12 "Боль"
С того дня София будто выключила в себе всё, что было связано с Мирой, не резко, не демонстративно, а тихо, почти незаметно, словно просто перестала позволять себе чувствовать слишком много. Она больше не искала взглядом её силуэт среди людей, не задерживалась, когда слышала знакомый голос, не ждала случайных встреч, хотя они продолжали происходить почти каждый день.
Мира приходила в библиотеку так, будто ничего не изменилось, так же спокойно, так же уверенно, рядом с Амелией, и их разговоры часто крутились вокруг парней, вечеринок, каких-то знакомых, и всё это звучало для Софии как чужая жизнь, в которой ей больше нет места. Она молчала, делала свою работу, иногда отвечала коротко, не поднимая глаз, но внутри всё ещё чувствовала, как каждое слово, каждое упоминание «парня» будто оставляет след, который невозможно стереть.
Со временем она начала замечать, что в этих разговорах что-то меняется: сначала это были мелкие детали, потом паузы, потом короткие фразы Миры о том, что он «занят», «не отвечает», «у него дела», и в этих словах было больше, чем она говорила вслух. София слышала это и не вмешивалась, но внутри росло ощущение, что всё не так, как кажется.
Когда Мира однажды привела его, представив спокойно «это Миллер Байерс», София поняла это сразу, с первого взгляда, без объяснений. В нём было что-то, что не вызывало доверия: слишком уверенный, слишком лёгкий в словах, слишком внимательный, но не к Мире, а к тому, как он выглядит со стороны. Он улыбнулся Софии, протянул руку, но она почувствовала внутреннее отторжение, как будто интуиция кричала, что здесь что-то не так. Она не сказала ничего, просто кивнула, но внутри уже знала он не тот человек, рядом с которым Мира будет в безопасности.
Приглашение на день рождения пришло неожиданно, но отказаться София не смогла, не потому что хотела, а потому что что-то внутри тянуло её туда, как к последней точке, после которой всё станет окончательно ясно.
Дом Миры был таким же, как она сама большим, красивым, холодным, идеальным до деталей. Люди, музыка, свет всё смешивалось, создавая ощущение чужого праздника, в котором София чувствовала себя лишней, но не уходила. И в какой-то момент она увидела его Миллера в стороне, слишком близко к другой девушке, слишком свободно, слишком не скрываясь. Это был не просто разговор, это было то, что невозможно перепутать. Внутри что-то щёлкнуло. Не ревность. Не боль. А злость. Чистая, резкая, направленная. Она подошла к нему, не думая о последствиях, не думая о том, что будет дальше, только с одним желанием чтобы он не смел делать это с ней, с Мирой, с кем-либо. Слова сорвались сами, жёсткие, прямые, без попытки смягчить, и он сначала усмехнулся, будто это его забавляет, но потом выражение его лица изменилось, стало холодным. Следующее произошло слишком быстро. Толчок. Резкий.
Неожиданный. И стена. Удар был глухим, тяжёлым, мир на секунду потемнел, а потом исчез.
Когда София открыла глаза, всё было белым. Запах лекарств, приглушённые звуки, чужие голоса. Боль пришла позже, медленно, растекаясь по голове, по телу, возвращая её в реальность. Она пыталась вспомнить, что произошло, и память возвращалась обрывками его лицо, толчок, падение. Она сказала это. Сразу. Как только смогла говорить. Сказала, что это был он. Что он изменяет. Что он толкнул её. Но слова будто не имели веса.
Он стоял там же, уверенный, спокойный, и говорил, что она просто оступилась, что каблук, что она сама упала. И хуже всего было не это.
Хуже было то, что Мира посмотрела на неё и тихо сказала, что, возможно, она ошибается, что удар по голове мог повлиять, что она не уверена.
И в этот момент что-то внутри Софии окончательно оборвалось. Не доверие. Глубже. Что-то, что уже не восстановить.
Родители Софии узнали всё не так, как она хотела. Не через разговор, не через объяснение, а резко, через правду, которая вскрылась сама что она не на учёбе, что она работает, что она уехала не ради университета. И возвращение домой было не облегчением, а новым испытанием. В первый же день мать кричала, не давая ей даже возможности объяснить, слова летели одно за другим, обвинения, разочарование, гнев, и никто не видел, в каком она состоянии, никто не спрашивал, что с ней произошло на самом деле. София молчала, потому что сил уже не было.
На следующий день, когда дома никого не должно было быть, она услышала голоса.
Эмма и телефонный разговор с Клэр. И слова, которые разрушили всё окончательно. Они говорили спокойно. Без сожаления. Как о чём-то обычном. Как именно Эмма написала Мире. Как всё это было сделано специально. И в этот момент пазл сложился. Всё. Каждое исчезновение. Каждое недопонимание. Каждая боль. Это не было случайностью. Это было сделано. Осознанно.
Вечер опустился тяжёлым, вязким воздухом, будто сам дом чувствовал, что сейчас внутри него что-то сломается окончательно. София стояла посреди комнаты, ещё слабая после больницы, с лёгкой повязкой на голове, которую она почти не замечала, потому что боль внутри была сильнее любой физической.
Мама ходила из стороны в сторону, не находя себе места, голос уже с самого начала был напряжённым, раздражённым, будто она заранее готовилась к худшему разговору.
— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — её голос был резким, срывающимся.
— Мы думали, ты учишься, стараешься, а ты… ты уехала в другую страну просто так?!
София стояла молча, сжимая пальцы, пытаясь удержать себя, не сорваться сразу.
— Мам…
— Не «мам»! — перебила она. — Ты нас обманула! Ты понимаешь это? Ты работаешь где-то, скрываешь всё, и мы узнаём это не от тебя!
Отец молчал, но его взгляд был тяжёлым, давящим, и это молчание было даже хуже крика.
София глубоко вдохнула, голос дрогнул, но она всё-таки начала:
— Я не просто так уехала…
— А зачем?! — резко.
Тишина на секунду сжалась, как пружина.
София подняла взгляд, и в нём уже не было прежней мягкости только усталость и боль, накопленная слишком долго.
— Потому что я не могла больше так.
Мама усмехнулась нервно.
— Не могла? Что именно ты «не могла»? Учиться? Жить нормально?
София покачала головой, и в этот момент внутри что-то окончательно сломалось она больше не могла говорить спокойно.
— Я не могла забыть человека! — голос сорвался, стал громче. — Я не могла просто жить, будто ничего не было!
В комнате стало тихо.
— Какого ещё человека? — холодно спросил отец.
София на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами, и потом тихо, но чётко сказала:
— Я влюбилась.
— И? — резко мама
Она подняла взгляд.
— В девушку.
Тишина стала глухой. Секунда. Две. И потом резкий звук пощёчины. Голова Софии дёрнулась в сторону, тело не удержалось, она пошатнулась, но не упала сразу, только сжала край стола, пытаясь остаться на ногах. В глазах потемнело, но она всё равно посмотрела на мать.
— Ты… что ты сейчас сказала?.. — голос матери дрожал уже не от злости, а от шока и непринятия.
София тяжело дышала, слёзы уже не скрывались.
— Это правда.
— Это не может быть правдой! — почти крик. — Это просто… это влияние! Это всё из-за твоих друзей, из-за этой… этой среды!
— Это не из-за кого-то! — резко ответила София. — Это моё! Это мои чувства!
— Хватит! — отец впервые повысил голос.
Но София уже не могла остановиться.
— Вы даже не знаете, что со мной произошло! Вы даже не спросили!
Мама замерла.
— А что с тобой произошло? — холоднее, но уже с напряжением.
София горько усмехнулась, почти беззвучно.
— Я только с больницы
Тео резко поднял голову.
— Что?..
— Да! — голос сорвался. — И знаете, что самое смешное? Мне не поверили!
— Кто? — уже тише, но жёстко спросил он.
София посмотрела прямо на него.
— Её парень.
Тео нахмурился сильнее.
— Какой парень?
— Тот, с которым она сейчас. Он изменяет ей. Я это увидела. Я сказала ему. И он…
она запнулась, дыхание сбилось,
— он просто толкнул меня.
Тишина стала тяжёлой.
— И она?.. — тихо спросил Тео.
София опустила взгляд.
— Она не поверила. Сказала, что я, может быть, ошибаюсь… потому что ударилась.
Мама медленно села, будто силы начали её покидать, но взгляд оставался напряжённым.
— Подожди… о ком ты вообще говоришь?..
София сжала пальцы сильнее.
— О человеке, ради которого я уехала.
И в этот момент Тео понял. По тому, как она говорит. По тому, как смотрит. И его лицо резко изменилось.
— Эмма… — тихо, но с напряжением.
София подняла взгляд.
— Да.
Тео сжал челюсть.
— Что она сделала?
София сделала шаг вперёд, голос стал твёрже, несмотря на слёзы:
— Она писала ей. Говорила, что у меня есть парень. Всё это время. Специально. С Клэр.
— Что?.. — выдохнул он.
— Я слышала их разговор, — почти шёпотом, но чётко. — Они смеялись. Обсуждали это. Как всё получилось.
Тео отвернулся, проводя рукой по лицу, пытаясь осознать.
— Она…
он не договорил.
София посмотрела на него, и в её голосе впервые прозвучала настоящая усталость:
— Я столько времени думала, что это я виновата. Что я делаю что-то не так. Это не первый раз Тэо, я молчала потому что она твоя девушка, я закрыла глаза на её поступки, а она..
Слёзы снова потекли.
— А они просто… разрушали всё.
Мама резко встала.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь! Какие-то девушки, какие-то отношения… это всё не нормально!
— Это нормально! — крикнула София, впервые не сдерживаясь. — Это мои чувства, моя жизнь!
— Нет! — жёстко. — Пока ты живёшь в этом доме — это не нормально!
Тишина разорвалась этим «нет». София замерла. Внутри стало пусто. Совсем. Она больше не спорила. Не защищалась. Просто смотрела.
И в какой-то момент тело перестало держать. Колени подогнулись, зрение поплыло, голоса стали глухими, отдалёнными. Последнее, что она почувствовала как пол уходит из-под ног. И темнота снова накрыла её полностью.