Тени не знают пощяды

Город Теней, Империя Аскалон. Осень 847 года от Великого Раскола.

Первое, что запомнил Элиан Вандервуд, — это не лицо матери. Не тепло отцовских рук. Не мягкость пеленок. Первое, что он запомнил, был звук. Тихий, непрекращающийся, как скрежет ногтя по стеклу, звук, доносящийся из-за стены его детской. Но стена эта выходила в пустой сад, где не было ни души. Никто не мог там стоять и царапать известь. Однако Элиан слышал его всегда. Этот звук был фоном его существования, таким же естественным, как биение его собственного крошечного сердца. Он родился в доме, который пах смертью. Не той благородной, книжной смертью, о которой пишут поэты, а сырой, застарелой, забившейся в уголки тяжелой пылью. Особняк Вандервудов стоял на вершине холма в Северном Квартале, глядя на город мутными окнами-глазами. Его отец, лорд Альдрик Вандервуд, был человеком, который сколотил состояние на трауре. Его фабрики производили черный креп, траурные ленты и гробы самой тонкой работы. В этом доме скорбь была не чувством, а валютой. Но для маленького Элиана этот дом стал клеткой. Мать, леди Коринна, была красива той холодной, фарфоровой красотой, которая трескается от малейшего прикосновения. Она не хотела его. Элиан понял это позже, когда научился читать не по букварям, а по теням, падающим на лица. В ее взгляде, когда она изредка заходила в его комнату, не было ни злости, ни гнева — была лишь пустота. Словно она смотрела сквозь него на стену, на ту самую стену, из-за которой доносился шепот. Няньки менялись одна за другой. Они приходили с круглыми, добрыми лицами, приносили сладости, но уже через неделю их лица становились серыми, глаза бегали, и они шептали на кухне о «странном ребенке». Одна из них, миссис Гримсби, продержалась дольше всех — целых три месяца. Она была старой и глуховатой, что спасало ее от звуков, которые слышал Элиан. В ту ночь, когда ему исполнилось пять лет, Элиан проснулся от того, что кто-то стоял над его кроватью. Это была не миссис Гримсби. В лунном свете, пробивающемся сквозь тяжелые шторы, он увидел силуэт матери. В ее руке поблескивал серебряный нож для разрезания бумаги — длинный, острый, с рукоятью из слоновой кости. Она не плакала. Ее лицо было спокойным, как у статуи. Она смотрела на него, и в ее глазах не было пустоты. Там было что-то другое. Решимость. Ледяная, страшная решимость.

— Мама? — пискнул Элиан.

Она вздрогнула. Нож дрогнул в ее руке.

— Зачем ты родился, — прошептала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Ты сломал меня. Ты сломал все. Ты даже не человек. Элиан не понимал, что происходит. Он видел только блеск стали. И в тот момент, когда она занесла руку, из стены — из той самой стены — раздался крик. Это был не шепот. Это был вопль такой силы, что стекла в окнах задребезжали. Крик был мужским, полным агонии и ярости. Леди Коринна отшатнулась, выронив нож. Он звякнул о паркет, и в ту же секунду дверь распахнулась. Вошел отец. Он был в халате, с растрепанными волосами, и выглядел испуганным, как никогда в жизни.

— Коринна! — рявкнул он. — Что ты делаешь?!

Мать не ответила. Она смотрела на стену, откуда доносился звук, и ее губы тряслись.

— Он слышит их, — прошептала она, показывая на Элиана. — Он притягивает их. Он проклят, Альдрик. Я чувствую это. Он убил меня еще до того, как родился. Отец подхватил ее на руки, буквально вынося из комнаты. Элиан остался один в кровати. Нож так и лежал на полу, поблескивая в лунном свете. Элиан смотрел на него, а в ушах у него еще звенел тот крик. Он знал этот голос. Это был голос человека, который умер в этом доме сто лет назад. Дух старого лорда Вандервуда, повесившегося в библиотеке. Элиан никогда не видел его, но слышал его историю от прислуги. И теперь этот призрак спас ему жизнь.

Когда Элиану исполнилось семь, его отправили в Академию Светлого Пути. Это было престижное заведение для детей знати, где учили не только грамоте и арифметике, но и основам Светлой Магии — тем молитвам и жестам, что очищают ауру и защищают от скверны. Отец надеялся, что там из него «выбьют дурь». Ошибка была фатальной. Дети знати были жестоки той особенной, изощренной жестокостью, которую воспитывает безнаказанность и избалованность. Они чувствовали слабость так же остро, как собаки чуют страх. А Элиан был воплощением слабости. Он был худым, бледным, с огромными серыми глазами, в которых, казалось, отражалось не небо, а глубокая, затхлая вода колодца. Он пугал их. И они ненавидели его за этот страх. Первым забиякой был Родрик Торн. Тучный мальчик с рыжими волосами и веснушчатым лицом, которое всегда расплывалось в мерзкой улыбке.

— Эй, Вандервуд-неудачник! — кричал он в коридоре, пихая Элиана плечом так, что тот врезался в стену. — Слышал, твоя мамаша хотела тебя зарезать? Врать не буду, я бы на ее месте сделал то же самое. Ты же даже дышишь неправильно. Как будто воздух тебя боится.

Дети вокруг смеялись. Элиан молчал. Он не мог им ответить. Если бы он открыл рот, они услышали бы то, что слышал он. А он слышал, как за стенами школы стонут десятки мертвецов. Это место было построено на древнем кладбище, и каждый кирпич был пропитан болью. Элиан слышал их постоянно: шепот старой ведьмы, сожженной здесь в прошлом веке; плач ребенка, утонувшего в подземном озере под фундаментом. Это сводило его с ума. Иногда он забывал, где реальность, а где шепот мертвых. Однажды на уроке чистописания, когда учитель диктовал слоги, Элиан вдруг замер. Его рука перестала выводить буквы. Он поднял голову и уставился в пустой угол класса. Все обернулись на него. Учитель нахмурился.

— Вандервуд, в чем дело? Продолжайте писать!

Но Элиан не слышал его. В углу стояла женщина в сером платье. У нее не было лица — только гладкая поверхность кожи, как у манекена. Она подняла руку и указала на учителя. Элиан перевел взгляд на учителя и увидел, как вокруг его шеи закручивается черная нить.

— Он умрет, — громко, спокойно сказал Элиан в тишине класса. — Завтра вечером. У него лопнет сосуд в голове.

Повисла мертвая тишина. Учитель побледнел, его лицо перекосилось от гнева и страха.

— Вон! — закричал он. — Вон из класса, чудовище! Ты изгой!

Элиан встал и вышел. Когда он закрывал за собой дверь, он слышал, как сзади учитель закашлялся. На следующий день учитель скоропостижно скончался от апоплексического удара. Слухи разлетелись по школе со скоростью лесного пожара. Теперь его не просто не любили. Его боялись. Каждый день превращался в пытку. Дети поняли, что если его тронуть, если ударить, то он не даст сдачи. Он был слишком слаб физически, его мучили головные боли от постоянного гула. И тогда они начали травить его с особой жестокостью. Родрик Торн организовал «Охоту на Призрака».

— Если ты такой особенный, Вандервуд, — сказал он, стоя в окружении своей свиты на школьном дворе, — если ты видишь мертвых, то попробуй увидеть то, что мы тебе подсунули. Они заперли его в старой угольной яме за конюшнями. Там было темно, сыро, и пахло гнилью. Элиан сжался в комок в углу, прижимая колени к груди. Снаружи доносился смех детей.

— Гав-гав! — кричал Родрик. — Слышишь, Вандервуд? Это духи лают! Скажи нам, что они говорят?

Элиан не отвечал. Но он действительно слышал. Только это были не духи собак. Внизу, под землей, где когда-то были туннели старой канализации, кто-то плакал. Плач этот был древним, безнадежным. Это была душа женщины, которую замуровали здесь заживо двести лет назад. Она звала кого-то по имени, но Элиан не мог разобрать. Шепот смешивался с гулким стуком его собственного сердца.

— Выпустите меня! — крикнул он в темноту. Голос его сорвался.

— Попроси своих мертвецов! — ответили ему сверху.

Он просидел там до вечера, пока его не нашла уборщица. Она вытащила его, испуганная и бледная, потому что, по ее словам, она слышала, как кто-то разговаривает в яме. Она думала, что это мальчики играют, но когда открыла люк, она увидела, как из угла ямы тянется черный, маслянистый туман, который сворачивается вокруг ног Элиана кольцами, словно ласковый змей. Элиан не помнил этого. Он был без сознания. Но когда он очнулся в лазарете, его снова выгнали. «Одержимый», — прошептал директор школы, разрывая контракт с его отцом. И впервые в жизни отец не стал спорить. Он лишь молча взглянул на сына и сказал:

— Ты позор рода.

Вернувшись домой, Элиан стал еще более замкнутым. Он не выходил в сад, потому что там, под кустами роз, сидел старый садовник, который умер от укуса змеи, и показывал Элиану свои черные пальцы. Он не ходил в библиотеку, потому что там, в кресле, скрипящем кожей, сидел тот самый повесившийся лорд Вандервуд с неестественно вывернутой шеей, читающий книгу, страницы которой были черными от времени. Духи не были злыми. Они были просто… везде. И они были одиноки. Они тянулись к Элиану, потому что только он мог их видеть и слышать. Но этот контакт разрушал его. В десять лет Элиан обнаружил в себе еще кое-что. Это началось в ту ночь, когда Родрик Торн приехал в их дом в гости со своим отцом. Родрик не перестал травить его. Прямо в гостиной, пока взрослые пили чай, он подошел к Элиану и сделал вид, что хочет пожать руку, а сам больно сжал его пальцы, шепча:

— Где твои друзья-зомби, Вандервуд? Почему они не защищают тебя?

Элиан почувствовал вспышку ярости. Не детской обиды, а глубокой, древней злобы, которая пульсировала в его крови. Он не хотел этого. Но что-то внутри него дернулось, как струна. Вокруг его руки, той самой, которую сжимал Родрик, в воздухе пошли черные ряби. Кожа Родрика под пальцами Элиана стала бледнеть, а затем начала покрываться мелкими, болезненными волдырями, словно от ожога.

— Ай! — заорал Родрик, отдергивая руку. — Что ты делаешь?!

Элиан испуганно отшатнулся. Он смотрел на свою ладонь. На ней не было следов, но под кожей клубился тот самый маслянистый туман, что он видел в яме. Тьма. Черная магия. Она жила в нем. Родрик разрыдался, показывая волдыри на руке. Когда взрослые вбежали в комнату, все смотрели на Элиана. Леди Коринна упала в обморок. Лорд Альдрик подошел к сыну, схватил его за плечо и впервые дал ему пощечину, от которой голова Элиана мотнулась в сторону.

— Ты тварь! — прошипел он. — Демон! Я не знал, что ты настолько опасен! Если бы я знал, я бы позволил ей тогда тебя прирезать!

Элиан стоял, прижимая щеку к плечу, и молчал. Слезы душили его, но он не дал им упасть. Он смотрел на отца, и в его глазах больше не было мольбы. Там была пустота. Та самая пустота, которую он видел когда-то в глазах матери.

— Ты не мой отец, — тихо сказал Элиан. — Мой отец умер бы от стыда, если бы у него родился такой трус.

Лорд Альдрик занес руку для второго удара, но не ударил. Он побледнел. И не потому, что испугался сына. А потому, что за спиной Элиана, в темном углу камина, отчетливо проявилась тень. Тень висельника. Его прадед стоял там, качая головой, глядя на лорда Альдрика с укором. И тогда лорд Альдрик сделал худшее, что мог сделать отец. Он просто развернулся и ушел, закрыв за собой дверь. Он запер Элиана в этой комнате. Запер на три дня. Без воды, без еды. Они хотели, чтобы он умер. Чтобы духи забрали его. Элиан не умер. Он сидел в углу той огромной гостиной, обхватив колени руками, и слушал, как мир вокруг него наполняется голосами. В первые сутки его мучила жажда. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. На вторые сутки он уже не чувствовал голода — только холод, пробирающий до костей. Это был не физический холод. Это был холод отчуждения. Понимание того, что ты никому не нужен. В тот момент, когда он уже почти провалился в забытье, он услышал голос, отличающийся от других. Он был четким, ясным и невероятно сильным. Голос принадлежал молодой женщине. Она стояла рядом с ним, на коленях, и смотрела в его глаза.

— Элиан, — сказала она. — Ты не один.

— Кто ты? — прошептал он, дрожа.

— Я — та, кого забыли, — ответила она. — Но ты помнишь. Ты видишь меня. Ты видишь всех нас. И это не проклятие, Элиан. Это дар. Величайший дар, который только может получить человек в этом проклятом мире.

— Какой дар? — спросил он. — Мать хотела убить меня. Отец запер меня умирать. Дети называли меня чудовищем. Что в этом хорошего?

Она провела рукой по его щеке. Прикосновение было ледяным, но не болезненным. Оно принесло ему чувство покоя, которого он не испытывал никогда.

— Дар — это не всегда приятная ноша, — сказала она. — Но ты слышишь нас. Ты чувствуешь нас. Ты — мост между миром живых и миром мертвых. Ты можешь управлять этим. Можешь заставить их замолчать, если захочешь. Ты можешь призвать их на помощь. Ты можешь черпать их силу — ту самую тьму, что пугает твоего отца. Она не злая, Элиан. Она просто… другая.

Она протянула ему руку. Элиан смотрел на ее прозрачные пальцы. Страх прошел. Вместо него пришло странное, жгучее любопытство.

— Как? — спросил он. — Как мне заставить их замолчать?

— Закрой глаза, — приказала она. — И просто скажи им: «Тишина».

Элиан закрыл глаза. Вокруг него завывали тысячи голосов. Крики, стоны, шепот, плач. Он сжал кулаки. Собрал всю свою волю в кулак, всю боль, что накопилась в нем за десять лет, и мысленно прокричал:

— Замолчите!

Тишина. Гулкая, абсолютная, оглушающая тишина. Это было так странно, что у Элиана закружилась голова. Он открыл глаза. Духи исчезли. Даже женщина пропала. Он остался один в темной комнате. Но он знал, что это не конец. Это было начало. Он подошел к двери. Она была заперта изнутри. Он положил ладонь на замок. Из его пальцев вырвалась черная дымка, которая проникла в механизм. Раздался щелчок. Дверь открылась. Элиан вышел в коридор. Он был грязным, худым, слабым, но в его глазах теперь горел огонь. Он прошел через весь дом и вышел в холл. Слуги шарахались от него. Отец сидел в кабинете, погруженный в бумаги. Он поднял голову и увидел сына, стоящего в дверях. Лицо лорда Альдрика исказилось от изумления и ужаса.

— Ты... как ты вышел?

— Ты запер меня, — спокойно сказал Элиан. — Но я вернулся. И я больше никогда не позволю тебе или кому-либо еще запереть меня снова. Ты не мой отец. Ты просто человек, который боится того, чего не понимает. С этого дня, лорд Вандервуд, я буду жить по своим правилам. А духи, которых ты так боишься, будут делать то, что я им скажу.

Он вытянул руку, и в воздухе вновь начал клубиться черный туман. Он не сделал ничего плохого отцу. Он просто позволил тьме коснуться своего лица, чтобы тот увидел, на что способен его сын. Лорд Альдрик вскочил, опрокинув стул, и попятился к стене.

— Чудовище, — прошептал он, но в голосе его уже не было злости. Был только страх.

Элиан развернулся и пошел прочь. Он шел через огромный особняк, который никогда не был ему домом, к выходу. Он шел в город Теней, полный живых и мертвых, в мир, который ждал его. На пороге он остановился и повернулся к дому. Он знал, что леди Коринна наблюдает за ним из окна спальни на втором этаже. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на нее, и в этом взгляде не было ненависти. Было лишь прощание. Леди Коринна опустила штору. Элиан вышел в ночь. Дождь моросил, превращая каменные ступени в зеркало, отражающее свет уличных фонарей. Он шел вниз по склону, туда, где город шумел и пах живыми людьми. Позади остался холодный особняк, полный призраков и ненависти. Впереди была неизвестность. Он не боялся. Впервые в жизни он не боялся ничего, потому что внутри него теперь была сила. Сила, которую он долгое время считал проклятием. Но теперь он знал правду. Он был Элианом Вандервудом. Сыном никому не нужным. Мальчиком, которого хотели убить. Изгоем, который слышал голоса мертвых. И он собирался стать сильнейшим.