Вишневый дым//Голышев
Дышать тяжело, лёгкие будто забиты под завязку этим приторным вишенным вкусом, на кончике языка ещё остался этот концентрат, от чего он морщится, зажмуривая глаза сильно-сильно.
Дышать тяжело, дыхание сбивается, будто он курильщик со стажем, будто курит по пять пачек в день, выжигая фильтр до пепла, до ярких искр в тёмной комнате, до тяжелого сбитого дыхания в пустой тёмной комнате.
Дышать непривычно сложно, будто он отучился это делать. Будто лёгкие пробила пуля-такая резкая, буквально раз-два и все, нет ничего. Такая свинцовая, буквально вылитая из металла и свинца, в перемешку с надоедливыми
сигаретами и невкусным ромом с тем же вишнёвым вкусом.
Глаза распахнуты, карий взгляд устремлён куда-то в потолок, на белоснежную штукатурку, которая вот вот потрескается, и будем медленно падать на чистое лицо Дениса. Глаза смотрят в тёмный потолок, вырисовывая воображением созвездия и метеориты, медленно летящие куда-то вдаль.
Денису трудно, его убивает это. Его убивает нахождение тут, будто он заложник с самыми ужасными условиями. Денис морщится от мысли, что он может быть полезен или нужен этой команде, этому коллективу, этой жизни, этой Родине. Он не верит-закрывает лицо дрожащими руками, но через тонкие судорожные пальцы все равно видит этот потолок. От этого ещё тяжелее, что ты никуда не денешься, никуда не сбежишь, никого не увидишь. От этого ты ещё сильнее умираешь.
Денис бы умер давно, холодным лезвием по тонкой бледной коже, и все, ты свободен на долгое время, на самый продолжительный срок, и хоть бы отсидеться в аду, но точно не тут. Черышеву казалось, что вот он ад-прямиком сюда, в комнату на третем этаже на базе, с небольшим балконом, выходящим на сосновый лес. Денису это не надо. Не нужна эта жизнь, от которой тошно и противно, не нужна эта длинная линия, по который идёшь, иногда спотыкаясь, повисая одной рукой над проростью, но поднимаешься, и идёшь дальше. Денису это не надо. Он уже давно упал в пропасть под названием Саша Головин.
Худое тело, высокий рост, от которого колики в животе, от которого в том же самом животе оживают смоляные бабочки, утопленные когда-то в черноте пепла вишневых сигарет. От одного каре-зеленого взгляда его крыша давно поехала куда-то не туда, куда-то не туда улетела, не в ту галактику, не в тот дом. От одного касания ледяной рукой, мурашками по гусиной коже, будто троянский конь, вникающий внезапно и так больно, что не успеваешь привыкнуть, как тут же получаешь под дых этими хлопающими глазками, от которых ты течёшь при первой встрече.
Денису больно, больно принимать. Принимать, будто ты чужеземец, от которого отказалась даже родная мать. А Саша был как спасательный круг, как спасательная шлюпка, в которую ты залазаешь, как в последний шанс на спасение. Он раньше и не думал, что так быстро, так внезапно, так вдруг и моментально-ты влюбился, а на душе кошки скребутся, убивая последнее, закапывая все, что было.
А Денис не верит до конца, вдыхая дым вишневого аромата, заполняя мертвые лёгкие этим приторным запахом, фыркая в ответ на пар, летящий на него, когда сигарета потушена. Взгляд падает на новую пачку, а дрожащая рука сама тянется к ней. В голове лишь одно, и без задней мысли он открывает и закуривает сразу в номере, долго затягиваясь этим дурацким запахом.
«Похуй, все равно попрут из сборной»
Он затягивается и дышит ровно, сново встречаясь взглядом с белоснежной штукатуркой, которая так упорно сверлит его собой, что глаза уже болят от одного этого потолка. Тяжёлая перина мягко обнимает его тело, охлаждая собой горячее рельефное изображение Дениса, которое развалилось на скрипучей до ужаса кровати.
Кажется, небольшая соленная струя соединилась с тонкими губами, сложёнными в единую линию, потихоньку выдыхающими ароматный дым. Кажется, он снова поддался своим эмоция, хотя это было так редко, что это одновременно и забавляло-внутри него остались хоть какие-то эмоции. Тягучий язык облизывает нижнюю губу, вкушая солоноватый привкус прозрачных слез, и на душе всплыло все то, что недавно погасло в чёрном омуте, который он пытался закурить.
Саша. Снова. Не снова. А опять.
Холодные пальцами по выступающим рёбрам противоположно вверх, приближаясь к торчащими ключицам, которые он еле ощутимо трогает, после чего оставляет на них большой вишнёвый засос своими ледяными губами. Денис вдруг понимает, что ему холодно от того, что Саша слишком горячий-что его губы вовсе не холодные, а наоборот, горячее пожара, что пальцы, недавно казавшиеся ему чём-то неприятным и морозным оказываются раскалёнными конечностями, которые докатаются до его ледяного тела, буквально плавя его. Горячие поцелуи плавят неподступный лёд по кожей, раскаляя её до предела, до температуры самого Ада, превращая их действия во что-то невероятно грешное и порочное.
Денис вновь сломался. Сломал систему.
Дорожка поцелуев, он нервно судорожными пальцами, которые горячее солнца докатается до рельефного торса, и по коже табун мурашек, который бегает от одной родинки до другой, прогибаясь под кучей поцелуев. Он оставляет их целыми созвездиями на торсе, аккуратно спускаясь на бёдра, и кажется, расцеловывая до потертости косточку, выступающую так явно и сильно. Тонкие губы вдруг становятся чрезмерно большими и тягучими, а поцелуи все медленнее и проникновеннее, буквально оставляя всего себя, буквально плавясь внутри, плавясь в него.
— Я люблю тебя,— в порыва страсти, расплескивая всего себя на тот самый торс, где недавно красовались узоры из тысяч поцелуев он говорит это с хрипотцой, прямо под ухо, падая рядом, доведя до желанного оргазма.
— Сашенька,-лишь выдавливает из себя Денис, закрывая красные, как сам Дьявол глаза, и ощущающая невесомый поцелуй куда-то в голову, возможно адресованный тем звёздам, которые были в его голову.
Дальше-сложнее. Саша закрывается, Сашке тяжелее чем ему, он задыхается от своих чувств и амбиций, он буквально умирает под завалами ответственностями в 22. Денису больно смотреть на него, убивающегося только в путь, а больнее наблюдать за собой-незаметно для себя умирая, пожирая себя, угонится каждый день, просто забивая на себя хорошенький болт, затыкая боль и душевную и физическую тупыми вишневыми сигаретами от которых уже воротит.
Дальше-труднее. Труднее держаться, когда ты вдыхаешь его запах-что-то такое в перемешку с потом, свежей травой и одеколоном. От Дениса пахнет удушающе, от этого запаха можно задохнуться, буквально жить с ним вечно, сколько только возможно. От испанца пахнет сигаретами, гелем для душа и испариной, выдающей его усталость. От Дениса пахнет болью, пахнет усталостью, которую он гложет этими сигаретами, которую он затыкает упражнениями в зале.
Дениса что-то гложет. Гложет само понимание, что он сделал. Что он сотворил с этим ангелом, с этим чудом человечества, с этой иконном добра и позитива Сашей. Что он убил в нем все доброе, что оставил лишь кусок жестокости и разврата, животной страсти, от которой его воротило ещё больше. Гложет чувство, что скоро что-то измениться, что что-то случится, что что-то испортиться так вмиг и внезапно.
Случилось. Испортилось. Изменилось.
В одну секунду все разрушилось. В одну секунду, в одно мгновение, в один миг, и все пропало. Все упало в бездну, все развалилось, все пропало. Всё. Всё пропало, утонув в той неизвестной глубине, которая покоилась недалёко от из отношений. Саша увидел своими чудными глазами, проходя рядом уведомление, и сердце буквально перестало биться, а дыхание перекрыло тяжёлым комом в горле.
"Cristina💖💞:
Te quiero en este momento, y realmente te amo💜💜♥️♥️"
Перевод не нужен, Саша будто знал наизусть этот нужный испанский, будто он прижился под корку мозга, въелся с поцелуями, с истомными стонами, которые он пытался произносить как можно тише. Все, все разрушилось в миг, буквально оборвалось, потерялось, порвалось.
Ногти больно выпиваются в ладони, по впалым щеками бегут солоноватое слезинки одна за другой, а ладони предательски дрожат. Он пытается собрать вещи, уложить их как можно быстрее, но чувствует, буквально спинным мозгом ощущает, как его шею сверлит, простреливает взглядом чьи-то карие глаза.
— Саш, что происходит,— Голос спокоен, будто ничего не происходит, да и вообще все хорошо.
— Уйди. Уйди немедленно,— Его голос дрожит, предатель, но бояться уже нечего, пусть знает, что он был ему дорог. Пускай знает, какого это расставаться с любимым человеком из-за глупой ошибки.
Черышев не понимаемо, наивно хлопает своими дубовыми глазами, будто по-детски прося его обьяснить, показать на ошибку, исправить ее вместе, тыкнуть головой в ошибку, и пробормотав «какой ты глупыш» стереть ее желтой стёркой из памяти, и жить дальше, со стертыми ошибками. Нет, такого не бывает Денис.
Вот так-в одну секунду разрушился его крохотный мир. Разрушилось все, что он строил из миллионов поцелуев,из тысячи слов, из ста сообщений. Мир, состоящий из одного человека внезапно рухнул, и ты остаёшься один, как невинный ягнёнок в клетке с хищным львов. Нет, ты не сможешь отсюда выбраться живым. Путь один, и он не всеми любимый happy end.
И вот Денис возвращается в реальность, сново устремив взгляд в штукатурный потолок, и рисуя в воображении невозможные звёзды, которые успокаивают его. Сигарета выкурена до фильтра, до конца, до противного окончания, где уже сильно горчит, от чего неприятно и горько, а вишневый концентрат кажется совершенно искусным делом, когда на кончик языка попадается это.
Дня два назад он написал Саша, чтобы тот заглянул к нему, чтобы тот успокоил и принял, дав ему объяснить, дав рассказать все, дав поведать свою историю, вновь раскрывая себя, как самую простую, но одновременно запудренную книжку. Вновь расковать свои оковы тёмной души, вновь запускать пугливого мальчика, вновь потом осечься, и вновь все исправлять.
На Дениса давят стены, давит потолок, давит этот воздух, будто даже кислород тут и в Испании другой, не такой. Он не замечает, как скрипит входная дверь, и как раздаются по паркету небольшие тяжкие шаги, направляющемся прямиком на кровать, где лежал Денис. Он замечает лишь тогда, когда колкие русые волосы вращаются ему в ребра, а все те же горячие губы оставляюсь невесомый поцелуй где-то там же.
Саша сломался. Окончательно.
— Ты пришёл,—вдруг говорит Денис, не распахивая глаза, дабы не испугать Головина своей резкостью.
— Я сломался,—он говорит тихо, шепча слова куда-то в ребра, пытаясь растопить тот самый лёд под кожей.
— И я. Давай ломаться вместе?—его предложение принимается, он чувствует третьим глазом, как Сашенька расцвёл в невероятной красный улыбке, а сам Черышев лишь сильнее прижал его к себе, вдыхая ароматный запах шампуня.
Сигареты больше не нужны...
—
Я агрессивно пиарю свой аккаунт на фикбуке Мираааа где вы найдёте очень крутые работы :)