Слабо? | Пацанки 10 | Адель Шайбакова | Виктория Николаева | Видель

Каток заливали прямо во дворе между двумя пятиэтажками силами трёх дедов из соседних подъездов, которые каждый вечер после программы «Время» выходили с шлангом и, матерясь на нерабочий вентиль, поливали асфальтовую площадку до глянцевого блеска, а потом всю ночь площадка подмерзала, и к утру можно было кататься.

Адель семь лет, и коньки на неё надевает отец, сидя на корточках, придерживая её лодыжку одной рукой, а другой затягивая шнуровку так туго, что нога немела, но зато не подворачивалась.

— Туже надо, Дель, — говорил он, дуя на замёрзшие пальцы между узлами. — Стопу держать, а не болтаться, как тряпка на ветру.

— Больно же, — ныла Адель, притопывая свободной ногой по укатанному снегу.

— Больно — потерпи. Зато не сломаешь ничего, — он затянул последний узел и хлопнул её по колену. — Готово, вставай.

Девочка встала, покачнулась и вцепилась в его рукав. Это была тёмно-синяя зимняя куртка с запахом «Беломора». Хотя отец давно перешёл на сигареты подороже, запах старых впитался в ткань и не выветривался годами. Опираясь на него, она сделала первый неуверенный шаг по льду, скребя лезвием.

— Не смотри под ноги, — командовал отец, отступая на шаг, вынуждая её отпустить рукав. — На меня смотри. Куда голову повернёшь, туда и поедешь, глаза — это руль.

— Я упаду.

— Первые сто раз — это нормально. Я тебе так скажу: кто ни разу не падал, тот вообще не катался, — он раскинул руки, приглашая. — Давай ко мне. Три шага, я поймаю.

Адель поехала, заваливаясь то вправо, то влево и размахивая руками, как подстреленная птица. На третьем шаге она действительно начала падать, но отец, как и обещал, поймал её под мышки, приподнял на секунду в воздух и тут же поставил обратно на лёд, придерживая за плечи.

— Видала? Ничего страшного. Земля никуда не делась, все на месте, — он присел, чтобы их лица оказались вровень, и в этом воспоминании, в отличие от всех прежних, у него было лицо — немолодое лицо мужчины под сорок, с неровно выбритой щетиной на подбородке и морщинками у глаз, которые появлялись всякий раз, когда он щурился на низкое зимнее солнце. — Хочешь, скажу секрет?

— Хочу.

— На коньках не тот ас, кто не падает, а тот, кто каждый раз встает. Вот и весь секрет. Больше ничего знать не надо.

Со стороны подъезда донёсся голос матери. Та стояла на балконе третьего этажа в накинутом на плечи пуховом платке и кричала вниз что-то про обед, который стынет, но по интонации было слышно, что она вовсе не сердится, а скорее забавляется, глядя, как муж с дочерью барахтаются на самодельном катке.

— Ещё пять минут, Анись! — крикнул отец в ответ, не оборачиваясь. — Она только-только поехала!

— Смотри, отморозишь ей нос, я тебе устрою пять минут!

— Не отморожу! — он подмигнул дочери заговорщицки, будто они вдвоём против всего мира, включая угрозу матери. — Ну что, Дель, ещё разок? На этот раз без рук.

Они катались, пока небо над крышами не начало темнеть синевой, которая наступает зимой в четыре часа дня и означает, что через полчаса будет уже совсем темно, катались, пока щёки у обоих не задубели от мороза настолько, что улыбаться становилось физически трудно, катались, пока фонари во дворе не зажглись жёлтыми пятнами на снегу, и в свете этих фонарей падающий снег казался золотистым.

— Гонки, — вдруг предложил отец, отпуская её плечи и отъезжая на середину площадки. — До того края и обратно. Кто первый.

— Ты старый, я выиграю, — фыркнула Адель, уже куда увереннее стоя на льду, чем час назад.

Отец замер на середине площадки, прижав руку к груди, как раненый в самое сердце.

— Старый? — переспросил он с таким возмущением, что эхо разнеслось по катку. — Это я-то старый? Дель, ты посмотри на меня! Мне и сорока нет, я в полном расцвете сил. Да я в твоём возрасте на коньках такие вензеля выписывал — залюбуешься!

— Конечно, конечно, — покивала Адель, с трудом сдерживая улыбку. — Только мама говорит, что тебе на пенсию скоро.

— Какая пенсия? — мужчина всплеснул руками, коньки предательски скользнули, и он на секунду потерял равновесие, но устоял. — Я ещё тебя обгоню и двойной тулуп на радостях сделаю!

— Ой, двойной тулуп... — Адель закатила глаза. — Ты и одинарный-то вряд ли, дедушка.

— Всё! — отец рванул перчатки на место, нахлобучил шапку и припал к земле в гоночной стойке. — Ты сама напросилась. До того края и обратно. И не плачь потом, что старый тебя обставил.

Адель рассмеялась, встала рядом и тоже пригнулась.

— Посмотрим, посмотрим.

— На старт, внимание, — начал отсчитывать мужчина.

— Нечестно, ты не сказал «марш»! — оглушительна крикнула Адель.

Она рванула вперёд без команды, смеясь так, что дыхание сбивалось, скользя неровными, но уже уверенными толчками, слыша позади притворно возмущённые крики отца — «эй, так нечестно, Дель!» — и его догоняющий смех, отражающийся от стен пятиэтажек. И снег летел ей в лицо холодными укусами, и весь мир в этот момент сжался до размеров маленького дворового катка, до золотистого света фонарей, до бегущего позади голоса, и не было ничего, совсем ничего, что могло бы указывать на то, что где-то там, впереди, в невидимом будущем, весь этот мир начнёт разваливаться, что через два года голос за спиной перестанет звать её кататься, что куртка с запахом «Беломора» однажды просто исчезнет из прихожей, не оставив по себе даже вмятины на вешалке.

Адель добежала до дальнего края площадки первой. Со звонким скрежетом стальных лезвий она затормозила у самого бортика, подняв небольшой веер искрящейся крошки. Развернувшись на нетвёрдых, дрожащих от усталости и восторга ногах, она приготовилась победно вскинуть руки, но осеклась.

Отец застыл прямо посреди катка, не доехав до финиша добрую половину дистанции. Он стоял абсолютно неподвижно, опустив руки вдоль тела. Его взгляд был устремлён мимо дочери — куда-то в сторону, далеко за пределы тёплого жёлтого пятна от уличного фонаря.

— Пап? — крикнула девочка, всё ещё запыхавшаяся. — Ты чего? Сдался?

Он не ответил. Просто стоял, пока в темнеющем воздухе изо рта его поднимался пар.

— Пап!

Шайбакова побежала к нему теперь уже не в игровом азарте гонки, а с каким-то смутным страхом, скребущим по позвоночнику. С каждым шагом бежать становилось труднее, будто лёд стал подобием незастывшего асфальта, будто сам воздух сгустился, сопротивляясь её движению, и фонари вокруг замигали.

— Пап, ну хватит, не пугай! — она уже кричала, а расстояние между ними, вместо того, чтобы сокращаться, растягивалось с каждым её толчком, точно каток внезапно вырос в размерах.

Внезапно белый пар, валивший из его рта, потемнел. За долю секунды этот смоляной дым взорвался во все стороны, превращаясь в живую стену, и заполонил собой всё видимое пространство. Мир исчез. Адель не видела больше ничего, кроме непроглядной тьмы, вместе с которой пришло удушье. Адель судорожно рванула руки к шее, хватаясь за собственное горло, чувствуя, как внутри всё перекрывает, будто её тело прямо сейчас вздёрнули на тугой веревке, закреплённой на потолке её собственной спальни. Ноги беспомощно болтались в пустоте, не находя опоры.

Она отчаянно заскребла пальцами по коже, в безумном желании ослабить невидимую петлю, но вместо облегчения пришла дикая, режущая боль. Вместо рук у неё теперь были холодные, стальные лезвия — продолжение её собственных коньков. Она кромсала саму себя, разрывая куртку и плоть в попытке вдохнуть.

По груди толчками потекла горячая, липкая кровь. В абсолютной тьме Адель не могла её увидеть, но чувствовала пугающее тепло и слышала звук. Жуткий, ни на что не похожий звук: захлёбывающееся бульканье в собственной разорванной глотке.

Вдруг прямо над ухом Адель раздался звук. Короткий, сухой треск. Так трескается лёд под весом чего-то огромного.

Тьма перед её глазами подёрнулась серой дымкой, и она увидела лицо. Это было лицо её отца, но искажённое, его глаза были абсолютно чёрными, без белков и зрачков, а изо рта, заменяя зубы, торчали такие же лезвия, какими секунду назад она кромсала саму себя.

— Ты почти догнала, Адель, — раздался в её голове его голос, но он не звучал извне. — Теперь мы со льда не уйдём.

Будто невидимый канат, на котором она висела, резко перерезали, и она полетела вниз, спиной вперёд, пробивая слои вязкой черноты. Скорость падения росла, пока спина с кошачьим ударом не встретила жесткую, но упругую поверхность.

Адель резко вскинулась, широко раскрывая глаза. Воздух хлынул в легкие с такой силой, что грудную клетку обожгло живым огнём. Она закашлялась и судорожно рванула ладони к шее. Никаких лезвий. Никаких глубоких рваных ран. Никакой липкой хлещущей крови. Только ледяной крупный пот, градом катившийся по вискам, и бешеная чечётка сердца, готового вот-вот пробить ребра изнутри.

Действие ночного адреналина медленно шло на убыль, оставляя после себя лишь ватную слабость в ногах и звон в ушах.

«Сон... Господи, это был просто сон», — пронеслось в голове. Адель закрыла лицо ладонями, со свистом выдыхая через нос, пытаясь заземлиться.

Спустя две минуты полной перезагрузки Шайбакова поняла, что находится в гараже, лежит среди чехлов. Однако лежит она одна.

Адель посмотрела на своё запястье — часов не было, она сняла их ещё вечером, потому что ремешок натирал. Телефон лежал рядом, на бетонном полу, экраном вниз. Она схватила его, включила и несколько секунд просто смотрела на цифры, не веря им.

06:14.

Она никуда не уехала. Она так и осталась здесь, в закутке за стеллажом, укрытая курткой, и, судя по тому, как затекла шея, проспала не пять минут.

Первая мысль была нелепой, смешной в своей бытовой конкретности: мама. Мама точно уже проснулась и сейчас, наверное, обзванивает всех подряд, и будет скандал, каких Адель ещё не видела. Она уже начала прикидывать, что скажет, но эта мысль продержалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы отдышаться.

Потому что вторая мысль пришла следом и стёрла первую без остатка.

Сон.

Она помнила его слишком отчётливо для сна — так отчётливо, что через секунду уже не была уверена, сон ли это был вообще, или обрывок какой-то передачи, которую она случайно услышала краем уха, засыпая, пока в основном зале работал телевизор.

«Трагедией закончились нелегальные ночные заезды».

Адель встала, придерживаясь за холодный металл стеллажа, и, всё ещё покачиваясь, вышла из-за него в основное помещение. Женя спал на верстаке, свернувшись в неудобную скрюченную позу, подложив под щёку чужую куртку. Катя лежала на диване, одна нога свесилась на пол, рядом, в кресле напротив, спала Лена. На столе — тот же беспорядок: тарелки, корки, пустые бутылки. Вот только в этой сонной компании не хватало двоих.

Не было Вики.

И не было Димы.

Адель стояла посреди гаража, слушая, как гудит обогреватель и потрескивает остывающая гирлянда на стене, и чувствовала, как холодный ком поднимается откуда-то из желудка к горлу.

Она обошла помещение кругом, зачем-то заглядывая в те углы, где никого не могло быть, за стеллажи, под верстак, будто Вика с Димой могли просто прятаться там ради шутки.

Шайбакова твердила себе: они вышли покурить. Или в магазин за хлебом, потому что на завтрак ничего не было. Или просто отошли, потому что двум людям иногда нужно побыть вдвоём, без свидетелей — мало ли какие у них с Викой были разговоры, которые не предназначались для этой компании. Но ноги уже несли её к дивану, и рука уже трясла Катю за плечо не с извинениями, а настойчиво, так, что та застонала и попыталась отвернуться.

— Лен. Леночка, проснись.

— М-м... чего... — Лена разлепила один глаз, посмотрела на Адель мутным непонимающим взглядом. — Который час...

— Где Вика?

— Что?

— Вика где? И Дима?

Лена приподнялась на локте, огляделась, будто впервые видя это помещение, потом зевнула так широко, что хрустнула челюсть.

— Уехали куда-то, — сказала она равнодушно. — За запчастью, вроде. Дима говорил, что-то там сломалось, надо было...

— Когда?

— Не знаю, Адель, — Лена поморщилась от резкости в голосе. — Часа два назад? Может, больше. Я не следила за временем, я спать хотела.

Адель отпустила её плечо и медленно выпрямилась. В груди становилось тесно, будто кто-то невидимый стягивал рёбра железным обручем, не давая сделать полный вдох.

Два часа. Утром первого января. За запчастью.

Она знала, что это неправда.

— Кать, — она повернулась ко второй фигуре в кресле, потрясла и её. — Катя, вставай.

Катя проснулась мгновенно и чисто, без того мутного перехода, что был у Лены.

— Что случилось? — спросила она сразу, без «доброе утро» и вопросов про время.

— Дима и Вика уехали два часа назад. Якобы за запчастью.

Катя посмотрела на неё долгую секунду, и по её лицу Адель поняла, что не одна она сейчас складывает два и два.

— Сегодня же... — начала Катя медленно.

Адель уже разворачивалась к Жене.

— Жень. Женя, вставай, это серьёзно.

Женя не проснулся ни с первого, ни со второго раза. Он вообще спал так, как спят люди с абсолютно чистой совестью или с абсолютно пустой головой: глубоко, наглухо, с тихим посвистом на выдохе. Пришлось стащить с верстака куртку, служившую ему подушкой. Голова Жени дёрнулась, потеряла опору, и он с размаху приложился скулой о холодное железо, подскочив с искренним возмущением.

— Ты чего творишь, — просипел он, потирая скулу. — Я спал.

— Вика и Дима поехали не за запчастью. Они поехали к Марьям.

Женя открыл рот, явно собираясь пошутить, но что-то в голосе Адель заставило шутку застрять на полпути.

— С чего ты взяла?

— Пару недель назад Марьям приходила отдать свой байк, тогда же она поделилась, что собирается найти «Белого призрака», Вика стала с ней цапаться и по итогу подвела Марьям к предложению о реванше.

— Каком реванше? — Лена уже стояла на ногах, сбрасывая остатки сна одним резким движением плеч.

— На заброшенном мосту через карьер. Нужно перепрыгнуть разрыв на полной скорости.

Лена побелела так быстро, что Адель показалось — сейчас она просто рухнет обратно в кресло.

— Она согласилась?

— Она сказала, что подумает.

— Подумала, блять.

Катя, наконец, поднялась и начала обуваться.

— Может, мы зря паникуем, — сказала она, но без всякой уверенности в голосе. — Может, они правда за запчастью, а мы сейчас сорвёмся среди ночи...

— Уже утро, — перебила Адель.

— Хорошо, среди утра, — не сдавалась Катя, — А они просто в очереди на заправке стоят.

— Заправки не задерживают на два часа, Кать, — сказала Лена мягче, чем можно было ожидать. — Мы не знаем наверняка, поэтому проверить надо.

Наступила пауза, в которой каждый, кажется, взвешивал одно и то же: что, если они сорвутся с места, вломятся куда-то с криками и паникой, а окажется, что Дима с Викой действительно застряли на какой-то круглосуточной заправке в пробке из таких же гуляк, и что тогда — стыд, неловкость, испорченное утро. А что, если нет.

Женя долго молчал, разглядывая свои руки, будто впервые их видел.

— Я ей путь подсказал, — произнёс он, наконец, глухо. — Пару дней назад. Она спросила, как проехать побыстрее, я и брякнул, не подумав, что она... что это она серьёзно.

— Ты знал, что она с Марьям собирается разбираться? — Лена посмотрела на него так, что он вжал голову в плечи.

— Не знал! Думал, она просто спрашивает, из любопытства. Она вообще ничего такого не говорила...

— Сейчас это неважно, — резко оборвала Адель. — Важно, что мы теряем время.

Женя первым нарушил тишину:

— Байки на ходу, бак почти полный. Кто со мной?

Дальше всё завертелось быстро, темпом, который бывает, когда тело действует раньше, чем мозг успевает обдумать все последствия. Куртки, шлемы, ключи — всё это находилось, надевалось, хваталось механически. Катя молча собирала волосы в хвост дрожащими руками. Лена проверяла телефон — звонила Диме, слушала долгие гудки, потом сброс, потом снова гудки.

— Не берёт, — сказала она наконец, убирая телефон в карман. — И у Вики то же самое.

— Может, сигнала нет, — предположил Женя без особой убеждённости, уже толкая к выходу свой байк. — Там за городом связь такая себе.

Адель стояла посреди гаража, чувствуя себя лишней в суете сборов, пока остальные деловито распределяли, кто на чём поедет, и тут Дима вспомнился ей не как отсутствующий, а как силуэт, который должен был появиться в двери с минуты на минуту и объяснить, что всё это глупость, паника на пустом месте, что они с Викой, правда, просто застряли где-то с этой несчастной запчастью.

Он не появился.

— Со мной сядешь, — сказала Лена, уже пристёгивая шлем. — Держись крепче, я быстро езжу, когда нервничаю.

— А ты сейчас нервничаешь?

Лена посмотрела на неё поверх шлема.

— Садись, Шайбакова.

Они выехали в предрассветную темноту одновременно. Улицы были пусты, если не считать редких машин и одинокой компании в костюмах зайцев, бредущей вдоль обочины куда-то домой. Фонари ещё горели, хотя небо на востоке уже начинало сереть. Адель вцепилась в куртку Лены обеими руками, прижавшись щекой к её спине, и следила, как мимо проносятся тёмные витрины закрытых магазинов, ёлочные гирлянды на балконах, брошенные у подъездов пустые бутылки шампанского. Ветер бил в лицо через щель приоткрытого забрала, и от этого холода мысли, крутившиеся в голове всю ночь, становились только резче.

Она думала о сне. О голосе диктора. О словах, которые запомнила слишком хорошо для того, что должно было забыться через минуту после пробуждения.

«Ведущая гонщица не рассчитала скорость».

Она мотнула головой, будто могла вытрясти эту фразу из черепа вместе с остатками сна, и вместо этого крепче сжала пальцы на Лениной куртке. Через двадцать минут город остался позади, сменившись сначала промзоной с редкими фонарями, потом — совсем тёмной дорогой, по обе стороны которой тянулся низкий кустарник. Женя ехал впереди, показывая дорогу, и один раз оглянулся через плечо, потому что хотел убедиться, что остальные не отстали.

Ещё через несколько минут они услышали гул множества моторов. Лена сбросила скорость.

— Приехали, — сказала она без капли облегчения.

Адель слезла, чтобы размять затёкшие ноги, и в короткой паузе, посреди всеобщей спешки поймала себя на нелепой, совершенно неуместной мысли: она вспомнила, как несколько часов назад, укрытая курткой на продавленных чехлах, слушала, как Вика признаётся ей в том, что рядом с ней чувствует себя человеком. Тогда это казалось важным, огромным каким-то итогом целого года. Сейчас это воспоминание пролетело мимо и исчезло, не оставив ничего, кроме холода в груди.

— Садись, — окликнула её Лена. — Нельзя стоять.

Адель села обратно. За поворотом дороги, там, где асфальт заканчивался и начиналась утоптанная грунтовка, ведущая к старому карьеру, стояла толпа машин и байков — вкривь и вкось, их бросили в спешке те, кто торопился успеть к началу. Фары горели через одну, выхватывая из полутьмы клубы пара от дыхания и сигаретного дыма, силуэты людей в кожаных куртках, тесно сбившихся в кучки. Кто-то сидел на капотах, кто-то забрался на крышу микроавтобуса, чтобы лучше видеть. Музыка играла сразу из нескольких колонок, накладываясь друг на друга.

Адель никогда раньше не видела ничего подобного вживую, только слышала обрывки рассказов, полушутливые, полухвастливые истории про заезды, которые то Женя, то кто-то из его знакомых упоминал за столом. Реальность оказалась куда более тесной, грязной и оглушающей, чем любое воображение. Женя остановил байк на краю толпы, и остальные подъехали следом. Адель спрыгнула, едва дожидаясь полной остановки, и тут же пожалела — ноги затекли от долгой дороги, и она чуть не упала, ухватившись за плечо Лены.

— Держись рядом, — велела Лена, стаскивая шлем. — Тут легко потеряться.

Толпа была разношёрстной: кто-то явно приехал сюда ради самого события, ради азарта и ставок, а кто-то, судя по одежде и виду, забрёл случайно, привлечённый шумом, и теперь снимал происходящее на телефон с восторженным любопытством.

Адель протискивалась сквозь плечи и спины, вглядываясь в лица, выхватывая обрывки разговоров:

— ...говорю тебе, Николаева сегодня в ударе, видел, как она разминалась...

— ...да ладно, после того что с папашей было, я бы на её месте вообще на байк не садилась...

— ...ставлю на Марьям, она агрессивнее...

Каждое слово било под рёбра, но Адель заставляла себя идти дальше.

Кто-то рядом громко выкрикивал цифры — «два к одному на Николаеву, кто ещё ставит», и по толпе прокатилась волна встречных выкриков, звон монет, шелест купюр, переходящих из рук в руки с той же обыденностью, с какой платят за проезд в автобусе. Адель поймала себя на том, что смотрит на эти руки, на эти купюры и не может понять, как всё это умещается в одном пространстве с тем, что она чувствовала последние полчаса.

— Прости, — вдруг сказал Женя рядом, не глядя на неё, глядя куда-то в сторону трассы. — За то, что про место сказал. Я правда не думал.

— Потом, Жень, — она даже не нашла в себе сил разозлиться на него. — Сейчас не время.

И тогда она увидела её.

Вика стояла у своего байка в стороне от основной толпы, там, где начиналась размеченная кем-то стартовая полоса (двумя рядами воткнутых в мёрзлую землю файеров, дававших ровный красный свет). На ней был полный комплект защиты, знакомая куртка с усиленными плечами, и шлем она держала в руках, ещё не надев.

Их взгляды встретились через десятки метров, через головы и плечи чужих людей, так внезапно, что у Адель на секунду перехватило дыхание, будто кто-то её толкнул. Вика замерла. Адель видела, как дрогнули её плечи, как рука со шлемом приподнялась. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через расстояние, и Адель уже открыла рот, чтобы закричать, позвать, остановить. Но Вика натянула шлем и опустила забрало.

— Вика! — крик вырвался сам, помимо воли, и потонул в общем гуле толпы, в рёве моторов, в свисте, которым кто-то встретил появление второго байка на старте.

Марьям была в чёрном, без единой яркой детали, и шлем держала подмышкой с таким видом, будто он ей вообще не нужен. Она о чём-то переговорила с человеком в оранжевом жилете, судя по всему — со стартером, кивнула и села на байк, не глядя в сторону Вики.

Толпа взревела.

— Постой! — Адель рванулась вперёд, но чья-то рука перехватила её за локоть — Женя, оказавшийся рядом, крепко держал, не давая шагнуть дальше.

— Стой, ты что творишь, — прошипел он ей на ухо, перекрикивая гул. — Туда нельзя, там же оцепление, тебя стартер сомнёт, если под колёса кинешься!

— Она меня видела, Жень, она меня видела и всё равно...

— Значит, решила уже, — жёстко перебила Лена, оказавшись с другой стороны. — Адель, послушай меня. Если она сейчас остановится посреди старта — её же на смех поднимут. Хуже — она правда может убиться, потому что дёрнется в последний момент. Не сейчас.

Слова были логичными, взвешенными, произнесёнными тоном, которым Лена всегда убеждала людей делать неприятные, но правильные вещи, но Адель их почти не слышала. Она смотрела на два байка, выстроившихся у линии файеров, на пар, поднимающийся от разогретых моторов в морозном воздухе, на человека в оранжевом жилете, поднявшего руку.

Стартовый сигнал потонул в оглушительном рёве, с которым оба байка сорвались с места.

Толпа взорвалась криком. Адель смотрела, как два тёмных силуэта, слитые в одно обтекаемое целое, уносятся в сторону карьера, набирая скорость с каждой секундой, как расходится за ними снежная пыль, поднятая колёсами.

— Куда они? — спросила она, оборачиваясь к Жене. — На каком промежутке отрывается трасса?

Женя не успел ответить.

— Что ты вы здесь забыли?!

Голос, искаженный то ли злостью, то ли паникой, прорезался сквозь гул толпы. Дима стоял в нескольких шагах, без шлема, с растрёпанными волосами, в куртке, застёгнутой криво на одну пуговицу, не в ту петлю.

— Дима! — Лена бросилась к нему первой, и в следующую секунду Адель поняла, что «бросилась» не совсем то слово: Лена схватила его за грудки куртки с такой силой, что он попятился. — Ты где был? Ты куда её отпустил?!

— Я не отпускал, я...

— Ты соврал нам! — вклинилась Катя, оказавшаяся тут же, откуда-то сбоку, с лицом мокрым от слёз. — Ты сказал за запчастью! Мы тут два часа спали спокойно, пока вы...

— Хватит! — рявкнул Дима, отчего все замолчали. — Я вас потом выслушаю, ладно? Хоть всех сразу, хоть по очереди, орите сколько хотите, но не сейчас. Сейчас надо ехать.

— Куда ехать? — Адель шагнула к нему. — Заезд же уже начался, они уехали туда, — она махнула рукой в сторону, куда унеслись оба байка.

— Это ещё не всё, — сказал Дима, и что-то в его лице заставило внутренности Адель сжаться в холодный комок. — Это только разгонный участок. Основное дальше, у обрыва.

— Ты знал, — сказала Лена очень тихо. — Ты знал, куда она едет, и поехал с ней.

— Я пытался её отговорить всю дорогу, — Дима провёл рукой по лицу. — Всю дорогу, Лен. Она меня даже не слушала, а потом сказала, чтобы я не лез, потому что это не моё дело, и я... — он замолчал, сжав челюсти. — Короче. Я поехал за ней, потому что не мог придумать ничего лучше. Думал, буду рядом хоть на трассе, хоть после. А сейчас организаторы меня к старту не подпустили, оттеснили в толпу, и я не успел до неё докричаться, прежде чем начали.

— Дальше что? — Адель схватила его за рукав. — Дима, что дальше?

— Дальше — короткая дорога, — сказал он. — Обычная трасса, делает крюк по грунтовке вокруг карьера километра три. А есть старая техническая дорога вдоль линии электропередач, она короче почти вдвое, но по ней местные не ездят, разбитая совсем. Если рвануть сейчас, мы можем успеть к обрыву раньше, чем они доедут туда по кругу.

— Тогда чего мы ждём, — Женя уже разворачивался к своему байку.

— Ждём, — Дима впервые за весь разговор посмотрел ему в глаза, — что вы перестанете орать и сядете по местам. Со мной поедет тот, кто легче.

— Я, — тут же сказала Адель.

Дима замялся, но прочитал что-то в её лице, что отбило желание спорить.

— Держись за меня и не отпускай руки, что бы ни случилось, — сказал. — Там местами колея по колено, тряхнёт так, что зубы клацнут.

Лена, взглянув на часы на приборной панели своего байка, стартовала первой, срываясь с места так резко, что из-под колёс полетела мёрзлая грязь. Адель обхватила Диму за пояс, вцепилась в куртку так же, как несколько минут назад держалась за Лену.

Дорога вдоль оказалась именно такой, как обещал Дима. Байк подбрасывало на каждой кочке, и Адель стискивала зубы, чтобы не прикусить язык, вжимаясь лицом в спину Димы и держась за его куртку так крепко, что пальцы затекали. Она не смотрела по сторонам, да и не было смысла, вокруг всё равно была одна и та же чёрная стена кустарника, размытая скоростью и слезящимися от ветра глазами, но один раз, на особенно крутом повороте, успела заметить далеко впереди и чуть левее качающийся свет фар: Лена уже вырвалась вперёд, а следом за ней, отставая метров на двадцать, ехали Женя с Катей. На одном из немногих прямых участков, где мотор ревел тише, Дима вдруг обернулся через плечо и прокричал, перекрикивая ветер:

— Она весь вечер была подозрительно спокойная! Я должен был понять!

— Что значит спокойная? — прокричала в ответ Адель, вжимаясь щекой ему в спину.

— Она у Женьки в гараже перчатки отцовские искала, старые, кожаные! Я думал — сувенир, ностальгия, Новый год всё-таки! А она их с собой забрала!

Больше он ничего не успел прокричать — впереди дорогу перерезала глубокая яма, и байк тряхнуло так, что Адель прикусила язык и вцепилась в его куртку обеими руками, забыв на время про слова.

Минуты растянулись до бесконечности и одновременно пролетели слишком быстро — так, что, когда впереди, наконец, забрезжил свет, множество фар и мигающих телефонных фонариков, собранных в кучу на краю чего-то тёмного и бездонного, Адель не поверила, что они уже приехали. Дима сбросил скорость, объезжая последний участок дороги по широкой дуге, чтобы не влететь прямо в толпу, и остановился в стороне, за рядом припаркованных машин. Здесь было тише, чем на старте. Здесь, у обрыва, толпа молчала.

Часть моста и вправду сохранилась. Адель различила в предрассветном сумраке остатки бетонных опор, торчащих из противоположного склона, будто обломанные зубы, но с этой стороны от него осталась только площадка, резко обрывающаяся вниз.

— Тут два года назад, — донёсся до Адель обрывок чужого разговора, — Тут же батя Николаевой и разбился. Не доехал до края, в бетонную опору со всей дури. Так и не поняли — то ли рассчитать не успел, то ли специально. С тех пор место это вроде как... намоленное, что ли. Каждый год кто-нибудь да приезжает сюда мериться, кто круче.

— Разве здесь это было? Брешишь.

Собеседник хмыкнул в ответ что-то неразборчивое, и оба рассмеялись. Адель почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от этого смеха, от того, с какой лёгкостью чья-то гибель стала здесь частью фольклора.

Дима заглушил байк, и Шайбакова спрыгнула, едва он остановился, чувствуя, как дрожат ноги.

— Где они? — спросила она, оглядываясь.

— Ещё едут, — Дима тоже слез, снимая шлем и вглядываясь в темноту за спинами толпы, туда, откуда должна была появиться разгонная трасса. — Мы успели. Слышишь?

Адель прислушалась и различила сквозь ровный гул голосов далёкий, но узнаваемый рокот моторов. Лена уже была здесь, она нашла их взглядом и быстро подошла, за ней, чуть отстав, спешили Женя и Катя, оба тяжело дышащие, будто бежали, а не ехали.

— Мы можем что-то сделать? — Катя вцепилась в рукав Лены. — Остановить, крикнуть, я не знаю...

— Отсюда — нет, — ответила Лена мрачно. — Смотри, где мы стоим. Они появятся с той стороны, — она махнула рукой на разгонный участок, — И им нужно будет держать прямую линию до самого края. Если сейчас начать орать и махать руками, можно сбить с траектории того, кто как раз тормозить не собирается. Хуже сделаем.

Адель уже проталкивалась вперёд, к самому краю толпы, где стояли первые ряды зрителей. Гул моторов нарастал с каждой секундой, превращаясь из далёкого рокота в отчётливый рёв, от которого закладывало уши. Толпа заволновалась и задвигалась.

И вот они появились.

Два байка вылетели из темноты одновременно, борт о борт, разбрасывая по сторонам ошмётки мёрзлой грязи, и в свете фар и фонариков Адель на увидела оба силуэта — низко пригнувшиеся к рулям фигуры в шлемах, неотличимые друг от друга на такой скорости, если бы не то, что Марьям держалась чуть впереди, буквально на полкорпуса. Они неслись прямо на толпу, ка могло показаться неопытному человеку. На деле же неслись в узкий проход между зрителями, который, как теперь поняла Адель, был не случайным, а специально оставленным коридором, обозначенным по краям всё теми же красными файерами, ведущим прямиком к обрыву.

Триста метров. Двести.

Толпа взревела, подбадривая, свистя, кто-то кричал название какой-то ставки, кто-то просто орал без слов, от одного восторга скорости и опасности. Этот звук ударил по ушам, пробирая до костей вибрацией, от которой хотелось либо заорать вместе со всеми, либо зажать уши руками.

Сто метров.

Адель стояла, вцепившись в рукав Лены с одной стороны, чувствуя, как с другой её держит Дима, и смотрела, как байк Марьям, идущий впереди, начинает на пределе различимого сбрасывать скорость.

Марьям тормозила первой. Это было заметно всем. Задние огни её байка мигнули ярче, силуэт качнулся вперёд под тяжестью торможения, и по толпе прокатился гул разочарования. Адель увидела, как несколько человек в первом ряду опустили поднятые в жесте азарта руки, а парень в тёмной балаклаве рядом с ней смачно сплюнул на землю.

Вика же не тормозила. Она шла на прежней скорости, если не быстрее. Байк рванулся вперёд, обходя замедляющуюся Марьям справа, и толпа взорвалась новым, куда более пронзительным звуком.

— Она не остановится, — выдохнула Катя где-то позади. — Она не остановится!

Адель почувствовала, как пальцы Димы сжимаются на её плече до боли, но не могла произнести ни звука — горло свело так, что она даже не была уверена, дышит ли ещё. Кто-то рядом с Адель зажал рот рукой. Кто-то шагнул назад, инстинктивно, будто хотел увеличить расстояние между собой и тем, что должно было случиться на этом последнем отрезке. Файеры по краям коридора уже прогорели, и их красный свет метался по лицам зрителей неровными вспышками, придавая всей сцене что-то от плохого сна — того самого, из которого Адель выдернуло меньше часа назад.

Восемьдесят метров. Семьдесят.

Марьям продолжала сбрасывать скорость, и байк Вики полностью её обошёл, вырвался вперёд на добрых полкорпуса. В этот момент Адель отчётливо, до дрожи в коленях, поняла: Вика не собиралась тормозить одновременно с ней. Она вообще не собиралась ориентироваться на соперницу. У неё был свой расчёт и собственный предел, до которого она намеревалась дойти, и ни этот предел, ни его цена не имели никакого отношения к тому, что делала Марьям.

Пятьдесят метров. Тридцать.

Марьям уже остановилась полностью, метрах в сорока от края. Адель видела, как она резко обернулась, как дёрнулась вперёд, будто хотела снова сорваться с места, броситься следом, остановить, но было поздно, и это было очевидно даже с такого расстояния, по тому, как окаменела вся её поза.

Байк Вики нёсся к обрыву на полной скорости.

Десять метров. Пять.

В тот момент, когда весь мир вокруг Адель сжался до одной точки, до одного яркого пятна байка, летящего в никуда, произошло то, чего она не заметила глазами, а скорее почувствовала кожей: резкое движение руля, скрежет резины по мёрзлому грунту, фонтан искр из-под юзом идущего заднего колеса. Запах палёной резины волной докатился до толпы, и кого-то рядом с Адель затошнило.

Николаева остановилась.

Не за десять метров, не за пять. В тридцати, может, сорока сантиметрах от края обрыва — так близко, что переднее колесо байка нависало над пустотой, а сама она, судя по тому, как дёрнулось её тело вперёд, а потом рывком назад, удерживала равновесие на самой грани падения, буквально балансируя над тридцатиметровой пропастью. Несколько камешков сорвались из-под колёс и полетели вниз, и звука их падения никто не услышал, но по спине Адель пробежал холодный пот. Толпа замерла. Секунда тишины растянулась в вечность, а потом Вика в замедленной съёмке развернула байк и заглушила двигатель.

Она подняла забрало шлема и её лицо повернулось к Марьям, застывшей в сорока метрах позади.

— Что ж ты тормозишь? — спросила она.

Голос был негромкий, но в мёртвой тишине карьера разнёсся так, будто она произнесла это в мегафон.

Марьям слезла с байка, сняла шлем и швырнула его на землю рядом с колесом. Волосы у неё были собраны в тугой хвост, влажный от пота, несмотря на мороз.

— Ты специально, — сказала она, делая шаг вперёд. Ещё шаг. — Ты специально тянула до последнего.

— А ты специально затормозила первая, — Вика тоже слезла с байка, откинула шлем на сиденье и осталась стоять у самого края, спиной к пропасти. — Мы вроде так и договаривались. Кто раньше струсит.

По толпе прошёл сдержанный смешок и Марьям дёрнулась на этот звук, как от пощёчины.

— Я не струсила, — процедила она. — Я рассчитала тормозной путь. Есть разница между расчётом и трусостью, Николаева, хотя тебе, с твоей семейной историей, это, наверное, сложно понять.

Адель почувствовала, как рядом с ней напряглась Лена, но никто не двинулся с места.

— Мою семейную историю, — повторила Вика медленно, — Ты вообще-то знаешь неплохо. Лучше многих здесь. Потому что твой отец был на трассе, когда мой разбился. Правильно?

Марьям остановилась. Впервые что-то дрогнуло в её позе.

— Не приплетай моего отца, — сказала она тихо.

— А почему нет? — Вика улыбнулась добродушно. — Мой отец считал твоего другом. Знаешь это? Он мне рассказывал — сто раз, наверное, как они гоняли вместе ещё до того, как здесь всё это, — она обвела рукой толпу, файеры, темноту карьера, — Вообще началось. Он говорил, что твой отец — единственный, кому он доверял на трассе. Что с ним не страшно ехать плечом к плечу, потому что он не подрежет ради выигрыша.

— Замолчи.

— А твой отец, — продолжила Вика, будто не услышав, — На дух его не переносил. Знаешь почему? Мне мама рассказала уже после похорон, когда за столом развязались языки. Ильич завидовал. И завидовал по-чёрному тому, что мой отец умел проигрывать красиво, а твой не умел проигрывать вообще. Ни разу. Он бы, наверное, тоже когда-нибудь разбился, гоняясь за тем, чего у него не было, только не успел, потому что вовремя завязал и открыл автосервис.

Марьям молчала, сжимая кулаки.

— К чему ты клонишь, Николаева, — выдавила она наконец.

— К тому, что ты — не он, — сказала Вика без особого оскала. — Ты даже не грамм от него. Он умел останавливаться, а ты нет. Ты гоняешься не за победой, ты гоняешься за тем, чтобы кто-то, наконец, сказал тебе, что ты лучше своего отца, а этого никогда не будет, потому что ты просто... — она помолчала секунду, подбирая слово поточнее, — Мельче. Тебе бы лечь на дно, Марьям. Правда. Пока ты не сделала что-то, после чего уже некуда будет ложиться.

Марьям молчала ещё несколько секунд, и когда снова заговорила, голос её звучал уже иначе.

— Ты вообще ничего обо мне не знаешь, Николаева, — сказала она. — Думаешь, раз твой папаша разбился красиво, в блеске славы, с толпой на похоронах и статьёй в местной газете, то ты теперь можешь мне рассказывать про величие проигрыша? Мой отец жив. Он каждый день сидит в своём сервисе и чинит чужие тачки, потому что бросил всё, что у него было, из-за таких, как твой. И знаешь, что он мне говорит? Что я вся в него — потому что не умею останавливаться вовремя. Так что не надо мне тут строить психолога, тебе самой бы разобраться со своей матерью, которая шарахается от каждого байка на улице с тех пор, как...

— Завались.

Установилась тишина, среди толпы тоже.

Марьям стояла неподвижно так долго, что Адель успела понадеяться, отчаянно понадеяться, что на этом всё и закончится, что сейчас Марьям развернётся.

Рыжая же сунула руку за пазуху куртки.

Движение было настолько лишённым театральности, что несколько секунд никто вокруг даже не понял, что происходит, а потом в её руке оказался пистолет, и над обрывом пронёсся звук, которого Адель никогда раньше не слышала вживую. Это был не сам выстрел — это был звук того, как пятьдесят человек одновременно перестали дышать.

Марьям подняла руку и направила дуло на Вику.

Всё вокруг Адель потеряло звук — она видела, как открываются рты вокруг, как отшатываются назад, спотыкаясь о чужие ноги, как телефон падает на мёрзлую землю с глухим стуком, но не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Девушка было рванулась вперёд, но рука Димы перехватила её поперёк груди с такой силой, что она едва не упала.

— Стой, — прошипел он ей на ухо, удерживая крепко, до боли. — Стой, ты с ума сошла, куда...

— Пусти! — она рвалась, но хватка не ослабевала. — Дима, пусти меня, она же...

— Ты подойдёшь — она выстрелит от неожиданности, — голос Димы дрожал, но руки держали железно. — Стой смирно, пожалуйста. Стой.

Вика не двигалась. Она стояла в свете фар, глядя на направленное на неё дуло, с тем же спокойным выражением, с каким минуту назад спрашивала Марьям, почему та тормозит. Ни один мускул на её лице не дрогнул, хотя Адель даже с расстояния в добрых полсотни метров видела, как напряжены её плечи и сжаты кулаки вдоль тела.

Молчание тянулось — три секунды, пять, десять, — Адель считала их вопреки собственной воле. Наконец Вика заговорила.

— Я выживу даже с пулей от тебя, — сказала она. — На мне полная экипировка. Бронежилет под курткой, если ты не заметила. Так что стреляй, если тебе от этого станет легче. Только имей в виду — потом придётся объяснять, почему на записях полсотни человек ты с огнестрельным оружием. Не самый умный способ закончить вечер, но раз ты уже начала...

Марьям хмыкнула.

— А кто сказал, что я в тебя стрелять собираюсь? — произнесла она.

И медленно перевела дуло в сторону — мимо Вики, мимо своего же байка, туда, где над обрывом плотной стеной стояла толпа, туда, где в самом центре первого ряда, всё ещё удерживаемая рукой Димы, застыла Адель. Прямо на неё.

— Знаешь, что забавно, Николаева, — продолжила Марьям, не сводя взгляда с Адель. — Я ведь только сейчас разглядела как следует. Тот самый камикадзе с финального поворота, из-за которого я тогда всю трассу профукала. Так вот, значит, кто под шлемом прятался. Твоя девчонка, оказывается, умеет не только языком работать.

Адель почувствовала, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к морозу. Она узнала.

— Отпусти меня, — прошептала Адель, не сводя глаз с чёрного зрачка дула, направленного прямо на неё. — Дима, пожалуйста, отпусти.

— Нет, — так же тихо ответил он, и голос его дрожал не меньше, чем её собственный. — Стой. Ради всего святого, стой на месте.

Катя вцепилась в Ленину руку так, что костяшки побелели, и Адель услышала за спиной её сдавленное прерывистое дыхание — что-то на грани паники, которую она изо всех сил пыталась удержать внутри.

Вика двинулась вперёд, но замерла, будто наткнувшись на невидимую стену, когда Марьям, не оборачиваясь к ней, произнесла ровно:

— Ещё шаг, Николаева, и я не буду ждать, пока ты добежишь. Выстрелю в неё, не думая.

Вика остановилась. А после посмотрела туда, где над обрывом, в свете чужих фар, стояла Адель — не сводя с неё взгляда, не пытаясь больше ни бежать, и сказала так, что услышали все:

— Стреляй.