виноваты звёзды

простите за то, что пропала вновь. За это я выложу длинную часть!! приятного чтения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Спать я легла довольно рано. Переодевшись в мальчишеские трусы и футболку, я забралась под одеяло на кровать – двуспальную, с подушкой, одно из моих любимейших мест в мире – и в тысячный раз начала перечитывать «Царский недуг».

В «Недуге» рассказывается о девочке по имени Анна (от ее лица ведется повествование) и о ее одноглазой матери, профессиональной садовнице, одержимой тюльпанами. Мать и дочь ведут нормальную жизнь низов среднего класса в маленьком городке в Калифорнии, пока Анна не заболевает редкой формой рака крови.

Но это не книга о раке, потому что книги о раке – фигня. В книгах о раке больной раком открывает благотворительный фонд и собирает деньги на борьбу с раком. Занимаясь благотворительностью, больной видит, что человечество в принципе хорошее, и купается во всеобщей любви и поддержке, потому что оставит средства на лечение рака. А в «Царском недуге» Анна решает, что болеть раком и учреждать благотворительную ассоциацию для борьбы с раком чересчур отдает нарциссизмом, поэтому учреждает фонд под названием «Фонд Анны для онкологических больных, которые хотят бороться с холерой».

Анна обо всем говорит предельно честно, как никто: с самого начала и до последней страницы она абсолютно правильно причисляет себя к побочным эффектам. Дети с онкологией по сути своей – побочные эффекты безжалостной мутации, за счет которой жизнь на Земле так разнообразна. По мере развития сюжета Анне делается хуже – рак и лечение соревнуются, кто быстрее ее добьет, а тут еще мать Анны влюбляется в голландского торговца тюльпанами, которого Анна называет Тюльпановым Голландцем. У Тюльпанового Голландца много денег и крайне эксцентричные идеи насчет лечения рака; Анне кажется, что он проходимец и даже не голландец, но когда предполагаемый голландец и ее мать вот-вот поженятся, а Анна готова начать новый безумный курс лечения, включающий пырей ползучий и микродозы мышьяка, повествование обрывается на полуфразе.

Я знаю, это литературный прием, и, возможно, отчасти поэтому я так люблю эту книгу, но как-то приятнее читать роман, который чем-то заканчивается. А если не может закончиться, пусть продолжается до бесконечности, вон как приключения отряда старшего сержанта Макса Мейхема.

Я понимаю, что такой финал означает гибель или фатальное ухудшение состояния Анны, а оборванная фраза символизирует безвременно оборвавшуюся жизнь, но в книге есть и другие персонажи, кроме Анны, и мне показалось несправедливым не узнать, что с ними сталось. Через издателя я направила Питеру ван Хутену дюжину писем, спрашивая, что произойдет потом: окажется ли Тюльпановый Голландец проходимцем, выйдет ли за него мать Анны, что случится с глупым хомяком девочки, которого ее мать терпеть не может, закончат ли подруги Анны школу, но ван Хутен не ответил ни на одно из моих писем.

«Царский недуг» – единственная книга Питера ван Хутена. Все, что о нем известно, – после выхода книги он переехал из Штатов в Нидерланды и с тех пор живет затворником. Долгое время я надеялась, что он работает над сиквелом, действие которого разворачивается в Нидерландах, – может, мать Анны и Тюльпановый Голландец переехали туда и начали новую жизнь, – однако после выхода «Царского недуга» прошло десять лет, а ван Хутен не опубликовал ничего, кроме постов в блоге. Я не могу ждать вечно.

В этот раз, перечитывая книгу, я представляла, как Сейтемпо Уотерс пробегает глазами те же слова. Я гадала, понравится ли ему роман, или он пренебрежительно назовет книгу претенциозной. Вспомнив свое обещание позвонить, когда дочитаю «Цену рассвета», я открыла титульный лист с номером телефона и набрала сообщение:

«Резюме по «Цене рассвета»: слишком много трупов и мало прилагательных. Как тебе «Царский недуг»?»

Ответ пришел минутой позже:

«Насколько я помню, ты обещала позвонить, как дочитаешь, а не писать сообщение».

Я позвонила.

– Макото Пак, – поприветствовал он, едва сняв трубку.

– Ну, так ты прочел?

– Еще не до конца. Здесь шестьсот пятьдесят одна страница, а у меня было всего двадцать четыре часа.

– И где ты сейчас?

– На четыреста пятьдесят третьей.

– И?

– Придержу свои суждения, пока не дочитаю. Однако, должен признаться, мне уже неловко, что я дал тебе «Цену рассвета».

– Не стоит, я уже читаю «Реквием по Мейхему».

– А-а, блестящее пополнение серии. Слушай, а торговец тюльпанами – мошенник? От него исходит неприятная вибрация.

– Не скажу, – ответила я.

– Если он не идеальный джентльмен, я ему глаза выдавлю.

– Значит, тебе понравилось?

– Повторяю, пока я придержу свое мнение. Когда я тебя увижу?

– Ну уж никак не раньше, чем дочитаешь «Цар ский недуг», – произнесла я, наслаждаясь непривычным лукавством.

– Тогда я кладу трубку и начинаю читать.

– Давай-давай, – сказала я, и после щелчка линия стала мертвенно-тихой.

Флирт был мне в новинку, но понравился.

Наутро в колледже была лекция по американской поэзии двадцать первого века. Пожилая женщина, читавшая лекцию, умудрилась полтора часа говорить о Сильвии Плат, не процитировав ни строчки из Сильвии Плат.

Когда я вышла из колледжа, мама сидела в машине с работающим мотором напротив выхода.

– Ты что, ждала здесь все время? – спросила я, когда она поспешила помочь втащить тележку с баллоном в машину.

– Нет, я забрала вещи из химчистки и съездила на почту.

– А потом?

– У меня с собой книжка, – ответила она.

– А мне с собой нужна моя жизнь, – улыбнулась я. Мать попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка получилась слабой.

Секунду спустя я поинтересовалась:

– В кино хочешь?

– Конечно. Что будем смотреть?

– Давай просто поедем туда, где можно сесть и дождаться следующего фильма.

Мать закрыла за мной дверцу, обошла машину и села за руль. Мы поехали к кинотеатру в «Каслтоне» и посмотрели фильм в формате 3D о говорящих песчанках. Забавный, кстати.

Выйдя из кино, я включила мобильный и получила сразу четыре сообщения от Сите:

«Скажи, что в твоей книге не хватает двадцати или более страниц».

«Макото Пак, скажи, что это еще не конец романа».

«Боже мой, да поженились они или нет?! Боже, Боже, да что же это!»

«Я так понял, Анна умерла, и на этом все оборвалось? Жестоко. Позвони мне, когда сможешь. Надеюсь, все в порядке».

Добравшись домой, я вышла на задний дворик, присела на ржавый плетеный уличный стул и позвонила Ситетампо. Был облачный день, типичный для Индианы, когда уютная погода словно обволакивает вас. Весь дворик занимали мои детские качели, мокрые и жалкие.

Он  снял трубку на третьем гудке.

– Макото Пак, – сказал он.

– Добро пожаловать в сладкую муку чтения «Царского...» – Я остановилась, услышав в трубке громкие рыдания. – Ты чего? – опешила я.

– Я-то ничего, – отозвался Сите. – Но у Тена, похоже, декомпенсация. – В трубке раздался вой, похожий на предсмертный крик раненого животного. Сите уговаривал Тена: – Друг, друг, от Макоты из группы поддержки тебе будет лучше или хуже? Тенсай, слушай меня! – Через минуту Ситетампо попросил: – Можешь подъехать ко мне домой минут через двадцать?

– Конечно, – ответила я и нажала отбой.

По прямой на машине от моего дома до его ехать было бы минут пять, но по прямой ехать нельзя, потому что между нами парк Холидей.

При всех географических неудобствах я люблю парк Холидей. Когда я была маленькой, я плескалась с папой в Уайт-ривер, ожидая чудесного момента, когда он подбрасывал меня в воздух, вот просто отбрасывал от себя, и в полете я раскидывала ручонки, папа тоже расставлял руки, и я видела, что никто меня не ловит, и мне и папе становилось ужасно страшно и весело, и я, болтая ногами, плюхалась в воду и выныривала невредимой, и течение относила меня обратно, и я просила: еще, папочка, еще!

Я остановилась у дома рядом со старой черной «тойотой»-седаном, принадлежавшей, как я поняла, Тену. Катя за собой тележку с баллоном, я подошла к двери и постучала. Открыл отец Сите.

– Просто Макота, – сказал он. – Рад тебя видеть.

– Сейтемпо  попросил, чтобы я приехала.

– Да, они с Тенсаем в подвале, – оттуда донесся вопль. – Это Тенсай, – печально покачал головой папа Сите. – Синди не выдержала и решила проехаться. Эти звуки... – задумался он. – Ну, тебя, наверное, ждут внизу. Поднести тебе, э-э, баллон?

– Нет, я справлюсь. Спасибо, мистер Уотерс.

– Марк, – поправил он.

Я немного боялась спускаться – я не очень люблю слушать безутешные истерики. Но я пошла вниз.

– Макото Пак, – произнес Сейтемпо, услышав мои шаги. – Тенсай, к нам спускается Макота из группы поддержки.  Макота, позволь осторожно напомнить: у Тена как раз приступ психоза.

Сейтемпо и Тенсай сидели на полу за игровыми стульями в форме ленивой буквы L, глядя снизу вверх в гаргантюанских размеров телевизор. Экран был поделен между Тенсаем слева и Сейтемпо справа. Они были солдатами и пробирались по современным разбомбленным улицам – я узнала город из «Цены рассвета». Подходя, я не заметила ничего необычного: два парня, освещенные отблеском огромного экрана, притворяются, что убивают людей.

Только поравнявшись с ними, я увидела лицо Тена. Слезы струились по его покрасневшей щеке непрерывным потоком, лицо стянула гримаса боли. Он даже не взглянул на меня – смотрел на экран и выл, аккомпанируя себе ударами кулаков по пульту.

– Как дела, Макота? – спросил Сите.

– Нормально, – ответила я. – Тен?

Тишина. Тенсай ничем не показал, что знает о моем присутствии. Слезы катились по щеке и капали на черную футболку.

 мельком взглянул на меня, отведя глаза от экрана.

– Прекрасно выглядишь, – заметил он. Я была в старом платье чуть ниже колен. – Девчонки думают, что платья нужно надевать только на торжества, но мне нравятся женщины, которые говорят: я иду к парню, переживающему нервный срыв, к парню, у которого призрачная связь с чувством по имени зрение, и, черт меня побери, я надену для него платье!

– При этом, – сказала я, – Тенсай на меня даже не глядит. Он слишком влюблен в свою Монику.

Это вызвало катастрофические рыдания.

– Чувствительная тема, – объяснил Ситетампо. – Тенсай, не знаю, как у тебя, но у меня смутное ощущение, что нас обходят с флангов, – после этого он снова обратился ко мне: – Тенсай и Моника больше не ходячая половая озабоченность, но он не хочет об этом говорить. Он хочет только плакать и играть в «Подавление восстания-2: Цена рассвета».

– Честно, – оценила я.

– Тен, во мне растет беспокойство по поводу нашего положения. Если ты не против, иди к электростанции, я тебя прикрою.

Тенсай побежал к неопределимому зданию, а Ситетампо бешено стрелял из пулемета короткими очередями и бежал за ним.

– В любом случае, – сказал мне Сейтемпо, – поговорить с ним не повредит. Вдруг он прислушается к мудрому женскому совету.

– Вообще-то я считаю его реакцию совершенно правильной, – ответила я под треск автоматной очереди Тенсая, который прикончил врага, высунувшего голову из-за сгоревшего пикапа.

Сите кивнул.

– «Боль хочет, чтобы ее чувствовали», – процитировал он «Царский недуг». – Ты проверил, за нами никого? – спросил он Тен. Через несколько секунд над их головами просвистели трассирующие пули. – Да черт тебя побери, Тенсай! – воскликнул Сейтемпо. – Не хочу критиковать тебя в момент великой слабости, но ты дал обойти нас с флангов, и теперь для террористов школа как на ладони!

Солдат Тенсая сорвался с места и побежал навстречу стреляющим, петляя по узкой улочке.

– Ты можешь перейти по мосту и кружным путем вернуться, – подсказала я, набравшись тактических знаний из «Цены рассвета».

Сейтемпо вздохнул:

– К сожалению, мост уже в руках повстанцев. Это результат сомнительной стратегии моего опечаленного соратника.

– Моей? – задыхаясь, завопил Тен. – Моей? Это ты предложил укрыться в чертовой электростанции!

Сите на секунду отвернулся от экрана и улыбнулся Тену уголком рта.

– Я знал, что ты можешь говорить, приятель, – сказал он. – А теперь пошли спасать горстку ненастоящих школьников.

Они вдвоем побежали по переулку, стреляя и прячась в нужные моменты, пока не подобрались к одноэтажной однокомнатной школе. Присев за стеной через улицу, они снимали врагов одного за другим.

– А чего они так рвутся в школу? – спросила я.

– Хотят взять детей в заложники, – ответил Ситетампо, ссутулившись над своим пультом и с силой нажимая на кнопки. Его предплечья напряглись, на руках проступили вены. Тенсай весь подался к экрану, пульт так и танцевал в его тонких пальцах.

– Давай, давай, давай, – повторял Ситетампо.

Волны террористов набегали одна за другой, и они скашивали всех до единого, стреляя на удивление точно, чтобы не давать террористам палить в школу через окна.

– Граната! Граната! – заорал Сейтемпо, когда на экране что-то пролетело по дуге, отскочило от двери школы и немного откатилось в сторону.

Тенсай разочарованно бросил пульт.

– Если эти гады не могут взять заложников, они просто убивают их и обвиняют в этом нас.

– Прикрой меня, – сказал Ситетампо, выпрыгивая из-за стены и бегом кинувшись к школе. Тенсай  нащупал свой пульт и начал стрелять. Град пуль обрушился на Сейтемпо, который был ранен раз, другой, но продолжал бежать.

– Вам не убить Макса Мейхема! – закричал Сите и, помудрив что-то с кнопками – пальцы так и мелькали, – бросился ничком на гранату, которая взорвалась под ним. Его тело разлетелось на части, кровь брызнула, как из гейзера, и экран окрасился красным. Хриплый голос сообщил: «Миссия провалена», но он, видимо, считал иначе, потому что улыбнулся собственным останкам. Затем он сунул руку в карман, выудил оттуда сигарету, сунул ее в рот и зажал зубами. – Зато детей спас.

– Временно, – напомнила я.

– Всякое спасение временно, – парировал он. – Я купил им минуту. Может, эта минута купит им час, а час купит им год. Никто не даст им вечную жизнь, Макото Пак, но ценой моей жизни теперь у них есть минута, а это уже кое-что.

– Ничего себе загнул, – сказала я. – Речь-то идет о пикселях.

Он пожал плечами, словно верил, что игра может быть реальностью. Тенсай снова зарыдал. Сейтемпо тут же повернул к нему голову.

– Попробуем еще раз, капрал?

Тен покачал головой. Он перегнулся через Сейтемпо и, борясь со спазмом в горле, выдавил, обращаясь ко мне:

– Она решила не откладывать на потом.

– Она не хотела бросать слепого парня? – уточнила я. Тен  кивнул. Слезы непрерывно катились по его лицу – одна за другой, словно работал некий беззвучный метроном.

– Сказала, ей это не под силу, – признался он мне. – Я вот-вот потеряю зрение, а ей это не под силу!

Я думала о слове «сила» и обо всем непосильном, с чем хватает сил справиться.

– Мне очень жаль, – произнесла я.

Он вытер мокрое лицо рукавом. За стеклами очков глаза Тенсая казались такими огромными, что остальное лицо словно исчезало, и на меня смотрели два плавающих в пространстве глаза – один настоящий и один стеклянный.

– Так же нельзя поступать, – сказал он мне. – Как она могла?

– Ну, честно говоря, – ответила я, – ей это, наверное, действительно не под силу. Тебе тоже, но у нее нет прямой необходимости пересиливать ситуацию. А у тебя есть.

– Я напомнил ей о «всегда», повторял «всегда, всегда, всегда», а она говорила свое, не слушая меня, и не отвечала. Будто я уже умер, понимаешь? «Всегда» было обещанием! Как можно нарушать слово?

– Иногда люди не придают значения данным обещаниям, – заметила я.

Тен гневно взглянул на меня:

– Конечно. Но слово все равно держат. В этом заключается любовь. Любовь значит выполнять обещанное в любом случае. Или ты не веришь в настоящую любовь?

Я не ответила. У меня не было ответа. Но я подумала, что если настоящая любовь существует, то предложенное Тенсая толкование определяет ее очень точно.

– Ну а я верю в любовь, – сказал он. – Я люблю ее. Она обещала. Она обещала мне «всегда». – Он встал и шагнул ко мне. Я тоже встала, решив, что он хочет броситься мне в объятия, но Тенсай вдруг огляделся, будто забыв, для чего поднялся, и мы с Сейтемпо увидели на его лице ярость.

– Тен, – позвал Сите.

– Что?

– Ты выглядишь несколько... Прости мне некоторую двусмысленность, друг мой, но в твоих глазах появилось что-то пугающее.

Неожиданно Тенсай изо всей силы пнул свой игровой стул, и тот, перекувыркнувшись в воздухе, отлетел к кровати.

– О как, – сказал Ситетампо.

Тенсай погнался за стулом и пнул его снова.

– Да, – поддержал Сейтемпо. – Вломи ему. Бей этот стул до полусмерти!

Тен пнул стул еще раз, так что тот ударился о кровать, затем схватил одну из подушек и начал лупить ею по стене между кроватью и полкой с призами.

Сейтемпо посмотрел на меня, все еще держа в зубах сигарету, и улыбнулся краем рта:

– Не могу не думать о твоей книге.

– Знаю, со мной было так же.

– Он так и не написал, что случилось с остальными персонажами?

– Нет, – ответила я. Тен по-прежнему избивал стену подушкой. – Он переехал в Амстердам. Я думала, может, он пишет сиквел о Тюльпановом Голландце, но он ничего не опубликовал. Не дает интервью, не бывает онлайн. Я написала ему гору писем, спрашивая, что с кем сталось, но он так и не ответил. Так что... – Я перестала говорить, потому что Сейтемпо вроде бы не слушал. Он внимательно смотрел на Тенсая.

– Погоди, – тихо сказал он мне, подошел к Тену и взял его за плечи: – Приятель, подушки небьющиеся. Попробуй что-нибудь другое.

Тен схватил баскетбольную награду с полки над кроватью и занес ее над головой, словно ожидая команды.

– Да! – оживился Сите. – Да!

Статуэтка ударилась об пол, и у пластмассового баскетболиста отвалилась рука с мячом. Тенсай принялся топтать осколки ногами.

– Да, – приговаривал Сейтемпо. – Дай им! – И снова мне: – Я уже давно искал способ дать отцу понять, что ненавижу баскетбол, и, кажется, сегодня он нашелся.

Призы летели на пол один за другим, Тенсай плясал на них, с силой топая и вопя, а мы с Ситетампо, свидетели безумия, стояли поодаль. Бедные искореженные тела пластиковых баскетболистов усеяли ковровое покрытие: там мяч, оставшийся в оторванной руке, здесь две ноги без туловища, замершие в прыжке. Тенсай крушил призы, прыгал на них, крича, задыхаясь, потея, пока наконец не рухнул на гору неровных пластиковых обломков.

Сейтемпо подошел к нему и поглядел сверху вниз.

– Полегчало? – поинтересовался он.

– Нет, – буркнул Тенсай, тяжело дыша.

– В том-то и дело, – сказал Ситетампо и взглянул на меня. – Боль хочет, чтобы ее чувствовали.

Я не разговаривала с Сите почти неделю. Я звонила ему в Ночь разбитых наград, и теперь по традиции была его очередь. Но он не звонил. Не думайте, что я целыми днями держала мобильник в потной ладошке и не сводила с него взгляд и по утрам надевала свое особое желтое платье, терпеливо ожидая, пока мой вызывающий абонент и настоящий джентльмен дорастет до своего имени. Я вела привычную жизнь: разок выпила кофе с Кейтлин и ее бойфрендом (красив, но до Сейтемпо ему далеко), каждый день переваривала прописанную дозу фаланксифора, посетила три утренних лекции в колледже, а по вечерам ужинала с мамой и папой.

В воскресенье мы ели пиццу с зеленым перцем и брокколи, сидя на кухне за маленьким круглым столом, как вдруг зазвонил мой сотовый. Мне не позволили кинуться отвечать, потому что у нас в семье строгое правило – «никаких звонков во время ужина».

Поэтому я продолжила есть, а мама с папой говорили о землетрясении, случившемся в Папуа – Новой Гвинее. Они познакомились в Корпусе мира в Папуа – Новой Гвинее, и всякий раз, как только там что-нибудь происходило, пусть даже трагедия, мама с папой из крупнотелых домоседов снова превращались в юных идеалистов, самодостаточных и волевых, и сейчас они настолько были поглощены разговором, что даже не глядели на меня. Я ела быстрее, чем когда-либо в жизни, метала куски с тарелки в рот так неистово, что начала задыхаться. Я перепугалась: неужели это из-за того, что мои легкие снова плавают в скопившейся жидкости? Я старательно отогнала от себя эту мысль. Через пару недель меня ожидало сканирование. Если что-нибудь не так, я скоро узнаю, а пока все равно нет смысла волноваться.

И все же я волновалась. Мне нравилось быть человеком. Я за это держалась. Волнение – еще один побочный эффект умирания.

Наконец я доела, извинилась и встала из-за стола. Родители даже не прервали разговор о плюсах и минусах инфраструктуры Гвинеи. Я выхватила мобильный из сумки, валявшейся на кухонном столе, и проверила последние входящие. Сейтемпо Уотерс.

Я вышла через заднюю дверь в сумерки. Увидев качели, подумала: «Может, покачаться, пока буду говорить с ним?» Но побоялась не дойти – меня порядком утомила еда.

Поэтому я улеглась на траву у края патио, нашла глазами Орион – единственное созвездие, которое я знаю, – и позвонила Сейтемпо.

– Макото Пак, – произнес он.

– Привет, – ответила я. – Как дела?

– Прекрасно, – сказал он. – Я все время хотел тебе позвонить, но выжидал, пока у меня сформируется связное мнение в отношении «Царского недуга».

(Он так и сказал – «в отношении». Вот это парень!)

– И? – спросила я.

– Я думаю, она, ну, читая ее, я чувствовал, что, ну...

– Ну что? – поддразнила я.

– Будто это подарок? – вопросительно сказал он. – Будто ты подарила мне что-то важное.

– Оу, – негромко вырвалось у меня.

– Пафосно прозвучало, – признал он. – Извини.

– Нет, – сказала я. – Нет. Не извиняйся.

– Но она ничем не заканчивается.

– Верно, – согласилась я.

– Китайская пытка. Я понял, что она умерла или потеряла сознание.

– Да, я тоже так предполагаю.

– Ладно, все это честно, но ведь существует же неписаный контракт между автором и читателем! По-моему, неоконченный сюжет – это своего рода нарушение контракта.

– Не знаю, – недовольно начала я, готовая защищать Питера ван Хутена. – Отчасти именно поэтому я так люблю эту книгу. Здесь правдиво изображена смерть – человек умирает, не дожив, на полуфразе. Хотя я тоже очень хочу узнать, что сталось с остальными. Об этом я спрашивала в письмах, но он ни разу не ответил.

– Ясно. Ты говорила, он живет затворником?

– Правильно.

– Его невозможно найти?

– Правильно.

– И совершенно невозможно связаться? – уточнил Ситетампо.

– К сожалению, нет.

– «Уважаемый мистер Уотерс, – ответил он. – Спешу поблагодарить вас за электронное письмо, полученное мною шестого апреля через мисс Влигентхарт из Соединенных Штатов Америки, если география еще что-нибудь значит в нашей с большой помпой оцифрованной современности».

– Сейтемпо, что ты несешь?

– У него есть помощница, – сказал он. – Лидевью Влигентхарт. Я ее нашел и написал. Она передала письмо ван Хутену Он ответил с ее электронного адреса.

– Ясно, понятно, читай дальше.

– «Свой ответ я по старой доброй традиции пишу чернилами и на бумаге. Позже эти строки, переведенные мисс Влигентхарт в длинный ряд единиц и нулей, отправятся в путь по бездушной Паутине, в которую не так давно попался наш биологический вид. Заранее извиняюсь за все ошибки и упущения, которые могут последовать.

Учитывая вакханалию развлечений, открытых вашему поколению, я благодарен каждому молодому человеку в любом уголке планеты, уделяющему целые часы моему скромному произведению. Вам, сэр, я глубоко признателен за добрые слова о «Царском недуге» и любезное уведомление, что эта книга, цитирую дословно, «значила» для Вас «хренову тучу».

Эта фраза заставила меня задуматься: что Вы имели в виду, написав «значила»? Коль скоро мы видим безнадежную тщету всякой борьбы, дблжно ли нам ценить скоропреходящее потрясение, которое дает нам искусство, или же его единственной ценностью следует считать наивозможнейше приятное препровождение времени? Чем должна быть книга, Сейтемпо? Тревожной сиреной? Призывом к оружию? Инъекцией морфия? Как и все вопросы во Вселенной, эти неизбежно приведут нас к истокам: что означает быть человеком и, заимствуя фразу у снедаемых тревогой за будущее шестнадцатилетних, которых Вы, несомненно, гневно осуждаете, – на кой все это нужно?

Боюсь, что смысла в существовании человечества нет, друг мой, и от дальнейшего знакомства с моими трудами Вы получили бы весьма скудное удовольствие. Отвечаю на ваш вопрос: больше я ничего не написал и не напишу. И далее делиться мыслями с читателями вряд ли будет полезно: и им, и мне. Еще раз благодарю за Ваш великодушный и-мейл.

Преданный вам Питер ван Хутен (через Лидевью Влигентхарт)».

– Вау, – сказала я. – Сам придумал?

– Макото Пак, как бы я с моими скромными интеллектуальными возможностями сочинил бы письмо от имени Питера ван Хутена с перлами вроде «с большой помпой оцифрованной современности»?

– Не осилил бы, – признала я. – А можно, а можно мне его электронный адрес?

– Ну конечно, – ответил Сите, будто и не сделал мне только что лучший в жизни подарок.

Следующие два часа я составляла и-мейл Питеру ван Хутену. По мере вносимых исправлений письмо становилось все хуже, но остановиться я уже не могла.

Уважаемому г-ну Питеру ван Хутену (через Лидевью Влигентхарт).

Меня зовут Макото Пак Ланкастер. Мой друг Сейтемпо Уотерс, который по моей рекомендации прочитал «Царский недуг», только что получил от вас и-мейл на этот адрес. Надеюсь, Вы не станете возражать, что Сейтемпо поделился содержанием Вашего ответа со мной.

Мистер ван Хутен, из Вашего письма Ситетампо я поняла, что Вы не планируете больше писать. Отчасти я разочарована, но одновременно испытываю облегчение: не придется волноваться, станет ли Ваша следующая книга вровень с величественным совершенством дебютной. На правах больной с трехлетним стажем четвертой стадии рака я утверждаю, что в «Царском недуге» Вы все поняли правильно. По крайней мере Вы абсолютно правильно поняли меня. Ваша книга объяснила мне, что я чувствую, еще до того, как я начала это чувствовать. Я перечитывала ее десятки раз.

И все же решаюсь спросить у Вас, что произойдет с действующими лицами после окончания романа. Я понимаю, книга обрывается, потому что Анна умирает или из-за тяжести своего состояния не может продолжать описывать происходящее, но мне очень хочется знать, что будет с матерью Анны. Выйдет ли она замуж за Тюльпанового Голландца, будут ли у нее еще дети и будет ли она по-прежнему жить по адресу 917, Вестерн Темпл? А Тюльпановый Голландец, он мошенник или правда их любит? Что будет с друзьями Анны, особенно с Клэр и Джейком? Они останутся вместе? И наконец, самый глубокий и умный вопрос, которого Вы, несомненно, давно ждали от читателей: что станется с хомяком Сисифусом? Эти вопросы не дают мне покоя уже несколько лет, и я не знаю, сколько у меня еще есть времени ждать ответов.

Разумеется, все перечисленное нельзя отнести к важнейшим проблемам литературы, которые поднимает Ваша книга, но мне просто очень хочется знать.

И если когда-нибудь Вы все же решите написать что-то еще, даже без намерения опубликовать, я бы очень хотела это прочесть. Клянусь, я готова читать даже Ваши списки покупок.

С безмерным восхищением

Макото Пак Ланкастер (16 лет).

Отослав письмо, я снова позвонила Сите, и мы до ночи говорили о «Царском недуге». Я прочла ему стих Эмили Дикинсон, строку из которого ван Хутен взял в качестве названия для романа, и он сказал, что у меня хороший голос для декламации и я недолго останавливаюсь в конце строк, а потом добавил, что шестая книга из серии «Цена рассвета» – «Утверждено кровью» – тоже начинается со стиха. Минуту он искал книгу и наконец прочел:

– Признайся, жизнь не удалась:Ведь ты не можешь вспомнить, Когда в последний раз  Поцеловал кого-нить.

– Неплохо, – сказала я. – Но слегка претенциозно. Надеюсь, Макс Мейхем назовет стишок «дерьмом для неженок».

– Ага, сквозь стиснутые зубы. Слушай, Мейхем то и дело скрипит зубами! Он заработает себе синдром Костена, если выйдет живым из этой передряги. – И через секунду Сите спросил: – А ты когда в последний раз целовалась?

Я задумалась. Мои поцелуи – все случились до диагноза – были слюнявыми и неловкими, с ощущением, что мы, дети, играем во взрослых. Но времени, конечно, прошло много.

– И не вспомнить, – ответила я наконец. – А ты?

– Я сорвал несколько хороших поцелуев с моей бывшей подружкой Каролин Мэтерс.

– Сто лет назад?

– Последний – менее чем год назад.

– А что произошло?

– Во время поцелуя?

– Нет, у тебя с Каролин.

– О, – сказал Сите. И через секунду ответил: – Каролин уже не страдает от пребывания в бренном теле.

– О-о, – вырвалось у меня.

– Да.

– Прости, – быстро произнесла я.

Я знаю много умерших, но никогда ни с одним не встречалась. Даже представить себе такого не могу.

– Это не твоя вина, Макото Пак. Все мы лишь побочные эффекты, верно?

– «Колония морских рачков на грузовом судне сознания», – процитировала я «Царский недуг».

– Ну ладно, – сказал он. – Пойду, пожалуй, спать. Уже час ночи.

– Ладно, – согласилась я.

– Ладно, – откликнулся он.

Я засмеялась и еще раз сказала:

– Ладно.

И в трубке стало тихо, хотя он и не нажал отбой. Мне даже показалось, что он здесь, в моей комнате. Даже еще лучше: будто я не в моей комнате, а он не в своей, и мы где-то в другом месте, призрачном и эфемерном, которое можно посетить только по телефону.

– Ладно, – сказал он спустя целую вечность. – Может, «ладно» станет нашим «всегда».

– Ладно, – отозвалась я.

И тогда Сите наконец повесил трубку.

Когда Сите написал Питеру ван Хутену, то получил ответ от него уже через четыре часа. Мне же не пришло ничего и через два дня. Сейтемпо убеждал меня, что просто мое письмо лучше и поэтому требует более продуманного ответа, что ван Хутен, очевидно, старательно составляет пояснения к моим вопросам, и на создание столь блестящей прозы нужно время. Но я все равно переживала.

В среду на лекции по американской поэзии для чайников я получила сообщение от Сейтемпо:

«Тенсая  прооперировали. Операция прошла хорошо. Теперь он официально БПР».

БПР означает «без признаков рака». Второе сообщение пришло через несколько секунд:

«Я имел в виду, теперь он слепой. Так что все плохо».

Днем мама согласилась одолжить мне машину, и я поехала в «Мемориал» навестить Тена.

Я нашла его палату на пятом этаже, постучала в открытую дверь, и услышала женский голос:

– Войдите.

Это была медсестра, которая что-то делала с повязками на глазах Айзека.

– Привет, Тен, – сказала я.

– Моника? – спросил он.

– Нет, прости, это, э-э, Макото из группы поддержки. Помнишь Макото и Ночь разбитых призов?

– А-а, – протянул он. – Да, мне все повторяют, что в качестве компенсации у меня обострятся остальные чувства, но пока все по-прежнему. Привет, Макото из группы поддержки! Подойди, чтобы я ощупал твое лицо руками и заглянул тебе в душу глубже, чем могут зрячие.

– Он шутит, – уточнила медсестра.

– Я поняла, – откликнулась я.

Подкатив стул к кровати, я села и взяла Тена за руку.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он и долго молчал.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Нормально, – произнес он. – Я не понимаю.

– Чего не понимаешь? – Я не хотела видеть повязки у него на глазах, поэтому смотрела не на лицо, а на руку. Он грыз ногти, и кое-где в уголках кутикул проступила кровь.

– Она даже не приходила, – пояснил он. – Мы были вместе четырнадцать месяцев. Четырнадцать – это много. Блин, больно! – Он отпустил мою руку и нащупал кнопку обезболивания, которую надо нажимать, чтобы ввести себе инъекцию наркотика.

Медсестра, закончив менять повязку, отступила на шаг.

– Прошел всего один день, Тенсай, – сказала она чуть снисходительно. – Дай себе время выздороветь. Четырнадцать месяцев – малая часть жизни. Все только начинается, приятель, сам увидишь.

Медсестра вышла.

– Она ушла?

Я кивнула, но спохватилась, что Тенсай меня не видит.

– Да, – ответила я.

– Я сам увижу? Она правда так сказала?

– Качества хорошей медсестры... Начинай, – предложила я.

– Первое: не сочиняет каламбуров о твоем увечье, – сказал он.

– Второе: берет кровь с первой попытки, – продолжила я.

— Да, это большое дело. Это же моя рука, а не мишень для дротиков, скажи? Третье: не позволяет себе снисходительный тон.

— Как твои дела, миленький? — приторно заворковала я. — Я сейчас воткну в тебя иголочку, будет чуть-чуть ой-ой...

— Бо-бо моему манинькому сюсечке? — подхватил он. И через секунду добавил: — Большинство из них нормальные. Я просто очень хочу свалить отсюда на фиг.

— Отсюда — это из больницы?

— И это тоже, — ответил он. Тенсай напрягся. Я видела, как ему больно. — Честно говоря, я гораздо больше думаю о Монике, чем о моем глазе. Это идиотизм? Идиотизм.

— Идиотизм, — согласилась я.

— Но я верю в настоящую любовь, понимаешь? Люди теряют глаза, заболевают черт-те чем, но у каждого должна быть настоящая любовь, которая длится минимум до конца жизни!

— Да, — подтвердила я.

— Иногда мне хочется, чтобы этого со мной никогда не случалось. Рака, я имею в виду. — Его речь немного плыла. Лекарство действовало.

— Мне очень жаль, — сказала я.

— Сите уже приходил. Он был здесь, когда я проснулся. Отпросился из школы. Он... — Голова Тена свесилась набок. — Легче.

— Боль отпускает? — уточнила я. Он едва заметно кивнул.

— Хорошо, — одобрила я и, как настоящая стерва, тут же спросила: — Ты что-то говорил о Сите...

Но Тен уже спал.

Я спустилась вниз, в крохотный сувенирный магазинчик без окон и спросила дряхлую волонтершу, сидевшую на табурете за кассой, какие цветы пахнут сильнее всех.

— Все пахнут одинаково. Их опрыскивают «Суперзапахом», — пояснила она.

— Правда?

— Да, пшикают на них из флакона, и все.

Я открыла холодильник слева от нее, перенюхала десяток роз, а потом нагнулась над гвоздиками. Тот же запах, и очень густой. Гвоздики были дешевле, и я взяла дюжину желтых. Это стоило четырнадцать долларов. Я вернулась в палату Тенсая. Там уже сидела его мать, держа сына за руку. Она была молода и очень красива.

— Ты его подруга? — спросила она, озадачив меня одним из широких по смыслу вопросов без ответа.

— М-м, да, — ответила я. — Я из группы поддержки. Это ему.

Она взяла гвоздики и положила себе на колени.

— Ты знаешь Монику? — спросила она.

Я покачала головой.

— Он спит, — произнесла она.

— Да. Я с ним говорила во время перевязки.

— Я не хочу оставлять его одного, но нужно было забрать Грэма из школы, — объяснила она.

— Он держится молодцом, — сказала я. Женщина кивнула. — Пускай спит, я пойду.

Она снова кивнула, и я ушла.

* * *

На следующее утро я проснулась рано и первым делом проверила электронную почту.

Долгожданный ответ с lidewij.vliegentharn@gmail.com наконец-то пришел.

Дорогая мисс Ланкастер!

Боюсь, Вы верите в не заслуживающее доверия, хотя для веры это не редкость. Я не могу ответить на Ваши вопросы письменно, потому что это бы означало написать ответы сиквел к «Царскому недугу», который Вы можете опубликовать или разместить в Паутине, заменившей мозги Вашему поколению. Существует телефон, но Вы можете записать разговор. Не подумайте, что я Вам не доверяю, но я Вам не доверяю. Увы, дорогая Макото, я не отвечаю на подобные вопросы иначе как лично, но Вы там, а я здесь.

Должен признаться, что Ваше неожиданное письмо, полученное через мисс Влигентхарт, немало меня порадовало: как удивительно сознавать, что я сделал для Вас что-то полезное. А между тем собственная книга кажется мне настолько далекой, будто ее написал кто-то другой (автор «Царского недуга» был таким худеньким, таким хрупким, таким сравнительно оптимистичным!).

Но если волею судеб Вы окажетесь в Амстердаме, милости прошу ко мне в Ваше свободное время. Обычно я всегда дома. Я даже покажу Вам мои списки покупок.

Искренне ваш

Питер ван Хутен через Лидевью Влигентхарт.

— Что?! — закричала я. — Да что это за жизнь такая?! Мама вбежала в комнату:

— Что случилось?

— Ничего! — заверила я.

Обеспокоенная, мама опустилась на колени проверить, нормально ли Филипп сжижает кислород. Я представила, как сижу в залитом солнцем кафе с Питером ван Хутеном, а он перегнулся через стол, опираясь на локти, и тихо, чтобы никто не расслышал, говорит, что сталось с персонажами, о которых я думаю несколько лет. Он написал, что ответит только лично, и пригласил меня в Амстердам. Я объяснила это маме и сказала:

— Я должна поехать.

— Макото, я люблю тебя, я все для тебя сделаю, но у нас нет, просто нет денег на трансатлантические перелеты и перевозку оборудования. Детка, это не...

— Да, — оборвала я ее, понимая, что глупо было даже думать о поездке. — Забудь об этом.

Но мать выглядела взволнованной.

— Это правда для тебя важно? — спросила она, присаживаясь рядом и положив руку мне на ногу.

— Как замечательно было бы стать единственным человеком, кроме автора, знающим, что случилось дальше, — проговорила я.

— Да, это было бы потрясающе, — согласилась мать. — Я поговорю с твоим отцом.

— Не надо, — сказала я. — Не трать на это деньги. Я что-нибудь придумаю.

Мне вдруг пришло в голову, что причина, почему у родителей нет денег, во мне. На меня ушли все семейные сбережения из-за доплат за фаланксифор, не покрываемый страховкой, а мать не может пойти на работу, потому что теперь ее профессия — круглосуточно надо мной трястись. Еще только в долги их вогнать не хватало.

Я сказала маме, что хочу позвонить Сейтемпо. Мне хотелось, чтобы она вышла из комнаты, потому что я не могла видеть ее опечаленное лицо «я не могу исполнить мечту своей дочери».

Подражая Сейтемпо Уотерсу, я прочитала ему письмо ван Хутена вместо приветствия.

— Вау, — сказал он.

— Это я и без тебя знаю, — отозвалась я. — Как я в Амстердам-то попаду?

— У тебя Желание осталось? — спросил он, имея в виду фонд «Джини», который занимается тем, что исполняет неизлечимо больным детям по одному желанию.

— Нет, — заверила я. — Я его использовала еще до Чуда.

— И что пожелала?

Я звучно вздохнула:

— Ну, мне тринадцать лет было...

— Только не Дисней! — взмолился он.

Я промолчала.

— Ну не в Диснейленд же ты съездила?!

Я снова промолчала.

— Макото Пак! — закричал он. — Не использовала же ты последнее желание умирающего, чтобы смотаться в парк Диснея с родителями?!

— И в Эпкот-центр тоже, — пробормотала я.

— Боже мой, — сказал Сейтемпо. — Поверить не могу, что влюбился в девчонку с такими стандартными мечтами!

— Мне было тринадцать, — повторила я, хотя в ушах отдавалось «влюбился-влюбился-влюбился». Мне это польстило, и я тут же сменила тему: — Слушай, а что это ты не в школе?

— Смылся, чтобы побыть с Теном, но он спит, и я в коридоре делаю геометрию.

— Как он там? — спросила я.

— То ли он еще не готов осознать всю серьезность своей инвалидности, то ли его действительно больше волнует, что его бросила Моника, но ни о чем другом он не говорит.

— Да уж. Сколько ему еще быть в больнице?

— Всего несколько дней. Потом курс реабилитации, но ночевать он будет дома.

— Фигово, — сказала я.

— Так, я вижу его мать. Мне пора.

— Ладно, — сказала я.

— Ладно, — отозвался он. Я так и слышала его асимметричную улыбку.

В субботу я с родителями поехала на фермерский рынок в Броуд-рипл. День был солнечный, для Индианы в апреле — редкость, и все на рынке ходили в рубашках с коротким рукавом и футболках, хотя воздух еще толком не прогрелся. Мы, простаки и деревенщины из Индианы, всякий раз встречаем лето с избыточным оптимизмом. Мы с мамой сели на скамейку напротив мужчины в рабочем халате, варившего суп из гусятины; ему приходилось объяснять каждому проходящему, что гуси его собственные и гусиный суп гусями не пахнет.

У меня зазвонил мобильный.

— Кто это? — спросила мама, хотя я еще не успела посмотреть.

— Не знаю, — сказала я. Впрочем, это был Сите.

— Ты сейчас дома? — поинтересовался он.

— М-м, нет, — ответила я.

— Вопрос был каверзный. Я знаю ответ, я сейчас у вашего дома.

— Оу! Хм. Ну, мы уже едем.

— Отлично. До встречи.

Сейтемпо Уотерс сидел на крыльце с букетом ярко-оранжевых тюльпанов, которые только начали зацветать. Сегодня он явился в джемпере «Индиана Пейсерс» и флисовой куртке. Выбор гардероба показался мне совершенно неожиданным, хотя Сите все очень шло. Оттолкнувшись, он встал и протянул мне тюльпаны со словами:

— На пикник поехать хочешь?

Я кивнула, взяв тюльпаны.

Папа вышел из-за моей спины и пожал Ситетампо руку.

— У тебя на фуфайке Рик Смитс? — спросил он.

— Да.

— Боже, как я любил этого парня! — воскликнул папа, и они с Сите тут же затеяли беседу о баскетболе, которую я поддержать не могла (и не хотела), поэтому понесла тюльпаны в дом.

— Хочешь, я поставлю их в вазу? — спросила мама, широко улыбаясь.

— Нет-нет, все нормально, — ответила я.

Если поставить тюльпаны в вазу в гостиной, они будут общими цветами. А я хотела, чтобы они были только мои.

Я пошла к себе в комнату, но переодеваться не стала. Я причесалась, почистила зубы, тронула губы блеском и едва коснулась кожи крышечкой от духов. Я не сводила глаз с тюльпанов. Они были агрессивно-оранжевые, почти что слишком оранжевыми, чтобы быть красивыми. У меня не было ни вазы, ни банки, поэтому я вынула зубную щетку из стаканчика, наполовину наполнила его водой и оставила цветы в ванной.

Снова выйдя в свою комнату, я услышала голоса и посидела немного на краешке кровати, слушая разговор через полую дверь.

Папа: Так вы с Макотой познакомились в группе поддержки?

Ситетампо: Да, сэр. Какой у вас прелестный дом и прекрасные рисунки!

Мама: Спасибо, Сейтемпо.

Папа: Значит, ты тоже болел?

Ситетампо: Да, сэр, ногу я отрезал не из чистого удовольствия, хотя это неплохой способ потери веса. Ноги, они тяжелые!

Папа: А как сейчас твое здоровье?

Ситетампо: БПР уже четырнадцать месяцев.

Мама: Какая прелесть! Возможности медицины в наши дни — это что-то невероятное!

Ситетампо: Я знаю. Мне повезло.

-----------------------------------------------------------------

6376 слов.. самая огромная глава которую я писала в своей жизни. Вау. Тут слишком много экшена,я офигеваю