навигации, она с ювелирной точностью выполняет манёвры. Фатма мониторит жизненные показатели.

И ВДРУГ.

Ровный писк кардиомонитора сменяется пронзительной, непрерывной сиреной. На экране — хаотичная линия, переходящая в роковую прямую.

Автоматический голос системы выдает: «Асистолия. Асистолия».

У ЭЛЛЫ ОСТАНОВИЛОСЬ СЕРДЦЕ.
.
.
.
.
.