3 часть
Вскоре я решила, что правильной стратегией будет пялиться в ответ. В конце концов, пацаны не покупали монополию на пристальные взгляды. Я оглядела новенького с ног до головы, пока Патрик в тысячный раз признавался в своей безъяицко сти, и завязалосьсоревнование
взглядов. Вскоре парень улыбнулся и отвел голубые глаза. Когда он снова посмотрел на меня, я подвигала бровями в знак того, что победа осталась за мной. Он пожал плечами. Патрик продолжал свое. Настало время представиться.
– Тенсай, может, ты сегодня начнешь? Я знаю, у тебя сейчас трудное время.
– Да, – согласился Тенсай. – Меня зовут Тенсай, мне семнадцать лет. Судя по всему, через две недели у меня будет операция, после которой я останусь слепым. Я не жалуюсь,
многим приходится и хуже, но, понимаете, слепота – это такое дерьмо… Меня поддерживает
моя девушка. И друзья. Сейтемпо вот, например. – Он кивнул на новенького, у которого теперь
появилось имя. – Так что вот так, – продолжал Тен, глядя на свои руки, сложенные домиком.
– И вы тут ничем не поможете.
– Мы рядом, Тенсай, – сказал Патрик. – Пусть он услышит нас, ребята.
И мы все повторили:
– Мы рядом.
Настала очередь Майкла. Ему двенадцать, и у него лейкемия. У него всегда была лейкемия,
но он в порядке (так он сказал. Вообще-то он спустился на лифте).
Лиде шестнадцать, и уж на кого стоило заглядываться красавчику, так это на нее. Лида
старожил группы поддержки, у нее длительная ремиссия аппендикулярного рака – оказывается,
есть и такой. Она заявила, как заявляла на каждом собрании группы поддержки, чточувствует себя сильной. Мне, с кислородными трубочками в ноздрях, это показалось наглым
хвастовством.
До новенького говорили еще пятеро. Он улыбнулся краешком губ, когда пришла его очередь.
Голос у него оказался низкий.
– Меня зовут Сейтемпо, – представился он. – Мне семнадцать. Полтора года назад
у меня был несерьезный случай остеосаркомы, а здесь я сегодня по просьбе Тена.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Патрик.
– О, прекрасно! – Он улыбнулся одним уголком рта. – Я на поезде американских
горок, который едет только вверх, друг мой.
Пришла моя очередь.
– Меня зовут Макото, мне шестнадцать лет. Рак щитовидки с метастазами в легких. Нормально,
чё.
Заседание продолжалось бойко: бои были подсчитаны, битвы в заранее проигранных войнах
выиграны, поцеплялись за надежду, поругали и похвалили родителей, согласились, что
друзьям не понять серьезности проблемы. Слезы были пролиты, утешение предложено. Ни
Сей, ни я не произнесли ни слова, пока Патрик не сказал:
– Сейтемпо, возможно, ты хочешь поделиться с группой своими страхами?
– Моими страхами?
– Да.
– Я боюсь забвения, – тут же ответил он. – Как слепой из пословицы, который боялся
темноты.
– Ну, это ты поспешил, – улыбнулся Тен.
– Черство сказано? – уточнил Сейтемпо. – Я бываю слеп, как крот, к чувствам окружающих.
Тенсай захохотал, но Патрик поднял вразумляющий перст и сказал:
– Сейтемпо, пожалуйста, вернемся к тебе и твоей борьбе. Ты сказал, что боишься забвения?
– Сказал, – ответил он.
Патрик растерялся.
– Не хочет ли кто, э-э, что-нибудь ответить на это?
Я не хожу в нормальную школу уже три года. Родители – два моих лучших друга. Третий
лучший друг – автор, который не знает о моем существовании. Я очень замкнутая, не из тех,
кто первым тянет руку.
Но на этот раз я вдруг решила высказаться. Я приподняла ладонь, и Патрик с нескрываемым
удовольствием немедленно сказал:
– Макото!
Я, по его мнению, раскрывалась, становясь частью группы поддержки.
Я посмотрела на Сейтемпо, глаза которого были такой синевы, что сквозь нее,
казалось, можно что-то видеть.
– Придет время, – сказала я, – когда мы все умрем. Все. Придет время, когда не останется
людей, помнящих, что кто-то вообще был и даже что-то делал. Не останется никого, помнящего
об Аристотеле или Клеопатре, не говоря уже о тебе. Все, что мы сделали, построили, написали,
придумали и открыли, будет забыто. Все это, – я обвела рукой собравшихся, – исчезнет без
следа. Может, это время придет скоро, может, до него еще миллионы лет, но даже если мы
переживем коллапс Солнца, вечно человечество существовать не может. Было время до того,
как живые организмы осознали свое существование, будет время и после нас. А если тебя
беспокоит неизбежность забвения, предлагаю тебе игнорировать этот страх, как делают все
остальные.
Я узнала об этом от вышеупомянутого третьего лучшего друга, Питера ван Хутена, писателя-отшельника,
автора «Царского недуга», ставшего для меня второй Библией. Питер ван
Хутен единственный а) понимал, что значит умирать, и б) еще не умер.Когда я договорила, наступило долгое молчание. По лицу Сея расплылась улыбка
– не миниатюрным хвостиком губ, как у флиртующего пацана, пялившегося на меня, а настоящая,
слишком широкая для его лица.
– Черт, – тихо произнес Сейтемпо. – Ну ты, блин, даешь.
Мы с ним молчали до конца заседания группы поддержки. В конце все, как было заведено,
взялись за руки, и Патрик начал читать молитву.
– Господь наш Иисус Христос, мы, борющиеся с раком, собрались здесь, буквально в
сердце твоем. Ты, и только ты один, знаешь нас, как мы знаем себя; проведи же нас к жизни
и свету через времена испытаний. Молим тебя о глазах Тенсая, о крови Майкла и Джейми, о
костях Сейтемпо, о легких Макоты, о горле Джеймса. Молим тебя исцелить нас, позволить ощутить
твою любовь и твой Божий покой, превосходящие всякое понимание. В наших сердцах
мы храним память о тех, кого знали и любили и кто вернулся к тебе в предвечный дом: Марию
и Кейда, Джозефа и Хайли, Абигайль и Анд желину, Тейлора и Габриэль…
Список был длинным. В мире, знаете ли, очень много покойников. Пока Патрик зудел,
читая имена по листочку, потому что список такой длины невозможно запомнить, я сидела с
закрытыми глазами, пытаясь настроиться на благочестивый лад, но невольно представляя тот
день, когда и мое имя попадет в этот список, в самый конец, когда уже никто не слушает.
Когда Патрик закончил, мы повторили вместе дурацкую мантру – прожить сегодня как
лучший день в жизни, и собрание закончилось. Сей, оттолкнувшись, встал со своего
детского стула и подошел ко мне. Нога у него была кривовата, как и улыбка, – он прихрамывал.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– макото.
– Нет, полностью.
– Ну, макото Грейс Ланкастер.
Огастус хотел что-то сказать, и тут подошел тенсай.
– Подожди, – попросил сейтемпо, подняв палец, и повернулся к Тею: – Слушай, это
еще хуже, чем ты описывал.
– Я тебе говорил – тоска зеленая.
– Так чего ты сюда ходишь?
– Не знаю. Вроде помогает.
Сейтемпо наклонился к нему и спросил, думая, что я не слышу:
– Она постоянно ходит? – Тея я не расслышала, но Сейтемпо ответил: – Надо думать. –
На секунду он сжал Тенсаю плечи и тут же отступил от него на полшага. – Расскажи Макото,
что врач сказал.
Тенсай оперся о стол с печеньем и навел на меня свой огромный глаз.
– Сегодня утром я ездил в клинику и сказал хирургу, что скорее умру, чем соглашусь
жить слепым. А он заметил, что это не мне выбирать. Я ответил: да, я понимаю, что судьбу
выбираем не мы, я просто говорю, что скорее согласился бы умереть, чем жить слепым, будь
у меня выбор, которого, как я понял, у меня нет. А он говорит: хорошая новость в том, что ты
не умрешь. А я ему: спасибо, дядя, объяснил, что рак глаз меня не убьет. Ах, какое сказочное
везение, что такой гигант мысли, как вы, снизойдет до проведения моей операции.
– Победа осталась за ним, – сказала я. – Надо будет тоже заболеть раком глаз, чтобы
познакомиться с твоим хирургом.
– А-а, валяй. Ладно, мне пора. Моника ждет. Буду смотреть только на нее, пока еще могу.
– Карательные акции завтра? – спросил Сейтемпо.
– Да. – Тенсай повернулся и побежал вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
Сейтемпо повернулся ко мне
--------
Можно реакций пожалуйста? Я хочу знать что это кто-то читает😔