Глава 42. Правда.
«Знать, где искать информацию, и как ее использовать – вот залог успеха», - Альберт Эйнштейн
Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, и да поможет мне Бог.
________________________________________
Смотрю на него в оцепенении, стук сердца отдается в ушах: тудум-тудум-тудум...
Что ему нужно? Зачем он здесь?
Ничего. Скорее всего, ничего важного. Успокойся.
Успокоиться? Успокоиться?! Господи...
Он ничего не знает. Не знает, что что-то изменилось. Успокойся.
Да. Он не знает. Пока...
Сфокусируйся на дыхании: вдох — выдох. Тудум-тудум-тудум...
— Почему ты плачешь? — его голос мелодичен, словно где-то играет музыкальная шкатулка.
— Потому что скучаю по маме, — огрызаюсь в ответ. — Вряд ли такой, как вы, сможет понять меня.
Он удивленно приподнимает брови.
— О, прошу, не делай насчет меня поспешных выводов, — мягко продолжает он. — Я тоже скучал по маме, когда она умерла.
Неверяще прищуриваюсь, но он лишь улыбается.
— Полагаю, в тех кругах, где ты вращалась, бытовало мнение, что у Пожирателей Смерти нет родителей, что они поднимаются из преисподней, — порочные, бездушные убийцы...
— Конечно, нет! — с негодованием восклицаю я. — Мы не настолько глупы...
— Ни в коем случае не хотел оскорбить вас, — слишком вежливо произносит он. — Но ты, вероятно, со мной согласишься, что жизнь становится намного проще, если не задумываться о том, что даже самый заклятый твой враг когда-то был окружен материнской заботой и любовью.
Крепче стискиваю зубы.
— Мы не особо об этом и думали...
— Ну конечно, — вкрадчиво отвечает он. — Иначе возникло бы слишком много неудобств, связанных с тем, что, оказывается, и нам не чужды человеческие эмоции.
Ублюдок, да мне известны все чувства, что испытывает Люциус. Потому что я вызвала их.
Язык чешется сказать это вслух, но я смотрю на него молча.
— Да, у меня была мама, как и у Беллатрикс, и у Темного Лорда, — он выдерживает небольшую паузу. — И у Драко. Ты ведь видела его маму? Очаровательная женщина, должен заметить.
Липкий страх сковывает все внутри, и я пытаюсь не поддаваться.
Только не сейчас.
Я не могу потерять контроль.
Прикусываю щеку в попытке взять себя в руки.
Он делает шаг вперед. Один шаг. Не больше.
— Даже у Люциуса была мама, — как бы между прочим бросает он, делая вид, что хочет рассмотреть меня поближе.
Моргнув, сжимаю кулаки, пряча их в складках платья.
— Но речь не об этом, — делаю вдох, предчувствуя неладное. — Я спрашивал, почему ты плакала?
Качая головой, повторяю:
— Я же сказала, что скучаю по маме! Да вы сами признались, что, когда ваша мама умерла...
— Я скучал, но не плакал, — обрывает он меня. — Что толку? Ее все равно не вернуть.
Он сочувственно улыбается.
— Но не волнуйся, Гермиона, — медово-бархатным голосом продолжает он. — Я понимаю, что твое поведение вполне естественно, учитывая обстоятельства.
Я действительно не хочу, чтобы он называл меня Гермионой. Грязнокровка было бы куда уместнее.
— Кроме того, — добавляет он, — беременность обычно является причиной частой смены настроения. Наверное, поэтому тебе трудно держать свои эмоции под контролем.
О... о господи.
Ком подкатил к горлу, перекрыв кислород, и я не в состоянии сделать даже крошечный вдох.
О боже.
Нет. Нет. Нет.
В голове вовсю надрывается протяжное оглушительное нет, заглушая сердцебиение, которое, кажется, окончательно парализовано страхом.
А он лишь улыбается, и это ужасно.
Глотнув побольше воздуха, с отчаянием выдыхаю:
— Я не понимаю, о чем вы говорите...
— Ох, думаю, понимаешь. Я неплохо научился читать знаки за годы жизни; в конце концов, у меня трое детей. И да, у меня есть жена, — улыбаясь, отвечает он на незаданный вопрос. — В это так трудно поверить? У твоего похитителя тоже есть жена, но, полагаю, это принять сложнее после того, что он сделал с тобой.
Иисусе! Господи, дай мне умереть сейчас же.
Все еще может обойтись. Может... станет...
— На чем я остановился? Когда моя жена ждала ребенка, она вела себя точно так же, как ты сейчас, — охотно продолжает он. — Она чересчур оберегала свой живот, постоянно прикрывая его, и ты делаешь точно так же, я видел это. А частые обмороки? Ну, она реже теряла сознание, но я понимаю, что твои условия куда хуже, так что...
В голове ни единой мысли. Пустота. В отчаянии осматриваюсь вокруг: дверь, Эйвери, ванная... Боже, мне не уйти.
Но даже если бы я могла сбежать... он уже знает.
Не раздумывая, поворачиваюсь и бегу в ванную; может, удастся запереться там и дождаться, пока не придет Люциус, чтобы в очередной раз спасти меня. Я почти у двери, еще чуть-чуть...
Невидимая сила тянет меня назад, и я врезаюсь спиной в стену и вскрикиваю от боли, ударившись головой. Пробую пошевелиться, но я словно прикована к стене. Господи, что же делать?
Эйвери встает передо мной, не касаясь, не приближаясь, а просто пристально глядя на меня с блуждающей улыбкой.
— Отпустите меня! — истерично выкрикиваю я. — Вы не имеете права!
— О, а я-то думал, у нас милая беседа, — спокойно поизносит он. — Правда, Гермиона, я рад за тебя. Дети — это то, ради чего стоит жить...
— Я не беременна! — шиплю я. — Не знаю, откуда вы взяли всю эту чепуху, но вы точно ошибаетесь!
Он смотрит мне прямо в глаза, и я не успеваю опомниться, как чувствую чужое проникновение в свой разум... о боже...
— Беременна, — мне кажется, я слышу металл в его голосе. — Не делай из меня идиота, Гермиона. И не лги мне. Я этого не люблю.
Этого хватает, чтобы заткнуть меня. Закрываю глаза; он не знает, кто отец ребенка, и разрази меня гром, если я помогу ему докопаться до истины.
Внезапно мои глаза открываются против воли — эта сволочь использовала какое-то заклинание. Наши взгляды встречаются, и у меня нет иного выхода, кроме как смотреть на него в упор...
Люциус никогда не заставлял меня держать глаза открытыми. Даже он не смог пересечь эту черту.
— Оставьте меня, прошу вас, ради бога...
— Силенцио!
Теперь я не могу даже говорить. Замечательно!
— Ты не идешь мне навстречу, так что я вынужден применить силу, — шепчет он. — Предупреждаю, я не люблю плохие манеры, особенно от такого примитивного существа, как ты.
Закусив губу, чувствую на языке кровь.
Он это видит, но ему все равно.
— Сейчас я хочу знать, чей это ребенок? — тянет он. — Насколько я знаю, кандидатов не так уж и много. Так кому же оказана эта... честь?
Нет. Нет. Господибожемой НЕТ!
Стараюсь думать о чем-то другом, о чем угодно, но только не о Люциусе. Не буду, не буду, не буду...
— Естественно, не мой, — на выдохе констатирует он, посмеиваясь, и... «Его смех звучит довольно приятно», — невольно отмечаю я. — Даже если бы дело было не в твоей грязной крови, я все равно считал бы, что овчинка выделки не стоит. Уж прости, дорогая, но ты далеко не красавица, сама знаешь.
Люциус когда-то сказал то же самое...
Нет. Не думать о нем. Наши жизни зависят от этого.
Он кривит рот в садистском оскале.
Хотела бы я закрыть сейчас глаза, потому что... их действительно начинает щипать от слез.
Изогнув одну бровь, он склоняет голову набок, словно обдумывая что-то, как будто он еще не знает точно, что происходит, и до чего он вот-вот докопается, ублюдок, сволочь, мерзавец...
— Конечно, это может быть Драко, — резюмирует он. — Вы ведь учились вместе, да? Скажи, могло быть такое, что среди учебников и пергаментов зародился роман? Интересно, что его отец думает по этому поводу? Единственный сын и наследник спутался с грязнокровкой!
Чувствую, как пылает лицо. Он знает. Уже знает... так зачем издевается надо мной?
Кроме того... Драко? Меня мутит от одной только мысли об этом.
Эйвери копается у меня в голове и наконец — видимо, найдя ответ, — усмехается.
— Нет, не думаю, — мягко произносит он. — И почему-то я склонен думать: у Драко кишка тонка, чтобы взять тебя силой. Ну и еще, сомневаюсь, что он вообще когда-либо хотел тебя. Слышала бы ты, что он о тебе говорит, Гермиона...
Глаза жжет, но Эйвери не дает мне передышки. Как выпутаться из этого? С нами все кончено — с Люциусом, и со мной, — без сомнений. Ни семейных уз, ни скелетов в шкафу — как Люциус и говорил, — так что у Эйвери нет никаких причин замалчивать нашу тайну.
— Итак, кто же у нас остается? — издевательски тянет он, и в его глазах загорается тот же мрачный огонек, что я видела лишь однажды — в тот ужасный день, когда он приказал Рону изнасиловать сестру.
Я не в силах больше сдерживать слезы, и, судя по его лицу, он наслаждается моим состоянием.
- Ну-ну, не надо плакать, — вполголоса произносит он, и мне хочется закричать на него, умолять, чтобы он позволил мне моргнуть хотя бы разок, но я не могу. Не могу даже взгляд отвести.
Он достает из кармана носовой платок и аккуратно вытирает мои слезы.
Хочется отшатнуться, но я не могу пошевелиться.
Он улыбается.
— Слезами горю не поможешь, Гермиона, — из чьих-то других уст эти слова звучали бы почти дружелюбно. — Уверен, молодой Рональд Уизли будет прекрасным отцом. В конце концов, у него для этого вполне подходящий характер: хорошее чувство юмора, терпение... да, он определенно будет хорош.
Чуть не давлюсь воздухом от удивления. Рон... он правда верит, что отец — Рон?
Сомневаюсь. Но... тогда, почему...
— О, — он приподнимает брови. — Твои мысли сейчас немного... пошли рябью, — его ледяной взгляд впивается в меня. — Ты хочешь, чтобы это был ребенок Уизли, но это не так, да?
Он выдыхает как-то... с недоверием. Но я не совсем уверена в этом, потому что не знаю его.
— Странно, — шепчет он. — Ребенок должен быть его — вот что я слышу в твоих мыслях. Но есть кое-что еще... ясно, как божий день, что отец не Уизли.
Он снова улыбается, только на этот раз... на этот раз его улыбка настоящая, а глаза больше не пусты: в них светится неподдельная радость.
— Фините! — указывая на меня палочкой, произносит он. Я не падаю на пол, мои глаза все еще открыты, так что, наверное, я могу говорить, вот только... что сказать?
— Так, если ребенок не мой, не Драко и не Уизли, тогда чей же? — протягивает он, улыбаясь и пристально глядя мне в глаза. — Не потрудишься ли назвать мне его имя?
Смотрю на него с отчаянием, не в силах думать ни о чем и ни о ком, кроме Люциуса. Он раскрыт, он унижен, он мертв...
Господи, позволь мне увидеть, как Люциус Малфой страдает, как он кричит, моля о пощаде. Позволь мне увидеть его смерть...
Я и не предполагала, о чем в действительности мечтала еще совсем недавно.
Эйвери усмехается, и, закрыв глаза, я падаю на пол, все вокруг плывет. Меня тошнит, о господи, я же вот-вот умру! Боже, помоги нам...
Он хватает меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу, и заставляет смотреть на него.
И от одного взгляда на него меня передергивает от ужаса.
Столь дикий, неописуемый триумф я видела много раз в глазах других людей. Его лицо буквально ожило. Это невыразительное, холодное лицо сияет, потому что он, наконец, нашел то, ради чего его сюда прислали. Эйвери — человек долга, так однажды сказал мне Люциус. И теперь его долг выполнен, а сам он выглядит так, словно получил ключи от рая.
— Скажи его имя! — резко бросает он.
Не могу... нет. Все кончено. Это конец. Нам конец. Боже праведный, отныне и во веки веков. Аминь. Все кончено.
Качаю головой, шаря взглядом по комнате.
Он вздыхает и на выдохе прикрывает глаза, словно гора упала у него с плеч, а когда вновь открывает глаза, в них прежние спокойствие и отрешенность; ничего невозможно прочесть.
— Твое молчание — дороже золота, Гермиона.
Не раздумывая ни секунды, хватаю его за мантию.
— Прошу вас, ради бога...
Он выхватывает материю у меня из рук, с удивлением глядя на меня.
— Зачем, почему? — мягко спрашивает он. — Что я сделал, кроме того, как постарался узнать тебя получше?
С улыбкой он склоняется надо мной, и я обреченно смотрю, как он тянет ко мне руку, чтобы стереть пальцем мокрую дорожку со щеки. Вздрогнув от его прикосновения, откидываю голову назад и чувствую, как глаза вновь наполняются слезами.
С тихим вздохом он вновь понимается на ноги.
— Ты — странное создание, Гермиона, — шепчет он. — Я наблюдал за тобой с тех пор, как прибыл сюда, пытался разгадать тебя. Признаться, я частенько думал, что ты... самая обыкновенная: девчонка с простыми чертами лица, достаточно глупая, чтобы выпить наше вино и устроить спектакль.
Касаюсь висков кончиками пальцев, стараясь не слушать.
— Также меня часто посещала мысль, что Темный Лорд ошибся, — продолжает он. — Что у Люциуса Малфоя — гордого, безжалостного аристократа Люциуса Малфоя — могло быть общего с нескладной, неуклюжей, глупой грязнокровкой? Чего он мог хотеть от нее?
Поднимаю на него глаза, чувствуя, во мне как закипает гнев.
Он же смотрит на меня так снисходительно, будто я едва ли ему интересна.
— Но у меня было задание, — в его голосе различимы нотки гордости и самодовольства. — И, кажется, я был неправ, ставя под сомнения догадки Темного Лорда, не так ли?
Перевожу взгляд на палочку в его руке, когда он опять наклоняется ко мне. Ох, если бы я только могла дотянуться до нее, тогда... вполне возможно...
— Темный Лорд всегда знает, Гермиона, — его ледяная улыбка вот-вот лишит меня рассудка.
Выбрасываю руку вперед, хватая его запястье, но в тот же миг свободной рукой он бьет меня по лицу. Боже, это больно, и у меня идет кровь... всхлипывая, хватаюсь за нос, не переставая плакать, пока Эйвери выпрямляется, покачивая головой в притворном сочувствии.
— Возможно, ты могла застать врасплох Люциуса, грязнокровка, — бросает он. — Но со мной такое не пройдет.
Потерянно смотрю, как он направляет на меня палочку, и невольно вскрикиваю, когда боль в сломанной переносице растворяется и исчезает.
Опускаю руки. Он улыбается.
Я все еще сижу на полу, подтянув колени к подбородку, и трясусь всем телом. Вот и все. Игра окончена. Мы умрем, Люциус и я. Оба.
Бесспорно.
— Как приятно, когда дело сделано, — не отводя от меня глаз, изрекает он. — Жаль, конечно, что Люциус, кажется, забыл, какой ценой в нашем мире дается чувство гордости. Какое несчастье, что ему пришлось... настолько окунуться в свои обязанности.
— Пожалуйста, — шепчу я, не зная, что еще сделать.
— Не проси о помощи, Гермиона, — качая головой, произносит он, и я даже слышу ложные извиняющиеся интонации в его голосе. — Никто — ни я, ни Бог, ни даже Люциус — теперь не спасет тебя.
Открываю было рот, но Эйвери стремительно делает шаг назад и, направив на меня палочку, произносит:
— Обливиэйт!
В оцепенении смотрю на него, стук сердца отдается в ушах: тудум-тудум-тудум...
Что ему нужно? Зачем он здесь?
Ничего. Скорее всего, ничего важного. Успокойся.
Успокоиться? Успокоиться?! Господи...
Он ничего не знает. Не знает, что что-то изменилось. Успокойся.
Да. Он не знает. Пока...
Сфокусируйся на дыхании: вдох — выдох. Тудум-тудум-тудум...
— Почему ты плачешь? — его голос мелодичен, словно где-то играет музыкальная шкатулка.
— Потому что скучаю по маме, — огрызаюсь в ответ. — Вряд ли такой, как вы, сможет понять меня.
Он улыбается, словно старой доброй шутке, но его глаза... в них как будто...
Чему он улыбается?
— Нет, уверен, ты не стала бы, — бормочет он, а затем приподнимает бровь, словно решив что-то для себя. — А визит молодого мистера Уизли поднял бы тебе настроение? Он в последнее время часто выведывает у меня о твоем самочувствии. Думаю, ему будет очень приятно лично убедиться, что с тобой все хорошо.
Прищурившись, внимательно изучаю его.
— Это все, ради чего вы пришли? Задать мне вопрос, ответ на который вам уже известен? Я ни за что не упущу шанса повидаться с Роном.
— Соблюдаю этикет, — чересчур вежливо отзывается он. — Я, конечно, мог бы притащить его сюда без предупреждения, но вдруг ты оказалась бы занята... чем-то другим.
Заливаюсь краской, чувствуя, как учащенно забилось сердце.
Все хорошо. Он не знает. Пусть намекает, сколько влезет, но он не знает.
— Так, — он вопросительно выгибает брови, глядя на меня, — ты была бы не против повидаться с другом?
— Да, пожалуйста, — смотрю на него с мольбой.
— Чудесно, — он удовлетворенно улыбается и поворачивается к двери. — Рассвет уже наступил, и скоро Уизли надо вставать и приступать к работе, но я постараюсь привести его побыстрее.
Открыв дверь, он медлит, вновь поворачиваясь ко мне.
Кажется, прошли годы, пока он изучающе разглядывает меня, и у меня мурашки бегут по коже от этого взгляда. Что... что ему?..
Едва заметная улыбка касается его губ, и он усмехается; Улыбка касается его губ, и он усмехается — едва заметно.
— Что за удивительное дитя, — бросает он, прежде чем покинуть комнату.
Невидящим взглядом смотрю на закрытую дверь.
Что это было?
Дрожащими руками обхватываю живот. Мой малыш. Ребенок Люциуса.
Наше спасение.
to be continued...