Актриса
В тот день было солнечно. Мне было восемь лет. Мы с мамой смотрели какую-то старую драму, я уже не помню название, но навсегда запомнила кадр: девушка с растрепанными волосами стояла у края сцены, а по её щекам текли слёзы. Настоящие. Не те, когда плачут от лука, а когда больно внутри.
— Мам, почему она плачет? — спросила я, оторвавшись от своего мороженого.
Мама, поправляя мои темно-русые волосы, которые вечно лезли в глаза, ответила просто: «Потому что она чувствует то, что должен чувствовать зритель. Это её работа - заставлять нас верить, что её сердце разбито».
В тот момент что-то щёлкнуло у меня в груди. Я посмотрела на экран, и я подумала: «Я тоже хочу так. Хочу, чтобы люди верили мне».
С того дня началась моя одержимость.
В школе я готова была играть кого угодно. Учителя вздыхали, мама возила меня на все кружки, а отец шутил, что у него растет маленькая Мэрил Стрип.
И вот, годы спустя, я сижу в своей маленькой квартирке в Лос-Анджелесе, разбирая стопку сценариев. Три фильма. Три. И в двух из них у меня были главные роли. Один - независимое кино, которое никто не заметил, второй - молодежная комедия, ставшая неожиданным хитом на стримингах.
Я - Мэдисон (Мэд для друзей, если они появятся), начала получать узнавание на улицах. Иногда мама звонила и плакала от гордости в трубку.
Но сегодня было кое-что другое. Сегодня пришло письмо от агента..
«Netflix. Сериал. Главная роль. Завтра в 10:00 на Пайнвуд-Драйв».
Я перечитала это раз десять. Сериал назывался «Последний танец». История о двух лучших подругах в старшей школе, которые за месяц до выпускного дают друг другу безумное обещание: найти парней мечты, разбить им сердца и уехать в колледж свободными и независимыми. Конечно, всё шло не по плану. Типичное подростковое безумие, но сценарий был настолько живым и искренним, что я влюбилась в свою героиню - тихую, умную Хлою - с первой страницы.
Кастинг проходил в огромном, холодном зале. Я волновалась так, что мои прямые волосы, уложенные в легкий каскад, казалось, вот-вот встанут дыбом. Но стоило мне сделать шаг к камере, как я перестала быть собой. Я стала Хлоей: её неуверенность стала моей, её надежды - моими.
Читала сцену, где она признается подруге, что боится, что никто не пригласит её на выпускной, и сама не заметила, как мои глаза наполнились влагой.
В конце тишина. А потом режиссер, мужчина с щетиной и уставшими глазами, сказал: «Мэдисон, вы нам подходите. Познакомьтесь с вашей экранной партнершей».
Я обернулась.
В дверях стояла девушка, которая излучала свет. Кудрявые волосы нимбом вокруг головы, голубые глаза с хитринкой и ямочки, которые появлялись даже тогда, когда она просто дышала. Она улыбнулась мне так, будто мы знали друг друга сто лет, и громко, на весь зал, выпалила:
— О, боже, ты идеальна детка! Я буду тебя на руках носить! Я Одесса, кстати. Одесса Эйзаон. Мы будем лучшими подругами, я уже решилааа!
Я невольно рассмеялась. С ней было невозможно грустить.
Две недели спустя. Съемки.
Честно? Это ад и рай одновременно. График такой плотный, что я иногда забываю, какой сейчас день недели. Мы с Одессой проводим вместе по 12 часов. На экране мы - две неразлучные подруги, которые постоянно попадают в нелепые ситуации.
В жизни.. ну, мы тоже становимся неразлучными. Она вечно болтает без умолку, заказывает донаты с кофе на площадку и заставляет весь съемочный состав смеяться даже в дублях, где по сценарию мы должны плакать.
— Мэди, твоя героиня не может просто стоять! — кричит режиссер в очередной раз.
— Она должна смотреть на этого парня как на последний кусок пиццы!
— Это я умею, — шепчу я, и Одесса рядом хихикает.
Мы снимаем сцену в школьном коридоре. Яркий неон, старые шкафчики. Всё выглядит нарочито, но именно в этом есть свой шарм.
После съемок я падаю в гримерку без сил. Одесса влетает следом, жуя какой-то салат и одновременно проверяя телефон.
— Слушай, — начинает она с набитым ртом, — а у тебя есть планы на пятницу?
— Спать, — честно отвечаю я. — Спать и, может быть, заплакать от усталости.
— Отлично, значит, ты свободна! — радуется она, игнорируя мои слова. — Квенлин устраивает вечеринку. Там будет вся наша компания. Ну, моя компания. Теперь и твоя.
Я приподнимаю бровь. Одесса уже рассказывала про своих друзей. Про певцов, актеров, каких-то блогеров. Я, начинающая актриса с тремя фильмами за плечами, чувствовала себя все равно немного чужой в этом мире.
— Одесс, я не уверена...
— Там будет Билли, — перебивает она, будто это всё объясняет.
— Билли? — переспрашиваю я. — Билли Айлиш? Та стерва, с красными корнями и голубыми глазами, от которых у всех подкашиваются колени?
— Ага, — кивает Одесса, жуя. — Она там будет. Мы старые друзья. Только... будь готова. Она сейчас типо «плохая девочка». Может сначала нахамить, но ты не бойся. Это неё броня, а внутри она зефирка, милашка такая.
Я скептически хмыкаю. Я видела интервью Билли. Видела, как она смотрит на камеру исподлобья, с вызовом. В её песнях столько темноты, что становится не по себе. И я, типо «хорошая девочка», которая вечно всех опекает, которая не может пройти мимо бездомного котенка, собираюсь туда идти?
— Лаадно, — сдаюсь я. — Но если я умру от смущения, ты будешь петь на моих похоронах.
— Пфф, не будет такого, я отвечааю— протараторила Одесса, а после радостно запрыгала и обняла меня, со всей любовью.
(она чуть не задушила меня)
___