the senses

Бэкхену уже есть восемнадцать, и поэтому он снова пролазит через окно второго этажа и носочками тянется к соседскому козырьку: высоты он боится больше смерти, а больше высоты - своего отца. С тех пор, как его уволили, он, кажется, совсем позабыл об ответственности, которую возложил, если считать с того дня, шестнадцать лет назад. Бэкхен - поздний ребенок, так что отец был уже слишком стар, чтобы найти себе новую работу в условиях жуткой безработицы и огромной конкуренции; этот мужчина всегда был строгим и хладнокровным человеком: получи его сын тройку - он обязательно устраивал ему встречу со своим ремнем, а когда работы не стало - все усугубилось. С тех времён Бен младший уже забыл, каково это - иметь отца в полном значении этого слова. А мать... Она умерла пять лет назад, когда Бэку было всего тринадцать, но он до сих пор помнит, как на похоронах целовал ее бездыханное тело. Отец этого не сделал - Бэкхен его ненавидит.

- Бэкхен! - раздается из кухни, расположенной в дальнем углу квартиры, - Бэкхен, блять! - голос становится все напористее, громче, страшнее и... Ближе. Кажется, он идёт в его комнату, а его сыну не достаёт ещё сантиметров семи до того, чтобы встать на твердую поверхность. Если бы он был чуть выше... - Эй, придурок! - пьяный отец уже вошёл в чужую комнату, и Бэк прекрасно понимает, что упасть и сломать себе палец, ногу, руку или даже позвоночник - не так страшно, как попасться этому монстру. Поэтому он в спешке отрывает кончики пальцев от подоконника и под ногами уже чувствует опору, только вот вчера прошел дождь, а вода ещё не до конца испарилась. Бэкхен поскальзывается и летит вниз, молясь, чтобы снизу оказался сухой бетон, а не какая-нибудь лужа. И, кажется, бог существует, потому что оказавшись на земле, парень чувствует, как его ладони встречаются с мелкими камушками, а не грязной водой.

Копчик болит нестерпимо, кожа мягких ладоней стёрлась в кровь, а конспирация Бэка уходит в бесконечный минус в геометрической прогрессии, когда из окна сверху высовывается знакомая физиономия:

- Слышишь ты, идиот! Вернись домой, сейчас же! - сын его уже не слышит: кричать что-то вдогонку бесполезно, Бэкхену наплевать. Ему просто безразлично то, что случится с его комнатой в отсутствие ее владельца, его не интересует, сколько ещё литров самого дешевого соджу из магазинчика на первом этаже вольет в себя его родитель, и ему совершенно точно не важно, что будет, если он пересечет черту. Пусть он окажется в больнице, пусть он умрет: Бэк пропитан ненавистью, и это уже, наверное, навсегда.

Бен бежит подальше от дома со всех ног, даже не оббегая глубокие лужи, плечом задевая прохожих, спотыкаясь о трещины на старом асфальте. В голове крутится одна-единственная мысль: "Мне уже есть восемнадцать, ничего не случится, если меня не будет дома". До места, где ему всегда рады осталось совсем немножко, только вот одышка появляется совсем невовремя. Бэк чувствует, что бежать дальше не может, когда острая боль пронзает ребра, но здесь же ещё чуть-чуть, последний рывок - и он дома.

Кварталы многоэтажек спальных районов выглядят устрашающе: Бэк даже не видит горизонта. Бетон, бетон, бетон - везде один холодный и серый бетон. Он давит будто изнутри, наверное, потому что Бэкхен не чувствует ровным счётом ничего, а заполнить эту пустоту видом на каменные джунгли - не лучшая прерогатива.

Бэкхен понятия не имеет, почему ноги принесли его именно сюда, но сердце ведь не обманет, правда? И только по этой причине Бен заходит в кабину лифта и нажимает на цифру восемь. Он стоит лицом к двери и боится повернуться - лишь бы не встречаться с собственным отражением. С самым ненавистным и, по его мнению, предельно отвратительным. Лифт остановился. Бэк делает шаг вперёд и взглядом сталкивается с темной дверью с цифрой двадцать пять. Ему страшно до дрожи в коленках, до невозможности дышать, потому что он даже не позвонил Чанелю, даже не спросил разрешения наведаться в гости. А что, если он ему не нужен? А что, если Чанель разозлится? Потерять его - страшнее, чем запереться с пьяным отцом в одной комнате.

Бэк стучит негромко: надеется, что Чан не услышит, и он уйдет себе, не обременяя никого своим присутствием. Но ключ с обратной стороны двери поворачивается буквально через несколько секунд; ручка опускается, а через приоткрытую дверь высовывается знакомая макушка:

- Бэк? - Чанель, кажется, удивлен.

- Привет... - Бэкхен отводит тоскливый взгляд в сторону, а ещё он чувствует себя виноватым во всем вселенском зле, потому что... Просто потому что.

- Может, зайдешь? - дверь распахивается практически полностью, и незваный гость, чуть помедля, входит в просторный коридор, не смея сделать и шага дальше. Чанель же, заперев дверь, приглашает Бэка пройти в комнату, только вот предложение закончить не успевает: Бэкхен в то же мгновение обхватывает чужую шею обоими руками, повисает на широкий плечах, утыкается в одно из них и тихонько, едва-едва сдерживая слезы и преодолевая вставший в горле ком, произносит: "Я устал, Чан". Он вправду очень старался не заплакать, но здесь ему так тепло и уютно, рядом с тем единственным, кто действительно его любит, что сдержаться было просто невозможно. Чанель тут же реагирует на чужие эмоции, и ему кажется, что самое яркое солнце во всей галактике погасает в его крепких объятиях. В первый день их знакомства Бэкхен сиял и улыбался так, будто он - самый счастливый человек на планете, а теперь он проливает слезы на чужую футболку и тихонько всхлипывает, то и дело сильнее прижимаясь к Елю. И это, наверное, самое страшное.

- Тише, малыш, тише, - Бен, кажется, пропускает эти слова мимо ушей, - Бэк, послушай, - не без усилий, конечно, но Чану все же удается заглянуть в Бэкхеновы глаза, покрасневшие от слез, - Я рядом, и я очень-очень тебя люблю, слышишь? Пойдем в комнату, расскажешь мне, что случилось. - рукавом ветровки, что на пару размеров больше нужного, Бэк вытирает слезы с намокших щек и, не в силах спрятать очевидную дрожь а голосе, отвечает: "Ладно".

Чанель и сам готов заплакать глядя на такого Бэкхена. Он больше не рассказывает какие-то глупые шутки, над которыми они вместе смеялись, сидя на крыше одного из тех высоченных домов, что составляют подавляющее большинство многоэтажек в жилых районах. А ещё Пак не представляет себе, как он мог не заметить, что Бэку может быть настолько плохо: он же наверняка подавал какие-то знаки, и Ель прекрасно понимает, что существуют все эти сигналы, нужно было только вспомнить о них чуть раньше.

- Постой, что это у тебя... - Бен, наверное, слишком неестественно быстро опустил руку, раз Чанель заметил едва покрывшиеся корочкой ссадины на, обыкновенно мягких, ладонях, - Хватит прятать, Бэк, дай мне руку! - он, наконец, поддается, а Пак получает возможность осмотреть свежие раны, - Где ты так..? Пойдем, надо обработать. - переплетая свой мизинец с чужим, дабы не тревожить ещё не затянувшиеся царапины, Ель проходит в свою спальню и тянет Бэкхена за собой. Он приглашает гостя присесть - тот, предварительно повесив ветровку на дверную ручку, выбирает край кровати и молча ждёт. Второй же копается в тумбочке, в поисках, видимо, аптечки. Когда же дело сделано, Пак усаживается на колени перед Бэком и, в первую очередь, достает антибактериальную салфетку. Он осторожно протирает поврежденную поверхность, чувствуя, как каждый раз, когда с чужих уст срывается шипение, потому что процедура это не из приятных, его сердце замирает на доли секунды. Затем он достает пластырь, какими обычно Бэк любил пользоваться - с детскими рисунками. На этот раз ему попался один розовый с плюшевыми мишками, а другой - с динозавриками. Подув на ещё слегка влажные, от предыдущих манипуляции Чанеля, ранки, он клеит оба пластыря на ладонь и, чтобы быстрее заживало, оставляет едва ощутимый поцелуй поверх них.

- Я люблю тебя, - уже опухший и все ещё не в состоянии говорить четко, полушепотом произносит Бэкхен. Уцелевшей рукой он снова проводит по блестящим от слез щекам и отводит взгляд куда-то вверх, надеясь хоть как-то попрепятствовать подступившим слезам.

- Я тебя тоже. - на мгновение они замирают, глядя друг на друга, как на самую большую ценность, которой обладают. Наверное, так оно и есть - дороже друг друга у них ничего нет и вряд ли будет, - Так... Ты расскажешь мне в чем дело?

- Да... Да, я просто... - Бэкхен делает небольшую паузу, стараясь подобрать слова, в то время как в его голове царит полный бардак, - Чан, я очень устал жить так... - дальше последовал рассказ обо всех выходках его отца, о том, как ему приходиться каждый день выслушивать о том, что он - самое ничтожное существо на земле, о том, как слова "лучше бы ты не рождался" пронзают его насквозь. А ещё о том, как память о матери: ее голос, ее прикосновения, ее улыбка - ускользают от Бэкхена туда, откуда уже никогда не получится их вернуть. Ему очень-очень страшно, что ему грозит забыть свою семью такой, какой она была до смерти матери. И Чанелю не стыдно было бы признаться, что он сам еле-еле сдержал слезы, глядя на любимого, которому едва хватало кислорода, чтобы рассказать Паку о том, что творится в его сердце.

Лучшим выходом кажется утешение, в котором Бен нуждается как никогда. Чан, стараясь не сделать ещё хуже, привстает с колен и тихонько произносит что-то приободряющее и предельно сладкое - такое, что Бэк отвлекается на секунду. Он замолкает тут же, чувствует, как Чанелевы, грубые и теплые, пальцы переплетаются с его - тонкими и вечно холодными. Ещё мгновение - и губы Пака оказываются в предельной близости от его щек, а Бэкхен чувствует себя крайне значимым, когда второй принимается сцеловывать чужие слезы со сладкой кожи, оставляя за собой невесомый, но ощутимый след. У Бэка ещё никогда такого не было - ощущение просто непередаваемое и необъяснимое: ему нужен Чанель, здесь и сейчас, и этот момент, наверное, без него существовать даже в теории не может.

Ель, кажется, подобрал именно то, что нужно, чтобы утешить любимого, который вот-вот оказался бы на грани истерики. Следующим до чего Пак добирается - становятся Бэкхеновы губы, обветренные и сухие. Бэк, вообще-то, целоваться любит, только его парень, почему-то, нечасто его баловал, но сейчас, момент более чем подходящий. В Бэке просыпается какой-то трепет, когда он чувствует мягкую влажную плоть на своих губах. Поцелуй получается прерывистым, влажным и медленным, с солоноватым привкусом - от слез, наверное.

- Чан, - прерывая такое удовольствие, начинает Бэкхен, когда в его голову взобралась, наверное, самая сумасшедшая идея за всю его жизнь, - Мне же уже есть восемнадцать... - звучит это крайне недвусмысленно, и Чанель все прекрасно понял, только вот он действительно не уверен, подходящий ли сейчас момент:

- Точно?

- Точно. - глаза Бэка теперь блестят не от скопившихся слез, а изнутри. Пак такому перечить не смеет: слово Бэкхена - закон.

Ель поднимается с пола и укладывает любимого на кровать, оказываясь сверху и нависая над беззащитным Беном, в лице которого читается весь спектр эмоций от робости до необъяснимого счастья. Он улыбается сладко, едва приподняв уголки губ, и смотрит на Чанеля сквозь длинную челку, которую второй смахивает вбок. Ещё пара секунд - Чан оценивает, какое чудо ему досталось и думает о том, что нужно сделать все так, чтобы этот день он запомнил, если не как самый счастливый в жизни, то хотя бы как один из тех, когда они с Елем хорошо проводили время вместе и были счастливы. И он, подняв обе руки Бэкхена над его головой, снова целует его, но уже совсем по-другому: глубоко и размашисто. Дальше Чанель спускается ниже, к шее, и останавливается на пульсирующей артерии, а Бэк выгибается каждый раз, когда язык его парня в очередной раз касается чувствительной кожи; когда Чанель переходит к выступающим ключицам, оставляя на них заметные отметины багрового оттенка.

Когда же Чан приподнимает чужую футболку, дабы открыть себе вид на практически самое интересное, к Бэку приходит осознание того, что это все по-настоящему. От этого разум словно затуманивается, а мыслить четко становится в разы сложнее, особенно когда Ель водит губами по выступающим рёбрам и оставляет за собой мокрые дорожки и редкие засосы. Чанелю нравится безмерно это хрупкое тело, с плоским животом, выделяющимися костями и сладкой на вкус бледной кожей, что розовеет от каждого прикосновения. Бэкхен же изгибается при каждом новом поцелуе и дышит прерывисто.  Саднящие запястья над его головой, удерживаемые Паком, увлеченно целующим его везде, где дозволено и нет, подливают масла в огонь, добавляя какого-то азарта, что-ли... Бэк ещё не знает, как это объяснить, ему просто необъяснимо приятно. И это ощущение обостряется в сотню, тысячу, а то и в миллионы раз, когда Чан перестает придерживать чужую футболку и запястья, дабы избавиться от своей. Пак Чанель - наверное, самый, стеснительный человек, которого только Бэкхен встречал, так что до этого ему не доводилось видеть его с обнаженным торсом, хотя, это бы того стоило: широкие плечи, крепкая грудь, рельефный живот и сильные руки, а в совокупности это выглядит настолько горячо, что Бен даже представить себе не мог, что за мешковатыми худи Чан скрывал что-то настолько прекрасное.

Дальше - больше, и Ель, наконец, касается чужого возбуждения и про себя отмечает, что в белье у Бэка не то что влажно - скорее, мокро. С губ самого Бэкхена срывается первый стон- сладкий и медодичный - который Чан проигнорировать просто не имеет права, так что он снова возвращается к любимым губам, с которых ещё не выветрились предыдущие поцелуи, и касается из своими, делая все по-новому, для них обоих непривычно, и не может оторваться. А при единственной попытке, Бэк, воспользовавшись тем, что он, кажется, забыл про его запястья, хватает Чанеля за лицо обоими ладонями и притягивает обратно - Ель не то что бы против, наоборот - он всеми руками за.

Вдоволь насытившись, Бен ослабляет хватку, а Пак, не теряя времени, расстёгивает ремень на Бэкхеновых джинсах, попутно целуя его за ухом. Ещё пара ловких движений - и грубые пальцы отказываются под резинкой боксеров. Чанель близко, неприемлемо близко, и отдаляться ему уже не хочется от слова совсем. Бэкхен же прекрасно понимает, на что он подписался, и ни на секунду об этом не жалеет: ему нравится чувствовать себя любимым, нравится то, что Чан настолько близко. Вряд ли он о чем-то пожалеет, тем более что ему уже есть восемнадцать.

__________

Чанель уже, наверное, в тысячный раз обхватывает чужие губы своими, проталкивает язык ещё глубже, целует еще увлеченнее и шепчет Бэкхену на ушко что-то, что ещё слаще, чем в предыдущие разы:

- Малыш, тебе понравилось? - нехотя отстранившись, Пак смахивает надоедливую челку, что вечно закрывает глаза Бэка, в которые ему срочно нужно заглянуть и утонуть в них снова. Сам же Бэкхен молча подаётся вперёд, оставляет практически неощутимый поцелуй в уголке губ напротив, и отвечает: "Очень". Он улыбается так, что эта улыбка способна затмить все звёзды во Вселенной. И Чанель счастлив непомерно, потому что он сумел вернуть Солнцу возможность сиять.