Drabbles on TokRev

комната окутана мраком, ни единого луча солнечного света. горячая кровать, на которой туда-сюда ворочается девушка, звеня серебристой цепочкой на тонкой щиколотке.
душно. тяжелый, почти сырой воздух не давал дышать. давил на черепную коробку изнутри, вызывая жуткую головную боль, пока весь мир крутился каруселью после опиума. тело не слушалось, точно так же как и мысли. всë было в кашу, мозги кипели  из-за отсутствия света и жажды.

снова и снова пыталась сорвать с ноги цепь, звон которой давил на мозг, вызывая дикое отвращение и желание крушить всë вокруг.
в конце концов, в ярости отбрасывая в сторону мокрую от пота подушку, девушка свернулась калачиком на краю кровати. судорожно дышала, обнимая плечи, пока тошнотворное ощущение стояло у самого горла, а темнота перед глазами раскачивалась на аттракционах. в такие моменты хотелось улечься в холодную яму, или сразу в гроб.

тяжелая дверь противно скрипнула, от чего девушка сморщилась, прикрывая уши руками. любой неприятный звук резал слух до прострела в висках.
матрас сзади прогнулся, а жар от чужого тела опалял спину.
контрастно холодные пальцы коснулись шеи, проводя кончиками по воспаленной коже. действие опиума проходило, поэтому боль прорезала ватное ощущение, доставляя еще больший дискомфорт.

– тебе нравится? – хриплый, уставший голос звучал совсем тихо за спиной. мурашки пробежались по позвонкам, было страшно вздохнуть.
гнетущая аура этого человека сдавливала легкие, вызывала ком в горле, буквально душила.
– я же знаю, что ты не спишь. – голос слегка огрубел, мужчина придвинулся к девушке, неприятно сдавливая плечо.
– я не знаю что ты там сделал. – женский голосок сдавленно подрагивал. она с неохотой повернулась на спину, вглядываясь в тёмный силуэт своего истязателя.

– то же самое, что и у меня. – абсолютно безразличный тон. от него тошнило еще больше.
стянув с себя кофту, мужчина открыл жалюзи, позволяя лунным лучам окутать комнату и голое женское тело.
чёрные глаза смотрели на складную фигуру, которая видимо дрожала, покрытая холодным потом. красные от жара щеки прекрасно контрастировали на фарфоровой кожей.

– Манджиро. – сухие губы разомкнулись, зовя парня по имени. светлые брови слегка дернулись, но всë же он подошел обратно к кровати, подавая бутылку с водой.
она выхватила еë, залпом выпивая половину жидкости, почти задыхаясь. жажду, что она испытывала, невозможно описать словами.
бутылка была иссушена меньше, чем за минуту. Манджиро хмыкнул, укладываясь на кровать, притягивая к себе пленницу. девушка с неохотой улеглась рядом, вынужденная уложить голову на обнажённую грудь парня.

руки Сано поглаживали голое тело, периодически возвращаясь к лицу, заправляя сырые пряди за ушко. девушка тяжело дышала, пытаясь найти успокоение в столь медленных движениях. в том, как мужская грудь медленно вздымалась, а стук сердца отдавался в ушах заместо тиканья отсутствующих часов. это заключение сводило с ума, и только такие безмолвные ночи позволяли чувствовать себя живым.

– на твоей шее смотрится особенно прекрасно. – пальцы вновь пробежались по воспаленному контуру кожи, обводя прямоугольник по периметру. девушка сморщилась, до боли прикусывая губу.
свежая тату неприятно жглась, а настойчивый Манджиро продолжал раздражать повреждённую ткань.
– вы насильно сделали еë мне. – с опаской отстраняясь, промолвила она. темный взгляд тут же осуждающе упал на женское личико.
– это доказывает нашу целостность. – вновь возвращая девушку к своей груди, грубо ответил блондин.
– нет, это доказывает то..- – она осеклась, когда пальцы до боли сжали и так гудящую голову. Манджиро тяжело дышал, пока на бледном лице играли жевалки.

– ты сама захотела остаться. – он приподнялся, оттягивая женскую голову за волосы. из последних сил сдерживал свою агрессию, лишь бы не одарять еë пощечиной.
насильно заставил выгнуться, задирая голову назад, вынуждая смотреть в свои бездонные, чёрные омуты.

– больше я тебя не отпущу, никуда. тогда был твой последний шанс. – сухие губы холодным поцелуем накрыли девичьи губы, прокусывая их до крови. односторонний поцелуй, смешанный с металлическим привкусом. неприятный, без страсти, без чувств, лишь страх и боль игрались со струнами разума. нагоняли страха, вынуждая задыхаться с полной грудью воздуха.

ноготки болезненно впивались в бледные плечи, пока девушка пыталась отстраниться, мыча в поцелуй, в ответ кусая мужские губы. желая сделать хоть что-то, лишь бы Манджиро выпустил еë из своих безумных объятий.
он не отпускал, лишь сильнее тянул волосы, второй рукой обхватывая шею. почти не контролировал себя, продолжая причинять боль своей пленнице.

– ты же только моя, и это знают все. – прошептал он в самые губы, как только оторвался от них. итак чёрные омуты совсем опустели, безумной пустотой вглядывались в сломленный женский разум.
– д-да. – нервно сглатывая, она соглашалась с каждым словом, прикрывая ослабевшими руками своё лицо. желала спрятаться от этого безумства, что терпела каждую ночь, перед этим насладившись спокойным молчанием.

крепкие руки сжали хрупкое тело, боясь сломать еë. держал так, словно она была из чистого хрусталя, что мог треснуть от легкого дуновения.
недавняя грубость казалось чем-то обыденным, как и теперешние холодные, но аккуратные объятия. как же она устала от этого всего. и эта цепь все так же неприятно звенела, от чего зубы нервно скрипели.
привыкнуть к безумству оказалось сложнее, нежели к одиночеству.

роняя уставшую голову на чужое плечо, девушка испустила вздох, оставляя на коже свой мокрый поцелуй. в знак примерения или признания своего положения? знать только ей.
Сано хмыкнул, целуя в ответ в висок, напоследок утыкаясь носом в волосы, что пахли сладкой липой.
татуировка карты на женское шее смотрелась действительно хорошо. пока лунные лучи освещали еë, проходя холодком по воспалению, визуально обмораживая. та ещё прелестная картина.
Манджиро судорожно выдохнул, прикрывая глаза. а на душе было спокойно до пустоты, пока рядом дышала любимая, и никто ей больно не сделает, никто не убьет, и сама она не уйдет. что может быть лучше?

удовлетворенная улыбка превратилась в хищный, почти безумный оскал, освещаемый луной. никто теперь никуда от него не уйдет. и будет он упиваться своим счастьем, держа подле себя хрупкое создание, которое ломать позволено только ему.