Интеллектуально. Джексон/Джинён
У Джинёна острые локти и колени. Сам он весь - острые углы, неуклюжий и длинный. И колкий. Как груда стеклянных осколков.
Джексону интересно - что такое должно было разбиться, чтобы получились эти Джинён-осколки?
Джинён не считает Джексона достойным нормального общения - боже, о чём вы, про что с этими спортсменами вообще разговаривать? У Джинёна не самые лучшие оценки, но он вечно шляется с томиком классической литературы подмышкой, и вроде как мнит себя интеллектуальной элитой. Так что с Джексоном всё просто и по-дурацки, на тупом крестьянском уровне: Джинён позволяет зажимать себя у стенки между стеллажами в библиотечном архиве, куда ни один нормальный человек не сунется, шарить любопытными пальцами по рёбрам, раздвигать колени своим коленом, дурацким стереотипом, дышит шумно, цепляется за плечи и смотрит мимо и сосредоточенно. Очень мимо и очень сосредоточенно. Когда Джексон опускает ресницы, наклоняясь к его губам, ему страшно и интересно, что же такое там, за спиной Джексона, видит состоящий из острых стеклянных осколков Джинён. Джинён никогда не рассказывает. Ничего. Ничего о себе, своих мыслях и вообще. Джексон или всё ещё фу-спортсмен, или просто недостоин. Джексону ревниво немного, когда он видит,как Джинён машет руками перед лицом Джебома,а тот ухмыляется, слушая внимательно. Джексон тоже мог бы так - слушать. Даже ухмыляться так же мог бы.
Впервые на что-то большее, чем тискаться и целоваться, Джексон претендует всё в том же архиве, и Джинён позволяет, не отпихивает рук, но и сам не рвётся, как будто ему всё равно. Джексон злится и ему страшно хочется спросить ужасное глупое <за кого ты вообще меня принимаешь?!>, проблема в том,что ответ услышать не готов.
Джинён выпускается, Джебом выпускается, Джексон выпускается.
Джинён говорит Джебому на прощание что-то, смущённо улыбаясь, и на Джексона не смотрит.
-Я люблю тебя, - говорит Джексон, заталкивая его в подсобку спортзала и не делая больше ничего,даже не прикасаясь.
И Джинён впервые перед ним стоит не отрешённый, а в каком-то смятении и ужасе, словно в толпе без одежды. А потом спрашивает самое обидное, что можно бы было:
-Зачем?