И затем они поцеловались

В лесу было тихо. В пасмурное небо окунала зубы горная гряда – на изъязвленных пиках кое-где уже белел снег. Рауль любил жить здесь, на лоне природы – ему казалось, что все люди вымерли, а он остался, чтобы хранить порядок. Под ногами проседала влажная почва; тлели прощально угли брусники. Среди увядающей травы вытянулась мертвая лисица, ее шкурка светилась огненно-рыжим. Она была так красива, как будто кто-то специально уложил тельце среди кистей красных ягод и бурых листьев. Рауль осторожно обошел лисицу.

В маленьком доме смотрителя было тепло. Капли конденсата с чайника, полного снега, попадали в огонь газовой плитки и злобно шипели. Рауль устало сбросил ботинки и пригладил примятые шапкой черные волосы; в последние годы он начал седеть – неотвратимый, как наступающая зима, процесс, вгоняющий его в уныние. Рауль не был женат, и отчего-то теперь, когда шевелюра начала покрываться изморозью, ему это казалось важным. Хотелось, чтобы кто-то думал о нем и помнил, что ему нужно, даже если бы он сам забывал. Задача сложная, но Рауль был заранее строг к возможной избраннице - он ждал, что она войдет в распахнутые двери его мира на цыпочках. Страшно подкладывать душу под грязные сапоги.

Чайник вскипел, захлебнулся. Рауль выключил плитку и мрачно заглянул в погреб. Почти не осталось хлеба, к концу подходила тушеная говядина. Бесконечными штабелями высились суп и спагетти в томатах - продукты, бесплатно предоставляемые его работодателем. Рауль как раз на днях получил деньги: хозяин туристической базы, расположенной неподалеку, умеренно платил ему как смотрителю, а взамен Рауль должен был раз в неделю осматривать домики. Работа унылая, однообразная, но все-таки сложно было в этой глуши найти хотя бы такую. На тетрадном листочке Рауль дописал к уже имеющемуся перечню: «хлеб, молоко, консервы», взял деньги из маленького сейфа в кухонной тумбе и вышел из дома.

Пока снег не выпал, Рауль ездил в город на стареньком автомобиле, который ловко, как горная козочка, преодолевал сложные дороги предгорья. В салоне все дребезжало; то и дело отключалось радио, когда машину подбрасывало на очередном ухабе, слабо похлопывал бардачок, похожий на вывихнутую челюсть. Рауль закурил и принялся суетливо крутить рычаг, опускающий стекло. Он ни о чем не думал, и это было ни с чем несравнимое чувство – словно он парил над миром, сделался струйкой дыма, вылетающей в окно.

В городе было теплее, но небо казалось дальше. Рауль остановил автомобиль возле маленького магазинчика, единственного продовольственного на весь населенный пункт. Невозможно было понять, какого на самом деле цвета входная дверь, так плотно она была обклеена всевозможными плакатами и рекламными вывесками. Рауль задержал мрачный взгляд на фотографии девушки в мокрой футболке, пьющей содовую из бутылки, и вошел в магазин. Женщина за прилавком была толстой и старомодно одетой – прямая противоположность нимфы с плаката, возвращение в жестокую реальность. Она подозрительно уставилась на Рауля и отложила журнал, который читала до его прихода.

— Давно тебя не было видно.

Рауль рассеянно выглянул поверх стойки с булочками:

— Не было необходимости.

Белла хмыкнула, обведенные фиолетовым карандашом губы скривились. Рауль заметил, что над губой у нее появилась бородавка – награда, которой удостаиваются некоторые с возрастом. Он поставил на прилавок нагруженную корзину и смиренно ждал, пока Белла посчитает стоимость. Она долго переворачивала коробочки и пакеты, и движение ее жирных коротких пальцев напоминало Раулю то, как ворошат камешки птицы, пытаясь найти червя. Рауль расплатился и повернулся, чтобы уйти, но грубый голос Беллы хлестнул его в спину:

— Бабу так и не нашел себе, а? Так и живешь один?

Рауль обернулся, и Белла окинула его скучающим взглядом. Кудряшки сливового цвета возвышались на ее голове замысловатой башней, пигментированную шею опоясывало ожерелье из фальшивого жемчуга. Красивое имя – уродливый носитель. Рауль подумал о том, была ли когда-нибудь Белла по-настоящему красивой, или неприглядные черты принесли с собой годы, но крупный нос, тонкие губы и глаза навыкате не оставляли надежды.

На улице Рауль перевел дух, стараясь отвлечься от отвратительного запаха парфюма, стоявшего в магазине, и повернулся было, чтобы пойти к своей машине, но понял, что не может сдвинуться с места. Взгляд его приковала пара, идущая по улице навстречу ему: молодой парень двигался непринужденно, с некоторой наглостью, словно каждый сантиметр вымощенной улицы принадлежал ему. Енотовый воротник куртки сочетался с волосами цвета травы в ноябре, и весь он был как ноябрь – начиная обветренными, испещренными трещинами ручищами, и заканчивая черными глазами. Незнакомец придерживал за талию свою спутницу, от взгляда на которую у Рауля перехватило дыхание: хрупкая, миниатюрная и невесомая, с тяжелыми светло-каштановыми волосами, отливающими пеплом, слишком бледная, даже для холодного края. Но главное – это ее глаза, чарующие, как два колодца с живой водой, постоянно в движении. Парень что-то сказал, и девушка повернулась к нему, растягивая мягкие розовые губы в улыбке...

— Ну так вот, Ребекка...

«Так ее зовут, – глупо подумал Рауль, прижимая к груди, в которой колотилось сердце, пакет с продуктами. – Ребекка. Хлесткая, как веревка на шее». Он так и стоял, глядя на нее, пока не понял, что теперь прекрасная Ребекка уставилась прямо ему в глаза, смущенно и испуганно.

— Чего встал?

Юнец был одного роста с Раулем, но казался крепче сложенным, на вид ему можно было с легкостью дать и семнадцать, и двадцать пять. Девушка по имени Ребекка чуть покачнулась назад, ее голубые глаза спрятались под тенью ресниц. Парень толкнул Рауля в грудь:

— Ты пялишься на нее, да? Пялишься, извращенец?

— Дема, перестань!

— Не лезь!

Жесткая, как сухая лоза, рука ударила по пакету с покупками Рауля. Дема зло скалился на Рауля, ожидая его действий; Ребекка опустилась на колени, чтобы подобрать склянку с молоком, но нога, обутая в зимний ботинок, опередила ее. Раздался громкий звон разбитого стекла.

— Не тронь, — медленно сказал Дема, не глядя на Ребекку.

Она повиновалась, вновь выпрямившись за его спиной. Дема склонился к Раулю и прошептал ему в самое ухо внезапно изменившимся голосом:

— Убирайся.

Ребекка, виновато взглянув в лицо Раулю, поспешила за своим спутником, перешагнув разбросанные продукты. Хлеб, булочки, сардельки кольцом лежали на улице, как будто очерчивая место преступления. Рауль присел на корточки и поднял испачканную упаковку макарон. Внутри росло незнакомое чувство – не ярость и желание отомстить заносчивому наглецу, но потрясение и волнение. Ребекка. Ее зовут Ребекка.

Он не помнил, как собрал обратно в порванный пакет уцелевшие покупки и вернулся в машину; голову наполнил странный туман, пронизанный солнцем. Выезжая на убитую сельскую дорогу, ведущую к его дому, Рауль наконец-то чертыхнулся – пачка сигарет, выбитая вместе с остальным содержимым пакета на влажный тротуар, оказалась сырой. Он раздраженно швырнул ее под ноги и нажал на газ, ведя машину через колдобины к еще более дикой своротке, по которой последние годы ездил только он.

***

Ребекка улыбнулась сквозь какую-то белую дымку. Теперь никакой Дема не мог помешать Раулю коснуться матовой белой кожи, дотянуться до уголка пухлых губ, скользнуть кончиками пальцев к вискам, туда, где сгущалась тень густой шевелюры. Ребекка смотрела на него с печалью и покорностью, в ее глазах что-то искрилось и утягивало вглубь...

Рауль проснулся и с сожалением уселся в кровати. Последние две недели Ребекка не выходила у него из головы; пережитое мгновение казалось теперь далеким сном, чем-то, случившимся не с ним. Рауль жил в губительном убеждении: подобные встречи не проходят бесследно, ведь за каждым человеком тянется хвост, как за упавшей звездой. И хвосты эти просто обязаны пересекать друг друга, сплетаться, подобно сверкающим нитям... Рауль был настолько уверен в этом, что почти что ждал, когда Ребекка вновь появится в его жизни, будто то было не случайное течение времени, а написанный кем-то сюжет.

Осень уходила, убив предгорье, и багровый прежде лес побурел, как подсыхающая кровь. В темных ложбинах клочьями висел поздний туман. Рауль был очарован интермедией, после которой землю должен был устлать белоснежный призрак зимы, но все-таки было немного грустно прощаться с мрачной природой, уступать ее мертвенному холоду. В то утро он проснулся рано, разбуженный чистым белым светом, льющимся из окон: за ночь выпало немного снега, и теперь пейзажи вокруг казались чужими. Рауль вышел на крыльцо, повел носом: в хрустком воздухе пахло сыростью. Ладонь погрузилась в свежее белое месиво и вынырнула с пригоршней серебра, черненого зернышками земли. Снег был еще юн и непрочен, лишь первая нота в знакомой песне, но уже сейчас можно было представить вой вьюги, звучавший еще страшнее меж клиньев гор. Рауль заторопился; он ворвался в дом, грохнул чайник на плитку и подал газ. Как по волшебству зашкворчала каша в маленькой сковородке, в сероватой крупе раскрылся желтый зрачок желтка. Рауль думал о том, что ему предстояло снова наведаться в город, чтобы купить черепицу и утеплитель, еще кофе и еще чаю, и сахар, и аптечку... Он практически не чувствовал вкуса; ладонь еще не согрелась и была влажной, как будто начала таять от тепла. Это будет его третья зима в горах: в первую Рауль понадеялся на припасы и не стал докупать ничего. Первая же холодная неделя расставила все по своим местам – диким ветром сорвало кусок черепицы с крыши, и до самого мая Рауль доедал супы из банок, потому что другого не было.

Он бросил посуду в раковину и повернул рычажок водонагревателя в максимальное положение. Машина уже фырчала тихонько у дома, исходила выхлопом; Рауль пересчитал деньги в бумажнике и хмыкнул. Последний шопинг в этом году. В следующий раз он спустится в город только весной. Каждый раз при мысли об этом у него пробегали мурашки по коже. Даже с цепями на колесах ехать по горным тропкам было страшно – влажный снег коварно смазывал путь, отчего машина казалась большим куском мыла. Когда впереди показалась прочная дорога, ведущая к поселку, Рауль вытер лоб от испарины.

...В строительном магазинчике было тихо, сумрачно и пахло пластиком. Рауль приценивался к кровельным материалам, вздыхая и ощупывая кошелек. Погруженный в мысли, он бросил беглый взгляд на стенд с красками и вздрогнул: между индиго и небесно-голубым блестели два больших светлых глаза в тени ресниц. Рауль попятился, сбив спиной башенку металлических реек. Обладательница глаз вынырнула из-за стойки и виновато улыбнулась – от этого сердце в груди Рауля кувыркнулось куда-то вниз. Ребекка.

— Привет, — сказала она. — Я вас напугала?

— Немного, — признался Рауль.

— Я Ребекка. Мы... уже встречались.

Рауль смущенно кивнул. В памяти каждого воскресла отвратительная сцена с участием Дема. Вспомнив о нем, Рауль обернулся, но Ребекка покачала головой:

— Его здесь нет. Я одна пришла.

— Ты за мной следила?

— Не особенно, — снова улыбнулась Ребекка. — Просто зашла сюда по делам, а тут вы. Такой удачный случай для извинения. Простите пожалуйста Дема, иногда он теряет голову... но вообще-то он хороший парень.

«Убирайся».

— Верю, — хмыкнул Рауль. — Голова – это штука такая, здесь либо укреплять ее, либо смириться с тем, что шея всегда пустует.

Ребекка запрокинула голову и рассмеялась. Рауль тоже смеялся и смотрел на ее глаза, блестящие, как от слез, удивительные. Сияние звезд в двух зрачках. Как может человек испускать такой удивительный свет?

— Я рада, что мы поняли друг друга. — Ребекка убрала волосы за ухо. — Может быть... может я вам кофе куплю? Неудобно все-таки вышло.

Рауль не задумывался ни секунды. Что он вообще делал в этом строительном магазине, среди гвоздей и реек, как потерпевший кораблекрушение страдалец? Его главным делом, предназначением было следовать за чудесной нимфой, вдыхать ее аромат – долька лимона в чашке эрл-грея, – смотреть на струящиеся пепельные волосы... Рауль не успел опомниться, как уже сидел в забегаловке, служившей и баром, и кофейней, и почтой, и пил обжигающий кофе. Запах Ребекки смешивался с ароматом бумагой за стойкой и кофейными зернами и выдавал что-то домашнее, спокойное.

— Мы с Дема вместе всего-то пару месяцев, — призналась Ребекка. — Честно говоря, он мне больше всего нравится после недолгой разлуки. Поэтому часто я просто гуляю по поселку, лесу... Мое отсутствие сглаживает углы у Дема, когда я возвращаюсь, он не такой ершистый. А то...

Она замялась. Раулю хотелось дотронуться до ее руки, до хрупкой впадины между запястьем и большим пальцем. На белой коже пульсировала синяя венка. Такая же у нее кожа, как у него во снах? Рауль боялся разочароваться, почувствовать вместо бархата грубую и пошлую человеческую шкуру, поэтому спрятал пальцы в салфетку, которой обтер губы. Ребекка посмотрела на него с любопытством. Совсем еще юная – сколько же ей лет?

— Дема вспыльчивый, но хороший, — снова сказала она, будто оправдывала какие-то неведомые прегрешения, и пожала плечами. — Мы все иногда бываем не в себе.

Рауль кивнул. Он решил не касаться ее, чтобы сохранить в памяти ощущение сказки. Ребекка была такой нежной, тонкой, и прикасаться к ней – все равно, что мочиться посреди храма. Ему вдруг захотелось унести ее с собой, запереть в домике в горах и смотреть, вечно смотреть, как в ее глазах переливаются звезды.

— Вы в порядке? – поинтересовалась Ребекка.

Она заглянула ему в лицо и осеклась, увидев там что-то неприятное, незнакомое. Рауль поспешно надел улыбку, но мгновение было упущено. Ребекка засобиралась, достала из кармана желтой курточки пару купюр и, не принимая возражения Рауля, бросила их на стойку. Теперь она была испугана... чем? Перемена Раулю не понравилась. «Что ты увидела? — со злостью подумал он. — Зачем вообще лезешь и заглядываешь мне в лицо, как будто мы сто лет знакомы?» Ненависть взвилась в нем тенью, но мгновенно опала, когда брякнул колокольчик над дверью. Прощальное: "Извините и до свидания" осталось висеть в кофейном паре помещения.

Возможно, именно тогда вместе с дверью захлопнулась решетка в одиночной камере мыслей Рауля: весь вечер он думал о паре глаз, оттененных индиго и небесным, цвета сновидений и высоты. Именно из-за них нельзя было возвращаться в строительный магазин – вдруг в пустоте между флаконами с краской снова возникнет любопытствующее лицо чудесной Ребекки, девушки, защищающей зверя в образе рыцаря.

***

Было холодно, ужасно холодно. Обжигающий влажный ветер врезался в автомобиль, хлестал капот цвета мокрого асфальта, взрывал кучки комковатого снега на обочине. Ребекка сонно наблюдала за разбушевавшейся стихией; тонкие пальцы сминали материю курточки, как перебирали четки.

— Уже почти приехали, — сказал Дема, объезжая рытвину.

Ребекка кивнула, глядя в окно. На мгновение ей показалось, что в лесу мелькнула прогалина, на которой стоял маленький деревянный домик, но пастораль скрылась так же быстро, как появилась. Дема заругался сквозь зубы: дорога круто поднималась вверх по остывшей и взрытой земле, карабкаться по ней старенькому «Форду» было тяжело.

— Чтоб тебя!

Ребекка опустила глаза. Каждый раз, когда кто-то ругался рядом, она испытывала непреодолимое желание отдалиться от этого человека, но автомобильная коробка прочно держала их вместе. Когда она вновь посмотрела в окно, лес уже плавно расступился, открывая чудесные виды предгорья. Как коробки спичек темнели домики, рассыпанные по территории туристической базы, и в них чувствовался печальный дух заброшенности и пустоты. Дема с остервенением дернул ручник, вырвал ключ из замка зажигания и вышел из машины, впустив внутрь пару снежинок – крошечных, как пыль. Ребекка проследила за тем, как они тают в воздухе, и открыла дверь.

Дема уже разговаривал с кем-то по телефону. Его красивое лицо то морщилось, то разглаживалось, как поверхность воды:

— Да... да! Здесь уже. Что говоришь? Шестой? — Он повернулся и сощурился, вглядываясь в домики. — Ага... Дрова и посуда? Ладно. Ключ потом завезу. Спасибо, Роб.

Ребекка обняла себя, чтобы немного согреться. Взгляд ее блуждал по двускатной крыше шестого домика, маленькому сосновому крыльцу и пыльным окнам. «Летом здесь наверняка красиво», — тоскливо подумала она. Лето украшает действительность, окутывает ее зеленой дымкой; зима же прямолинейна до тошноты и ужасна, как объеденный скелет. Лето – приходящее счастье, сон. Зима – реальность, с которой приходится мириться каждый день.

— Нравится тебе? — небрежно спросил Дема, подходя к ней.

— Здесь ничего, — скромно ответила Ребекка.

Дема хотел было обнять ее, но она мягко отстранилась и сделала вид, что засмотрелась на домики. Он раздраженно фыркнул и пошел к дому – как будто это Ребекка всегда пытается отдалиться от него в моменты близости. «Рядом с тобой я чувствую себя так, будто охраняю в музее вазу хрензнаеткакого века, — признался он однажды. — Я не могу прикоснуться к ней и просто любуюсь и радуюсь, что могу находиться рядом». Какой смысл в любви, если ты боишься ее расплескать?

Дверь домика оказалась тяжелой, разбухшей; внутри пахло смолой и сыростью, но было относительно чисто – видимо, кто-то следил за порядком на время зимовки.

— Роб сделал нам такой подарок, — заметил Дема, легонько пнув ножку кресла. — Он иногда приезжает сюда кататься на лыжах, говорит, слалом здесь просто чума. Но он вообще псих, этот Роб.

— Он заплатил за нас?

— Нет. Просто связался с директором, чтобы снять нам домик – он на короткой ноге с тем парнем.

Ребекка тайком провела пальцем по каминной полке – чисто. Грязными были только окна – они смотрели на нее печальными квадратами со стен. Щелкнувший сбоку выключатель залил комнату желтым тусклым светом.

— Электричество есть, уже хорошо, — хмыкнул Дема. — Наверное, кто-то присматривает за генератором. Принесу продукты и вещи из машины, а ты отдыхай.

Ребекка легла спиной на холодный диван. Дыхание пухом срывалось с губ – надо бы затопить камин, чтобы не околеть. Холод в горах был совсем другой, нежели в городе: здесь он словно становился собой, диким, неприрученным людьми и непокорным, он забирался под одежду и плоть, студил кости. Древний, озлобленный мороз, не знающий пощады...

— Уснула? — спросил Дема, заглядывая Ребекке в лицо.

— Нет.

— Вот и хорошо. Давай-ка разведем огонь, а то холод собачий.

Они одновременно потянулись к куче поленьев – таких чудесных, покрытых корочкой инея, благоухающих хвоей и лесом – и нечаянно прикоснулись друг к другу. Дема посмотрел в упор, что-то в его глазах затуманилось, но прежде, чем Ребекка успела открыть рот, он уже подхватил охапку дров и положил их в камин. Чтобы сгладить неловкость, она взяла телефон и села обратно на диван, просматривая содержимое экрана. Уведомления соцсетей, новостная лента... У Ребекки не было ни единой фотографии в открытом доступе – стоило ей однажды выложить свое изображение в сеть, как аккаунт оккупировали восхищенные люди, бесконечно пишущие ей, пытающиеся познакомиться. Ребекку пугало такое внимание к своей персоне: она замечала взгляды, брошенные на нее случайными прохожими, видела их нездоровый интерес и глаза, блестящие, полные смутного желания... чего?

«Они смотрят на меня, как будто хотят съесть».

— Знаешь, я встретила тут того мужчину, на которого ты едва не напал, — непринужденным тоном начала Ребекка, не отрывая взгляда от дисплея. Сети здесь не было, последнее уведомление пришло полчаса назад.

— И? — Голос Дема звучал напряженно. Он возился у камина, пытаясь разжечь сырые бревна, между лопатками на светлом джемпере выступила темная полоса.

Ребекка отбросила волосы с лица и убрала телефон.

— Я извинилась перед ним. — У нее слегка дрожали руки от волнения. — Ты тогда вел себя не очень хорошо, да?

Дема выпрямился, немного быстрее, чем нужно, но его лицо не было агрессивным – скорее, задумчивым. Таким он нравился Ребекке – спокойным, как море в тихую погоду, красивым, не искаженным злобой, накатывающей на него иногда без причины. За спиной Дема потрескивал огонь, чудом добытый из мокрого дерева.

— Да, ты права, — серьезно согласился Дема, садясь рядом с Ребеккой на диван. — Не знаю, что тогда на меня нашло. Хорошо, что ты извинилась за меня – жаль, что я этого сделать сам не смог.

— Он выглядит таким одиноким, — поделилась Ребекка. — А у тебя есть я. Ты рад?

Дема задержал взгляд на ее губах. На смуглой щеке дрогнул желвак.

— Очень.

Из привезенной сумки ими была извлечена бутылка красного вина, треугольничек мягкого сыра и мед в плоском контейнере. Ребекка обожала сыр с медом, Дема не разделял ее вкусов, но терпеливо принимал угощение. Огонь грел комнату, превращая домик на покинутой туристической базе в крохотный кусочек рая для них двоих. Ребекка смеялась шуткам Дема; в бокале плескалось в такт серебристым переливам голоса алое вино, отсвечивающее фиолетовым. Чарующее зелье пьянило мысли, но гораздо сильнее Дема зачаровывала Ребекка, играющая своей красотой, соблазняющая коварной невинностью. Он жадно разглядывал ее тонкий профиль, белую кожу, голубые глаза, по-детски пухлые губы; порочность чудным образом сочеталась в ней с чистотой, становилась одним целым, и это целое хотелось сорвать, как сочный плод. Ребекка снова рассмеялась и отбросила волосы – в свете огня они полыхнули золотистым отблеском.

— Иди сюда.

Дема приблизился к ней. Он вспоминал какими-то обрывками, как раньше был груб с девушками, и эта грубость им нравилась, но чувства к Ребекке были иными, нечеловеческими. Это было странное ощущение – хотелось обнять ее так, чтобы втиснуть меж ребер, поместить вместо сердца, растворить в себе, как в кислоте...

Ребекка мазнула его пальцем по щеке и засмеялась. Дема отпрянул, чувствуя легкую обиду; золотая липкая полоска неприятно холодила кожу. Он потянулся, чтобы стереть ее, но Ребекка остановила его руку:

— Я сама.

Ее теплый язык скользнул по коже, собирая сладкий нектар, а Дема задрожал. От волос Ребекки пахло пряно, как от полевых трав, но сильнее всего пахла кожа – так вкусно, что можно было отщипнуть кусочек, как от зефира, попробовать... Он поцеловал ее в губы, Ребекка ответила, запрокинув подбородок; они плавно опустились в горизонталь, не разорвав поцелуя. Дема вспоминал всех своих девушек – они превратились в какие-то обертки, лохмотья, мусор... По-настоящему живой была только Ребекка, от которой шло сладкое тепло, томный запах, в ее глазах не было похоти – только робкое желание, как у ребенка, который хочет открыть рождественский подарок. Дема сжал ее хрупкие пальцы в своих – так легко сломать, вывернуть, как веточки сирени; он склонился, целуя маленькую грудь – нежная кожа была такой податливой, эстетичной... съедобной. Он созерцал затуманенными глазами округлость под нею, ту самую, где волнующая полнота перетекала в гипсовый слепок ребер. Голубая венка выныривала из молочного тумана и вновь пропадала в нем. Дема положил дрожащую руку на тонкую длинную шею, большим пальцем ощупал выпуклости трахеи. Ребекка прикрыла глаза, наслаждаясь его медленным путешествием по ее телу. Она стонала, подаваясь вперед, навстречу жару дыхания, чувствуя, как еще одна часть Дема растет и полнится, упираясь в ее бедро. Рука на горле Ребекки слегка сжалась. Она не придала этому значения – как раз в этот момент Дема проник в нее, жестче, чем требовала того ситуация. Ребекка вскрикнула от наслаждения, но воздуха вдруг не стало; их закачало из стороны в сторону, неровно, толчками, истерично. Чтобы удержаться, она схватилась пальцами за обивку дивана, смяла ее в комок.

— Дема...

Второй рукой Ребекка беспомощно нащупала его пальцы на своей шее и с присвистом вдохнула, но Дема не останавливался. Его глаза источали безумие, ужасающее, превратившее живой взгляд в обжигающий луч. Луч этот резал заживо тело Ребекки, разделял ее на куски, прикидывая, куда бы еще нанести удар, где бы можно вырвать кусок. Дема был неумолим, и Ребекка чувствовала, что им движет нечто большее, чем похоть, но не могла распознать это страшное чувство.

— Дема! — захрипела она. По вискам скользнули две капельки влаги – горькие от страха и боли слезы.

Он остановился, моргнул, как будто очнулся от глубокого сна. Воздух хлынул в легкие благодатной волной; Ребекка оттолкнула Дема и, сдерживая рыдания, подобрала с пола слаксы и рубашку. Эйфория улетучилась, вместо тепла в животе поселился холодный, как ночь, ужас.

— Бекки, стой!

Дема взял ее за руку и умоляюще заглянул в глаза, но Ребекка отвернулась, пряча мокрое лицо. Он называл ее самыми ласковыми словами, гладил испуганно нежную кожу, но не смог расколоть панцирь отчуждения, обволакивающий теперь Ребекку. Тогда Дема отстранился, тупо глядя на то, как она зашнуровывает ботинки дрожащими пальцами.

— Что ты собралась делать?

— Уходить от тебя, — срывающимся голосом ответила Ребекка.

В образовавшейся тишине можно было расслышать треск чего-то незримого, связывающего их до сих пор. Ребекка попыталась припомнить, когда Дема был нежен с ней без жестокого продолжения, но в памяти всплывали только синяки, которые мелькали в зеркальном отражении ее тела. Его любовь была только такой. Дема сгорал от чувств и хотел, чтобы объект его чудовищной страсти сгорел вместе с ним тоже.

— Чертова мразь.

Слова слетели с губ Дема, но их произнес словно кто-то чужой. Ребекка попятилась, глядя, как он надвигается на нее – темный вал, холодный и смертоносный. Уродливая улыбка сумасшедшего скривила лицо Дема, сделала неузнаваемым.

— Я же люблю тебя, Бекки. Останься со мной. Ты должна остаться.

— Нет! — Ребекка схватила ручку двери и рванула ее на себя.

— Останься! — заорал Дема, бросившись вперед.

Секунда, и они разминулись – скрюченные пальцы Дема и волосы Ребекки. От холодного воздуха заболело в груди, кольнуло кожу под тонкой рубашкой, застегнутой наполовину. Дема что-то кричал позади, то жалобно, то злобно, его голос превратился в невнятное эхо, звучавшее над лесом, пока Ребекка летела меж деревьев, всхлипывая и едва различая путь из-за слез. Склон здесь был покрыт тонким слоем свежего снега, нетронутого ничем, кроме падающих шишек – почти прозрачный белый налет испещряли темные дыры. Под ногу попало что-то скользкое; Ребекка почувствовала, как накренился и полетел на нее мир, а потом тело больно вбилось в землю. Всхлипывая, она подняла к глазам руки – все в грязи. Сквозь черную корку коварно поблескивало темно-красное пятно. Увидев его, Ребекка разрыдалась.

Она плакала так отчаянно, что не заметила, как кто-то появился между деревьями и приблизился к ней. Когда обутые в ботинки ноги появились в поле зрения Ребекки, она вскинула голову и испуганно замерла, глядя на мужчину, молча разглядывающего ее с высоты своего небольшого роста. Что-то в его лице показалось ей знакомым, но, кажется, в их встречу он не представился по имени.

— Ты в порядке? — спросил он, опустившись рядом. — Боже, да у тебя руки в крови. Пойдем, я живу здесь недалеко.

«А что если он тоже захочет... захочет...» Ребекка не могла сформулировать свой страх, но знакомый мужчина не выглядел как маньяк. У него были темные глаза, но в них не чувствовался холод, как у Дема. Мужчина не прикасался к ней, ожидая чего-то – ее согласия? Когда кому-то в последний раз требовалось согласие Ребекки, чтобы до нее дотронулись? Неожиданная галантность разбила последние сомнения. Увидев ее дрожащую и окровавленную руку, мужчина грустно улыбнулся.

— Пойдем. В доме расскажешь, что с тобой произошло.

Он помог Ребекке встать, осторожно обхватил за талию. Ребекка опустила голову и принялась считать шаги; щеки жгло от слез, которые теперь просто лились из глаз, как будто где-то забыли привернуть кран. Пахло кровью и лесом – зелень и металл, – а внутри болело так сильно, словно там прошелся пожар. Ребекка робко посмотрела на мужчину – он отвел взгляд и почему-то улыбнулся краешком губ.

— Дема, — прошептала она.

— Что ты говоришь?

— Дема... как будто сошел с ума. – Ребекка прикоснулась грязной рукой к губам. – Но на этот раз – окончательно. Он до этого дня только черпал сумасшествие поверху, но теперь коснулся самого дна. Мне нельзя было оставаться рядом.

Мужчина, ведущий ее сквозь лес, молчал, но что-то в его лице напряглось. Пальцы на талии Ребекки слегка сжались, но она не заметила этого, поскольку уже слегка лихорадила – ужас, боль в горле и холод сделали свое дело. «Мне все равно, даже если этот мужчина убьет меня, — подумала она. — Если это сделает незнакомец, будет не так больно. Не так страшно».

На опушке вырос маленький деревянный домик. Ребекка вспомнила, как увидела его из окна, запредельно далеко, а теперь он был совсем рядом – и даже обрел хозяина, который отпер дверь и пригласил внутрь свою единственную гостью. В большой комнате пахло пылью и дымом, сквозь окошки падал рассеянный свет.

— Где-то у меня были бинты и йод.

— Не надо! — сорвалось с губ Ребекки. Мужчина посмотрел на нее с недоумением, и она покраснела. — Йод не надо. Щиплет.

Он снисходительно улыбнулся и исчез за дверью, ведущей, наверное, в комнату поменьше. Ребекка переминалась с ноги на ногу у порога – проходить к большой тахте было неловко. Она бросила взгляд в маленькое зеркало, размером с альбомный листок бумаги, висевшее над комодом: волосы всклокочены, грязь мазками осела на лице, руках и груди. Рубашка, наспех наброшенная на плечи, оказалась застегнута криво, и теперь над светло-голубой материей светился белый краешек бюстгальтера. Нос и глаза покраснели – от холода и от слез. Ребекка надула щеки и, украдкой оглядевшись, принялась поправлять рубашку.

— Ты бы сняла ее.

Она вспыхнула и обернулась. Мужчина, спасший ее, стоял у тахты и смотрел Ребекке прямо в глаза, сжимая в руке бинты и коричневый флакончик с лекарством. Увидев выражение ее лица, он смутился.

— Не в том смысле. Твоя рубашка вся в грязи, я мог бы дать тебе что-то свое.

Ребекка судорожно сжала пальцами края рубашки, будто это могло спрятать ее грудь надежнее. Мужчина проигнорировал ее жест и, подойдя к комоду, открыл верхний шкафчик. Он выглядел спокойным и даже отстраненным, но Ребекка знала, что внутри него происходит жесткая борьба с чем-то живым и жгучим, просыпающимся в каждом мужчине при виде беззащитной девушки.

— Держи.

— Спасибо...

— Рауль.

— Спасибо, Рауль.

Он кивнул. Ребекка приняла свитер из его рук и, следуя указующему пальцу Рауля, отправилась переодеваться в маленькую комнату. Сбросив испорченную рубашку, она быстро нырнула в теплый, мягкий свитер и обняла себя руками. Здесь Дема ее не найдет, а если и найдет, Рауль сможет поставить его на место. Вспомнив ту безобразную сцену на улице, Ребекка засомневалась. Рауль явно не был тем мужчиной, что рвут на себе футболку и обнажают могучие мускулы, чтобы сразиться с негодяем, да и Дема негодяем не был. Он резко изменился в последние дни; порой в его взгляде Ребекка видела что-то похожее на страх и злобу, но списывала на игру света – иногда он преломляется в глазах и рождает небылицы.

Она уставилась на свои ладони – все в грязи. Ребекка снова тихо заплакала, глядя на дрожащие пальцы; она просто хотела, чтобы ее любили, а получила удар плетью. Желала поцелуй в шею, но надела ошейник шипами внутрь. Мечтала о том, чтобы держать свою судьбу за руку, но сама не заметила, как села на поводок.

— Ты в порядке? — спросил из-за двери Рауль.

— Да, — Ребекка вытерла щеки. — Все хорошо.

Она поправила объемный мужской свитер и вышла к Раулю, скривив губы в виноватой улыбке.

— Извини, свалилась на твою голову...

— Разве стоит извиняться, что на мою голову свалилась такая красавица?

Ребекка потупила взгляд. Ей не нравилось, когда кто-то говорил «красавица». В конце концов, кроме внешности у нее было полно других качеств, но все всегда видели только поверхность. Рауль заметил ее смятение и в порядке компромисса попросил протянуть руки. Они помолчали, вдыхая запах перекиси водорода и глядя на розовую пену, растущую из бурых ссадин. Рауль действовал осторожно, внимательно вглядываясь в ладони Ребекки – должно быть, высматривал занозы.

— Что произошло между вами? — спросил он, вытирая кожу сухим тампоном.

— Не знаю, — прошептала Ребекка. — Мы просто сидели рядом, а потом он...

Она невольно сглотнула и поморщилась, почувствовав давящую боль в горле. Рауль вскинул взгляд на ее шею и нахмурился:

— Он тебя душил? На коже отметины, пока еще бледные, но скоро станут темнее.

— Да... но это, наверное...

Ребекка умолкла, залившись краской. Не рассказывать же, что Дема вдруг захотел в порыве страсти перекрыть ей доступ к кислороду. Рауль понял, что затронул неподходящую тему, и хмыкнул. Он смочил в плошке с водой кухонное полотенце и мягко потер щеку Ребекки, убирая остатки грязи.

— Вот и все. Ты можешь оставаться здесь, сколько потребуется. Наверное, твой жених будет тебя искать...

— Он мне не жених.

— В любом случае, - Рауль собрал испачканные тампоны и встал, строго глядя на Ребекку, - тебе лучше остаться здесь. Хотя бы до завтра.

— Я не знаю, как отблагодарить... - Ребекка растерянно посмотрела на него. – У меня ведь ничего нет.

— Можешь готовить еду, — предложил Рауль, бросив тампоны в печурку. — Консервированный суп уже надоел.

Ребекка слабо улыбнулась – капитулировала. От тепла в доме ее продрогшее тело таяло, как снежная фигура, уходить из уютной обители сегодня же не хотелось. Да и куда ей было идти? Возвращаться к Дема? Опасно. Пока в нем еще тлели угли, грозившие сжечь дотла Ребекку – эта ссора была не единственная, но самая страшная. До сих пор Дема никогда не позволял себе подвергнуть ее жизнь опасности; был перелом двух пальцев на левой руке, бесчисленные синяки и ушибы, вырванные волосы... Но все это – лепестки их любви, бесполезно наросшие вокруг сердцевины. В самом центре были только Дема и Ребекка, вокруг них множились страшные и непонятные недомолвки и поступки. Только Ребекка помнила, что лепестки рано или поздно опадут, а цветоложе – останется. Стоило лишь потерпеть.

Вечером пошел снег. Он густо засыпал горы и лес, скрыл опустевшие домики туристической базы, сгладил следы автомобильных колес, ведущие сначала к базе, потом – прочь от нее. Люди в городке внизу могли наблюдать вместо гор только белую стену – край мира, отрезанный зимой, сладкий кусок пирога с двумя фигурками, запертыми в сторожке. Лежа на старой тахте, Ребекка вслушивалась в тишину, воцарившуюся с догоревшим в печке поленом. «Наступила зима, – думала она, почувствовав снегопад за стенами дома. – Снег все исправит. Он всегда все исправляет...» С этой мыслью она уснула, не успев заметить, как приоткрылась дверь спальни, в которой ночевал Рауль.

***

Если бы кто-то еще неделю назад сказал Раулю, что он будет жить под одной крышей с девушкой вроде Ребекки, он бы назвал говорящего сумасшедшим. Тем не менее, каждый день он убеждался, что это не мираж и не галлюцинация – утром Ребекка встречала его на кухне кроткой улыбкой и ставила на стол подогретую кашу. В домике она жила уже почти неделю, приручив каждый угол и укротив самого Рауля, хозяина. И все-таки он замечал придушенную тоску в каждом ее взгляде, брошенном в окно.

— Снега намело в эти дни, - сказал он на третий день ее пребывания в сторожке, - сейчас до города ни пешком, ни на машине не доберешься.

— Да-а... - Ребекка вздохнула.

— Скучаешь по дому?

Рауль не любил ужимки и увиливания – спросил напрямую. Она же порозовела и отвернулась, не спеша с ответом. «Конечно, скучает, — почему-то зло подумал Рауль. — Там ее парень, дом... там всё. А она торчит, отрезанная от мира, у сторожа, который старше ее почти на два десятка лет». Ребекка снова повернулась – теперь она улыбалась, но большие, чуть навыкате глаза оставались грустными.

В шестой день Рауль махнул рукой на прямоту и выбрал извилистый путь недомолвок. Ребекка вдруг спросила у него, смог бы он увезти ее в город, и Рауль, изобразив страшную занятость, отказался.

— Обычно я не ставлю цепи на колеса, — задумчиво ответил он. — А ехать без цепей – самоубийство в такую погоду.

— Ты совсем-совсем не выезжаешь в город зимой? — умоляюще спросила Ребекка.

— А зачем? — грубовато сказал Рауль. — У меня есть все, что нужно. Я же говорил – сейчас до города не добраться, мы одни с тобой здесь. Если что-то случится – на стене висит табличка с номером службы спасения, вон там – сотовый телефон.

Он махнул в сторону массивной трубки телефона с антенной – пережиток прошлого. Ребекка пожала плечами и вернулась к чтению какой-то книги, найденной у Рауля в шкафу. Его самого слегка потряхивало. «Надо бы сделать так, чтобы она не пошла к машине, — подумал он, оглянувшись через плечо. — Конечно, у меня стоят цепи. Но я не хочу, чтобы потом они утянули ее в город, прочь от меня».

Вечерами они разговаривали. Рауль задавал какие-то глупые, отвлеченные вопросы, только чтобы услышать голос, ласкающий слух переливами; у Ребекки была идеальная дикция и живая интонация. Теперь она меньше стеснялась и больше улыбалась, хотя оставалось что-то в ней печальное и потухшее – это «что-то» Рауль пытался отыскать сквозь разговоры, чтобы разжечь вновь. Ребекка держала на расстоянии, но все равно была ласковой и доброй по отношению к диковатому сторожу, живущему в одиночестве в горах. Конечно, той самой занозой в ее сердце оказался Дема. Отчего-то она говорила о нем с трудом, как будто выцарапывала слова откуда-то с глубины. Рауль смотрел в голубые, как мартовские тени, глаза и увязал все глубже. Сложно было описать чувство, испытываемое им, словом «любовь»; оно уходило куда-то вглубь, пускало корни и в мозг, и в кишечник, как гигантский паразит, вживалось в конечности и органы, стремясь превратить Рауля в кого-то другого.

Когда Ребекка ложилась спать, он долго лежал в постели, глядя в потолок. Каким-то потаенным чутьем он понимал, когда она погружалась в дрему, и выходил из комнаты, стараясь слиться с тенью, не издать ни звука. Видение мужчины, нависшего над тахтой, могло испугать Ребекку настолько, что она бы сразу сбежала – пешком, в ночь, без одежды. Девочка была такой робкой и пугливой, словно ее топтали уже тысячу раз, и теперь не было сил распрямиться вновь. Преодолев расстояние до спящей Ребекки, Рауль застывал и с благоговением смотрел на нее. В первые ночи в сторожке она спала скованно, укутавшись намертво в одеяло, но теперь кокон был сброшен: в темноте жадный мужской взгляд рисовал бледное бедро, изгиб худых рук. Она не вылезала из свитера – за ночь дом сильно остывал, – но и того, что было видно из-под него, хватало. Возбужденный и счастливый Рауль возвращался в постель и ворочался до рассвета, не зная, куда деть себя и свои мысли. За неделю он сильно похудел, под глазами чернели тени, но на все вопросы Ребекки он уклончиво говорил, что просто не выспался.
Главное – не выпускать ее из дома. Быть дружелюбным и ласковым, не смотреть в глаза.
Не отпустить ее, не упустить.

— Скажи, а ты когда-то был женат? — спросила Ребекка, стоя у плитки. В маленькой кастрюле кипел подогреваемый густой суп, смешанный с мясной кашей, изобретение Ребекки. «Отдельно каша – густо, отдельно суп – жидко, а вместе – идеально», — сказала она ему.

— Нет.

Ребекка улыбнулась уголком губ, мешая варево. Волосы падали ей на лицо, красиво оттеняя глаза. За окном снова падал снег, и эта картина – Ребекка, окно, кастрюля на плите – выгорела тавро в несчастном мозгу Рауля. «Я люблю тебя», — подумал он, но вслух ничего не сказал. Глупость какая-то, влюбиться так быстро и легко. Он всегда представлял это трудным делом, сродни альпинизму – карабкаться на головокружительную высоту, бояться сорваться, выбирать уступы... А тут любовь сама поселилась в его доме. Правда, проблема состояла в том, что Ребекка не разделяла его чувств – она была добра, но лишь из вежливости. Чего-то большего за ее действиями не стояло.

Не отпустить ее. Не упустить. Не разжать рук!

К преступному желанию запереть Ребекку у себя дома Рауль пришел так же легко, как полюбил ее. Оставалось лишь опьянить ее этой мыслью, но чем больше он проявлял заботу, тем сильнее Ребекка зажималась и отстранялась от него, боясь, видимо, привязаться. Усыпить бдительность, думал Рауль. Если Ребекка переступит порог, все будет кончено.

На улице воцарилась тихая погода, не падала с неба ни одна снежинка. Лес и горы казались покрытыми сахарной глазурью, и Ребекка разглядывала их с восхищением из окна. В уголках стекол начинали нарастать ледяные узоры.

— Хочешь, я сегодня приготовлю? — спросил Рауль, любуясь ею.

— Вовсе не обязательно, — возразила Ребекка, отрывая взгляд от зимнего пейзажа. — Я ведь сама...

— Нет, сегодня я. — Рауль уверенно подошел к погребу и открыл люк.

В сырой полумгле томились в ожидании продукты, которых он никогда не касался. Их ему по весне подарил хозяин туристической базы за прилежную работу – на самом деле, с деньгами было туго, а белое полусухое вино и испанский хамон выступали неплохой валютой. Теперь же Рауль взял и то, и другое, добавил ко всему сухую головку сыра и банку красной фасоли. Не бог весть что, но все же.

— У нас сегодня будет рождественский ужин? — улыбнулась Ребекка.

— А ты хочешь? — Рауль поискал в шкафчике большой нож и принялся кромсать твердый,  как камень, хамон.

— Я даже не знаю, какой сегодня день, — задумчиво сказала Ребекка, глядя на настенный календарь – на картинке медведь ловил лосося в горной реке.

— Пятница.

— А дата?

— Шестое декабря.

Ребекка уныло замолчала. Рауль почувствовал, как с ее стороны потянуло тоской, и откупорил бутылку вина. Кисло-сладкий напиток хлынул в стакан, запахло белым виноградом, зреющим где-то под солнцем в далекой-далекой стране. Ребекка неуверенно приняла их рук Рауля вино и отпила крошечный глоток.

— Вкусно.

Хамон благоухал не менее чудно. Рауль сложил кое-как нарубленное мясо в миску, добавил к нему сыр, а остатки закинул в сковороду и смешал с фасолью. Ребекка наблюдала за ним чуть насмешливо.

— Ты иногда напоминаешь мне Дема, — сказала она наконец, — такого, каким он мог бы быть в... а сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Я же серьезно спросила!

— Я не выгляжу на восемнадцать?

Ребекка засмеялась и помотала головой. Рауль смеялся тоже, но почему-то внутри засвербило от обиды. Он тоже хотел бы быть юным, хлестким, живым, как Дема или Ребекка, но годы отнимают свое; он все еще был весел и молод внутри, но снаружи неуклонно старел. Такая уж судьба у всего живого – получать жизнь в кредит и вечно отдавать долг, по минуте, по году. Расплачиваться лучшим, получать болезни и лишения.
— Мне тридцать восемь.

— А выглядишь на восемнадцать.

Они переглянулись и усмехнулись друг другу. Рауль отметил про себя, что вино в стакане Ребекки практически не убыло. Он отправил в рот ложку фасоли и решительно выключил плитку. Ребекка подорвалась было помочь ему накрыть на стол, но Рауль остановил ее жестом:

— Сиди. Сегодня ты отдыхаешь.

— Мне неуютно отдыхать, пока ты работаешь, — протянула она, глядя, как он вывалил дымящуюся фасоль в миску.

Рауль едва слышно хмыкнул и, поставив на стол фасоль, сыр, хамон и вино, пригласил Ребекку садиться. При взгляде на еду она немного переменилась в лице, но тут же взяла себя в руки и криво улыбнулась.

— Выглядит вкусно.

Ели молча, прерывая тишину только стуком ложек. Рауль с удовольствием замечал, как с каждым глотком вина Ребекка расслаблялась и веселела, оставляя какие-то свои тревоги за тонкой пеленой опьянения. Ему самому алкоголя требовалось меньше ровно в половину, вторая часть с лихвой компенсировалась нежностью, испытываемой к девушке напротив. Белый дневной свет падал на лицо Ребекки и делал его бледным, только скулы чуть красил румянец от выпитого. Рауль смотрел на нее и казалось, будто с каждым брошенным взглядом в этой красоте находится что-то новое, не увиденное в прошлый раз; им завладело удивительное чувство – привязать Ребекку к стулу и смотреть, смотреть, смотреть... Как она улыбается, как смеется, как глядит в ответ на его реплики, чудно вращает глазами, отбрасывает назад волосы. Рауль стукнул зубами по ложке. Смех, радость... Это все легко было сымитировать. Он понял вдруг, что по-настоящему хотел бы разглядеть боль и ужас Ребекки, попробовать на вкус слезы и влажные соленые губы. Нет красивее синевы, чем темень гематом, сильнее жара, чем воздух из воспаленной от удушья глотки...

— Спасибо, Рауль. — Ребекка подняла стакан с остатками вина и сверкнула глазами.

— За что?

— За то, что я тут, живая. Мой замерзший труп в горах нашли бы только по весне, если бы не ты.

— Это моя работа, совершать обход.

Ребекка улыбнулась и осушила стакан, а Рауль вспомнил, как почувствовал странную тягу выйти на улицу, прогуляться по лесу, по дальнему кругу своих владений – именно в тот час. Блестящие хвосты их падающих звезд сплелись и перепутались, и теперь им некуда было деться из этого умело составленного замысла небес. Он посмотрел на Ребекку совершенно неожиданно для них обоих, и увидел, как она провела рукавом по глазам.

— Что с тобой? — озадаченно спросил он. — Невкусно?

Она приглушенно хихикнула или всхлипнула и покачала головой. Ладонь левой руки легла на стакан, не давая его вновь наполнить. Рауль опустился на стуле ниже, глядя на нее немигающим взглядом – он никак не ожидал слез в этот прекрасный миг, когда они так близки, сплавлены в одно живое нечто под крышей домика в горах. «Нет, мы близки не были, — подумал он с неприятным саднящим чувством внутри. — Она живет у меня лишь потому, что не может уйти, и улыбается только поэтому. Птица поет даже сидя в клетке, но это не значит, что ей хорошо в ней».

— Просто я подумала... — Ребекка поджала губы. — Я хочу домой. Наверное, ты сможешь вызвать спасателей, чтобы они увезли меня отсюда на снегоходе?

— Невозможно.

— Рауль...

— Мне за это сильно достанется! — резко ответил Рауль. — Ты еще юна и не понимаешь, что не каждую проблему можно решить здесь и сейчас – иногда нужно подождать!
Ребекка промолчала в ответ, но ее глаза были красноречивее слов: непорочная голубизна подернулась теменью грозовых туч, не обещающих, однако, гром и молнии – только ливень. Рауль поднял бутылку и дернулся в сторону Ребекки, но она резко отодвинулась, все еще держа над пустым стаканом ладонь.

— Не надо.

— Как скажешь.

Благодушное настроение за столом растаяло, как дымка. Ребекка не смотрела ни на что, кроме фасоли в тарелке, а Рауль не мог отвести от нее глаз. Теперь в очаровательном лице все выражало недовольство, смешанное с каким-то неясным страхом. Фасоль истекала красным соусом, как кровью, и была похожа на кучку склизких потрохов. Рауль не мог позволить себе даже мысли о том, чтобы отпустить Ребекку – теперь, когда она улыбалась ему и называла по имени. На кратчайший миг он выглянул из своего заточения и увидел солнце, и вернуться теперь обратно, в серую мглу, было невозможно.
«Если ты попытаешься уйти, я сделаю что-нибудь с  собой. Или с тобой».

— Спасибо, — сухо сказала Ребекка. — Все очень вкусно.

— Да, ничего...

— Я помою посуду.

Рауль кивнул сам себе. Тарелка плавно уплыла в сторону, увлекаемая тонкой рукой, послышался мягкий звон. Что-то пошло не так, не по плану, это печалило... и раздражало. Ребекка водила мыльной губкой по тарелкам с выражением упрямства на безупречном личике. Внутри нее все еще сидит Дема – заменить собой чужого человека не так-то просто. Значит, надо его ампутировать. Уничтожить любое воспоминание о том, другом, повернуть Ребекку спиной к прошлому.

Снега намело так много, что Рауль вынужден был выйти на улицу с большой лопатой, расчищать площадку перед дверью. Пот струился из-под узорчатой колючей шапки, жег глаза. Мах, мах, мах. Ребекка. Она была упрямой музыкальной шкатулкой, не желающей звучать из-за сбоя в механизме. Рауль выпрямился и утер лицо. Он бросил косой взгляд в окно: Ребекка сидела на тахте, подобрав ноги в черных слаксах под себя, и читала книгу. Личико ее было серьезным и бледным. Понимала ли она, что задумывал Рауль? Наверняка. Человек со злым умыслом испускает невидимые флюиды, которые может почувствовать его жертва – это он знал еще со времен охоты с отцом. Если выдать себя хотя бы дыханием, зверь ускользнет. Правда, Рауль себя успокаивал тем, что зла в его действиях не было – только безмерное одиночество. Разве злой человек, хватающийся за спасательный круг? Если Ребекка уйдет, дом снова сожмется, как вакуумная упаковка, вокруг Рауля – еще теснее, чем прежде. Пока они вместе, хрупкие девичьи руки держат прозрачный свод, не дают ему рухнуть.

Разве можно отпустить ее, зная, что кроме нее у Рауля ничего больше нет?
Вечером Ребекка была молчалива и спокойна – с холодным равнодушием она игнорировала Рауля, хотя перед сном он слышал, как она плакала на тахте. «Ну и пусть, — неприятно удивился он. — Слезы облегчат душу. Все равно ей никуда не уйти». Однако даже после того, как погас свет, Раулю не спалось. Он ворочался с боку на бок, ворчал, искал удобное положение так долго, что даже не понял, как погрузился в сон. В какой-то миг  Рауля взглянуть на дверь, и увиденное поражало так глубоко, что он сел в кровати. Там, подсвеченный лунным светом, стоял Дема – немного другой, изменившийся. Он смотрел на Рауля с самодовольным и слегка безумным выражением лица, указывая пальцем в окно.

«Она убежала, старик».

— Что ты говоришь? — хрипло спросил Рауль, глядя на призрака.

Дема криво улыбнулся; теперь Рауль заметил, как много у него зубов, острых и треугольных, как у акулы. Он приблизился и заговорил громче, с явной злобой:
«Она открыла дверь и выбежала в ночь. Поспеши, если хочешь найти ее живой, тупая ты скотина».

Рауль подскочил в постели. Сердце его колотилось как сумасшедшее, в горле пересохло. «Она убежала, старик». Он быстро встал и вышел в главную комнату. Одеяло на тахте белело аккуратным сверточком, но со стороны было видно – никого под ним не было, как бы старательно ни была создана иллюзия. Рауль задохнулся. Он схватил в охапку одеяло и швырнул на пол – пустой кусок ткани и пуха. «Она открыла дверь и выбежала в ночь». Рауль сорвал с вешалки парку, сунул ноги в ботинки и дрожащими руками привязал к ним снегоступы. Снежная зимняя ночь ворвалась сквозь распахнутую дверь, как огромный монстр, но Рауль вытолкнул ее обратно. Луна светила немыслимо ярко, словно прожектор; в обличающем свете на снегу темнела цепочка следов, начинающаяся там, где сугробы были нетронутыми лопатой. Рауль двинулся за ними, слезящимися глазами вглядываясь в каждую отметину, как будто в них пытались спрятаться маленькие частички Ребекки. Что ждало его в конце следов оставалось страшной загадкой; Рауль мысленно выругался, увидев, как цепочка превратилась в круглый кратер – здесь, видимо, девушку подвели собственные ноги...

Она оказалась там, беззащитно вытянувшаяся на белом, закрывшая голову руками. Рауль стиснул челюсти – на ум пришла мертвая лисица, так же раскинувшаяся среди осеннего трупного богатства, но Ребекка тихо всхлипывала. И тогда Рауль наклонился. Он отвел тонкие руки девушки от ее лица и вгляделся в дрожащие губы, побелевшие от холода. Она была так красива, что казалась не человеком, а куклой, и этот кровокруг, биение сердца и теплый пар изо рта были чужими, присвоенными ей по ошибке. Эти волосы, струящиеся сквозь пальцы, отливающие пепельным серебром – не человеческие, и океанические глаза, и сочные губы, и красоту эту никто не должен был видеть, кроме Рауля. Он положил ладони ей на неприкрытое горло над воротом свитера – меловая, мягкая кожа, гладкая как камень. Под пальцами ни изъяна, ни жара, неживое мясо. На Рауля снизу вверх смотрели глаза такие же мертвые, но прекрасные, как бриллианты.
Никто не достоин видеть Ребекку. Ею будут пользоваться, подтверждать статус, ее испортят, опошлят, покроют граффити душу, как вандалы – красивый памятник. Если кто-то разглядит Ребекку так же хорошо, как Рауль, первозданную ее прелесть уже не вернуть.

Что же делать?

Рауль надавил на горло Ребекки, глядя на нее отстраненно, как будто тело действовало само по себе. Руки полоснула острая боль – тонкие девичьи ноготки разорвали кожу на пальцах. Из голубых глаз струились слезы бессилия.

— Пожалуйста... — прошептала она.

«Молчи. Береги воздух». Рауль скрипнул зубами – слишком красноречиво было лицо Ребекки. Она не была испуганной – только смирившейся и принявшей данность. Удушье было естественно для нее, свою смерть она переживала не впервые, но каждый раз ускользала из-под ее ревущего состава. Рауль опустил взгляд – пальцы его точь в точь ложились на синяки, оставленные Дема и уже начинающие желтеть. Они ходили одними тропами, след в след, повторяя ошибки друг друга. Он разжал хватку и отшатнулся, ошарашенно глядя на Ребекку, которая словно бы и ждала этого. Она взвилась в воздух, как ласка, но поскользнулась на подтаявшем снегу. Секундной заминки было достаточно, чтобы Рауль успел рвануться вперед и схватить ее за волосы. Ребекка взвизгнула – немного хрипло из-за раздавленного горла, - и Рауль окунул ее голову в снег. Она закашлялась и снова закричала, в последний раз. Они боролись среди снега – она рвалась вперед, он назад, – и из-за этого не сдвигались ни с места. Сугроб вокруг них сошел до голой земли. Раздался треск – Ребекка дернула головой, высвобождая шевелюру из хватки Рауля, и приготовилась бежать, но тяжелый мужской кулак нагнал ее сзади, целясь в затылок.

Резко выдохнув, она рухнула на землю, но теперь подняться даже не пыталась – перед голубыми глазами мир расплылся и стал невыносимо ярким. Ребекку вырвало от слепящей боли в голове. Рауль подождал, пока мутный поток из ее рта иссякнет, и наклонился к ней.

— Веди себя хорошо.

Он поднял ее на руки, пачкаясь в крови и рвоте, но не замечая этого. Ребекка смотрела тусклыми глазами в небо – там плыли звезды, словно блестки ленивого течения большой реки. Все эти звезды стекались в дом Рауля, словно не было больше места этой ночью, чтобы осесть и погаснуть. Ребекка перевела взгляд в лицо Рауля, но оно внезапно начало отдаляться, все быстрее и быстрее, пока не очутилось где-то наверху глубокого колодца. А потом темень и запах пыли – космос над головой превратился в потолок ненавистной сторожки.

***

Последнюю неделю до нападения Рауля Ребекка просыпалась с неизменно мокрым лицом. Она садилась на тахте и недоуменно касалась слез; не было никаких кошмаров, способных заставить ее плакать, и все-таки где-то на дне души оставалось неприятное саднящее чувство. Ребекка вытирала щеки рукавом и шла готовить завтрак. Смутно казалось, что она потеряла нечто важное.

Ребекка пришла в себя в постели Рауля. Она долго обшаривала мутным взглядом потолок, прежде чем осознала, где лежит. Голова раскалывалась, особенно затылок – там угнездилась живая, горящая боль, как отдельный орган. Слезы были на месте. Ребекка потеряла самое важное, что было у нее – свободу. Она поморщилась и попыталась сесть, но тело ныло и протестовало. «Чертов псих, — подумала Ребекка, свесив ноги с края кровати. — Он пытался убить меня. Надо срочно добраться до телефона и вызвать спасателей». Едва босые ступни коснулись холодных половиц, сердце в ее груди сбилось со счета ударов.

Рауля в соседней комнате не оказалось. Ребекка оглядела все доступное сквозь щель приоткрытой двери пространство, но нигде не было и намека на его присутствие. Тогда она вышла из укрытия и осторожно, прислушиваясь к малейшему звуку, начала красться к маленькому столику, где лежал телефон. Его серый вытянутый корпус и сейчас был там – при виде его Ребекка радостно встрепенулась и, преодолев оставшееся расстояние двумя мягкими скачками, схватила телефон. Дрожащими руками она поднесла его к уху, но услышала только тишину. Пустота, упрямое молчание. Даже телефон был против нее.

— Нет аккумулятора. Я его вынул.

Телефон выпал из ослабевших пальцев и с грохотом ударился об пол; пластиковая шторка отвалилась, как вывихнутая челюсть, обнажила зияющий провал отсека аккумулятора. Ребекка медленно обернулась – Рауль стоял, скрестив руки, глядя на нее спокойно и тепло. Она попятилась и уперлась в столик, на котором только что лежал бесполезный телефон.

— Не подходи ко мне! — выкрикнула девушка, но из горла вылетел только слабый хрип. Рауль покачал головой.

— Извини меня, пожалуйста. Я не хотел причинить тебе боль.

— Но у тебя это получилось, — зло парировала Ребекка и поморщилась.

Они смотрели друг на друга – мягкий взгляд темных глаз против свирепых лазурных. Рауль вздохнул и сдвинулся с места – Ребекка метнулась прочь от него, за спинку тахты. Он поднял руки, выказывая безобидность:

— Бекки, пожалуйста...

— Не смей! — зашипела Ребекка, сгорбившись над тахтой. — Ты... как ты смеешь... Бекки...
Она указала на него трясущимся пальцем, словно проклинала, но не смогла больше выдавить ни слова. Теперь была очередь Рауля сделать пару шагов назад от неожиданности – так ярко полыхнул холодный огонь в глазах Ребекки. Она рванулась к входной двери, но ее догнал его голос, как одинокая выпущенная стрела.

— Ты не сможешь уйти, Ребекка.

Ноги предательски остановились. Она смотрела на дверь, но не могла дотянуться до нее, словно их разделял не один метр, а тысячи. «Я могу просто выйти, — подумала она, убеждая себя. — Просто открыть дверь...»

— Там идет снег, а у тебя нет ни теплой одежды, ни экипировки, — продолжал Рауль. —  До поселка идти несколько часов пешком – выдержишь? Я почти уверен, что завтра пойду доставать твой промерзший труп из какого-нибудь оврага – когда метель усилится, шансов на спасение не останется. Готова ли ты умереть из-за своей тупой гордости?
«Я умру и здесь, Рауль. Ты приложишь к этому руку». Ребекка прикрыла рот ладонью и беззвучно заплакала, не оборачиваясь к нему. Кошмар разрастался вокруг, как чудовищных размеров гриб, делал обстановку уютной прежде сторожки гротескной и уродливой. Сзади послышались тихие шаги – Рауль несмело приблизился к ней, воспользовавшись молчанием.

— Пожалуйста, потерпи, Ребекка, — ласково сказал он. — Просто... просто будь здесь, а я позабочусь о тебе. Пожалуйста. Я прошу тебя. Я лишь хочу помочь.

— Посмотри, что ты сделал со мной, — прошептала Ребекка. Она прикоснулась мокрой рукой к синей после вчерашнего шее. — Посмотри на меня.

Рауль замолчал. Грохнули подошвы обуви об пол, хлопнула дверь спальни. Ребекка испуганно обернулась, но в комнате кроме нее больше никого не было. Тогда она опустилась на пол рядом с дверью и закусила костяшки пальцев, стараясь не разрыдаться. Горло горело, разрывалась на куски голова. Глаза Рауля, когда он смотрел на нее и душил, все еще пылали в памяти, как два факела. Ребекку уже много лет преследовал один и тот же монстр, и сбежать от него не представлялось возможным. Каждый раз, как она думала, что наконец-то в безопасности, влюбленный взгляд превращался в остекленевший. Чудовище кочевало из мужчины в мужчину, оно чувствовало биение жизни в жилах Ребекки и следовало за ним. Круглые глаза демона всегда оказывались напротив – теперь они смотрели на нее с лица Рауля, как будто бы были там всегда. Ребекку знобило. Она обхватила голову руками, пытаясь одолеть истерику.

Монстр хотел съесть ее душу.

Весь день Ребекка вела себя рядом с Раулем настороженно и молчаливо, глядя на него исподлобья из угла тахты. Он вел себя абсолютно нормально: грел себе еду, работал по дому, изредка мычал какие-то песенки под нос. Ядовитым газом меж мебели ползла убаюкивающая атмосфера спокойствия, но Ребекка не поддавалась опьянению; все ее мысли и тело закостенели и превратились в тупое ожидание опасности. К вечеру Рауль вошел в дом, убрал в угол заснеженную лопату и устало прошел на кухню. Ребекка почувствовала, как полоснул по ней внимательный и виноватый взгляд.

— Ты голодна? Весь день сидишь там.

Она промолчала, все так же следя за Раулем. От взгляда на этого человека тряслись поджилки – каждую минуту его пальцы грозили вновь вцепиться ей в горло, и на этот раз довести дело до конца... Ребекка уставилась на нож, торчащий из посудной сушки. Рауль перехватил ее взгляд и, улыбнувшись, подошел к раковине. Он осторожно вытащил нож; раздался громкий скрежет – открылось окно над кухонной столешницей, в теплую комнату дохнула зима. Что-то блеснуло в вечернем мраке и исчезло.

— Ну, вот и все, его больше нет, — сказал Рауль. — Правда, резать продукты нам тоже больше нечем. Ну и ладно, — добавил он весело. — Всегда можно размять ложкой, если понадобится. Ребекка, ну же! Я сейчас приготовлю поесть. Ты любишь спагетти болоньезе?

Он заманчиво покрутил перед собой красной баночкой с большим томатом на упаковке, но Ребекка лишь вжалась в тахту и потупила глаза. Рауль вздохнул. Не дождавшись ответа, он достал сковороду и вытряхнул в нее большой красно-желтый брикет склизких макарон. Запахло базиликом и кислым томатным соком. Ребекка вспомнила, как мама бросала в кипящую воду длинные ниточки спагетти, шинковала зелень и чеснок, как гремела и деловито шкворчала большая кухня. Ее макароны были настоящими, как и любовь. Не то, что консервы Рауля – кислые, застывшие, имитирующие аппетитность.
Рауль поставил сковороду на тяжелую деревянную сковороду и принялся есть, скрежеща по ней вилкой. Ребекка смотрела куда-то мимо него; ей думалось о том, как хорошо было бы просто закрыть глаза, а очнуться уже в мамином доме, далеко-далеко отсюда. Там не было этих ужасных гор, что запирают тебя зимой и не пускают к людям, сугробы не высились над головой, и было так безопасно. «Зачем я уехала за ним, — горько подумала Ребекка, обняв колени. — Дема, зачем?» Стены сомкнулись вокруг нее так, что стало трудно дышать.

— Спокойной ночи, Бекки.

Рауль отодвинул наполовину пустую сковороду и, сухо улыбнувшись Ребекке, встал из-за стола. Она затаила дыхание, когда он проходил мимо, но, едва дверь в спальню щелкнула замком, расслабилась. Чувства вернулись в тело, как река возвращается в пересохшее русло; заныли застывшие без движения конечности, жалобно заурчал желудок. Ребекка мрачно посмотрела на остатки спагетти, но отказалась от мимолетной мысли доесть ужин Рауля. «Это испытание, — подумала она. — Прикармливает меня, как животное... думает, я оттаю». Ребекка встала и подошла к входной двери. Рука несмело зависла возле ручки. Если сейчас бросить один взгляд наружу, все будет кончено; пока она слепо верила тому, что Рауль удерживал ее в собственных целях, нагло обманывал. Невозможно жить так долго в изоляции в ледяной тюрьме, в этой развалине, которая среди гор выглядит как хромая блоха. Но если слова Рауля подтвердятся, и там действительно ничего нет? Ни тропки, ни шанса... «Ты бежала сквозь сугробы, — напомнила сама себе Ребекка. — Видела все, что там, за дверью. Что нового ты надеешься увидеть?»

Пальцы, окутавшие было ручку двери, отдернулись, сжались в кулак. Ребекка вздохнула и, вернувшись к тахте, забылась вскоре тревожным сном.

***

Случившееся подкосило здоровье Ребекки: ее хрупкое тело оказалось погруженным в невидимый огонь, кожа истончилась, и теперь под ней, как сквозь пекарскую бумагу, просвечивали синие венки. Рауль сел рядом с ней на тахту и озабоченно провел ладонью по влажному лбу. «Вся горит, — подумал он. — Как же мне... Что...» Рауль потер заросший подбородок, его лицо выражало отчаяние. Ребекка не реагировала на оклики и только вяло поворачивала голову то направо, то налево. Темные волосы разметались по подушке, делая ее похожей на Медузу, самую несчастную и больную в мире. Взглянув на нее еще раз, Рауль подошел к кухонному гарнитуру и выдвинул ящичек, в котором обычно хранил таблетки на всякий случай. Он болел лишь однажды, и тогда рядом с ним была бабушка, способная выстроить пилюли в свой определенный порядок. Рауль беспомощно рассмотрел упаковку обезболивающего. «С жаропонижающим эффектом»... Он отложил таблетки и принялся  искать дальше. Вскоре у него собрался маленький, но все-таки имеющийся в наличии набор лекарств, способных помочь Ребекке. Воодушевленный возможностью действовать, Рауль поднес к ее бледным губам таблетку, чей оттенок розового мог конкурировать с ее нынешним цветом кожи.

— Бекки, открой рот.

— Я не...

— Открой. Это таблетка. Надо выпить.

— М-м-м... - Ребекка разлепила один глаз и вяло взглянула на Рауля. – Ты. Ты отравишь меня.

— Бекки, это жаропониж...

— Как Лесли... Он... Как крысу... меня...

Ребекка прерывисто вздохнула, но послушно разомкнула губы; на Рауля пахнуло болезнью, по рукам побежали мурашки. Что она имела в виду, когда говорила про крысу и отраву? Он встревожено следил за изменениями в лице Ребекки: еще какое-то время она металась, но вскоре задышала легко и ровно – уснула. Обожженное жаром тело покрылось росой пота, одеяло, принесенное Раулем, стало неприятно мокрым. Рауль подождал еще немного, но Ребекка спала крепко и сладко, как провалилась в спасительные дебри грез. Он устало поднялся и взглянул в окно. Так много снега – большого, влажного и липкого. Раулю пришла в голову глупая и ребяческая затея – как раз для влюбленного мозга. Слабо улыбнувшись, он оделся, натянул на голову шапку и вышел на улицу.

Ребекка пришла в себя под вечер – и сразу же получила чашку горячего бульона. Она приняла ее с достоинством, как должное, но Рауль был в восторге от ее внезапной сговорчивости, пускай и вынужденной. Он чувствовал себя так, словно приручал опасного дикого зверька, спасенного из капкана, и ловил каждое колебание их отношений в лучшую сторону, как чудо. Опустошив чашку, Ребекка откинулась на подушки с выражением крайней утомленности на лице.

— Ты говорила что-то о крысах и... Лесли? — Рауль поворошил память, выуживая услышанное ранее имя.

Ребекка уставилась на него.

— Когда?

— Когда я давал тебе таблетку.

— Ох...

Теперь она была испуганной и бледной. Рауль пожалел, что задал этот вопрос сейчас, когда организм ее был ослаблен болезнью, но ничего не мог поделать с собой. Ребекка помолчала, пожевала иссушенную губу и криво улыбнулась.

— Давняя история. Не о чем говорить. И вообще, — прибавила она, с силой возвращая чашку в руки Рауля, — это тебя не касается.

Он согласился. Не касается. Его не касалось ничего, что было частью судьбы Ребекки, но при этом он сам менял ее будущее прямо сейчас. Рауль грубо влез в ее существование, вытеснил Дема, дом и покой, как паразит. Этакий бычий цепень, присосавшийся к душе. Ребекка всем своим видом показывала, что разговаривать ей не хотелось, и Рауль отошёл от тахты. В комнате пахло потом и чем-то ещё, затхлым.

Его чувствами.

Ребекка горела заживо ещё сутки, а после наступило спасительное облегчение. К исходу второго дня Рауль изумленно увидел, как она поднялась с тахты, пошатнулась от слабости, но устояла. Под глазами у неё залегли страшные тени, губы покрылись белым налетом облупившейся кожи. Рауль вспомнил то ощущение, посетившее его среди сугробов, когда белое девичье горло оказалось в захвате его пальцев. По спине побежали мурашки – никогда Рауль ещё не испытывал такого жуткого желания сделать другому человеку больно, плохо, страшно...

— Что это?

Ребекка стояла возле окна и вглядывалась в ранние сумерки. Хоть ее голос и звучал хрипло и слабо, Рауль все равно улыбнулся и подошёл – не слишком близко, чтобы не напугать ее.

— Приглядись.

— Это... снеговик?

— Твой снеговик. Я слепил его для тебя, чтобы он присматривал за тобой, пока ты болеешь.

Они оба уставились на белую кривую фигурку, светившуюся в полумраке. Чёрные глаза-шишки сверлили взглядом сторожку, руки-веточки торчали в разные стороны, как будто снежный человечек хотел что-то прокричать им, предостеречь... Рауль качнул головой, прогоняя мысль – вечером все кажется более зловещим, чем на самом деле, ведь когда он лепил снеговика, подобных ассоциаций не возникало. Ребекка посмотрела на Рауля исподлобья:

— Ты пытался меня убить, а потом вылечил. Я не понимаю, чего ты хочешь, и не знаю, чего ждать в следующую минуту. Вдруг ты накинешься на меня с ножом?

— Я же на твоих глазах...

— Знаю, выкинул его. Но где гарантия, что в доме он был единственным?

Голубые глаза затягивали, как в омут, требовали истины. Рауль отвёл взгляд, но не потому, что лгал ей, а потому, что не мог вынести этой красоты, запятнанной измождённостью. Когда он смотрел на неё в упор, внутри возникало ощущение нереальности происходящего. Ребекка казалась ему статуей, картиной, но никак не живым человеком. У обычных людей есть изъяны: родовые отметины, шрамы, пушок на лице, несимметричные черты. Ребекка была совершенством, и поэтому красотой ее можно было восхищаться лишь одному, а потом уничтожить. Рауль вздрогнул, когда вспомнил склонившегося к нему Дема: «Убирайся». Теперь он понял – это было предупреждением. Дема ехал в горящем поезде, увлекая огонь за собой, а Рауль не внял его словам и влез в состав. Теперь они были одинаково обречены, хотя вся угроза пока не раскрылась целиком – она слоилась, как гнилая луковица.

— Ребекка, я хочу только помочь тебе, — умоляюще сказал Рауль. — Там, за дверью, тебя ждёт смерть в снегу...

— Меня могли увезти отсюда спасатели, — парировала Ребекка. — Но ты, Рауль, обесточил телефон. Зачем?

Рауль не помнил. Он повиновался какому-то глубинному импульсу: нельзя было отпускать Ребекку, синюю от удушья и напуганную. Один звонок в службу спасения мог разрушить всю его бессмысленную, одинокую жизнь... Ребекка вернулась к тахте и села, глядя на Рауля.

— Для каких целей ты держишь меня здесь? Хочешь изнасиловать? Поиграть со мной, а потом убить? Скольких ты ещё заманил сюда, притворяясь благодетелью? Зима долгая, вокруг ни души, ни дороги. Я тебя прошу только об одном – не трогай меня. Если ты действительно добрый человек и просто ошибся тогда, в сугробах, не прикасайся ко мне больше.

Произнеся это, Ребекка легла на бок и отвернулась. Рауль ещё некоторое время смотрел на неё, испытывая странную горечь – он не мог найти слов, способных описать его чувства. Он хотел быть рядом с ней, а она – бежать от него. Он жаждал коснуться ее, а она ускользала. Невысказанное тяжелым грузом повисло на шее Рауля, тянуло вниз.
Пахло затхлым. Его чувства прогоркли, так и не успев созреть.

***

Скрип, скрип. Пш-ш. Рауль открыл ещё одну консервную банку со спагетти. Ребекка следила за ним, поблескивая глазами со своего прежнего места; за последние несколько дней они не проронили не слова, но Рауль вёл себя безукоризненно, хоть в ответ и получал равнодушное молчание. Ребекка не могла не заметить, как он бросил попытки прикоснуться к ней, заглянуть в лицо – понял, видимо, что ей это не нравится. После каждого такого взгляда монстр возвращался, и, наверное, Рауль сам это замечал. Один лишь раз он уставился на неё теми же внезапно опустевшими глазами, но в тот же миг смущенно отвернулся. «Ты стараешься, — со смутной жалостью подумала Ребекка, мельком глянув в его сторону. — Хотя бы стараешься. Как Дема. Но Дема не смог».

Ей было жаль этого одинокого человека, но синяки ещё болели и все никак не сходили. В доме Рауля все было единоличным, не заточенным под второго жильца: мало тарелок и пара кружек, ограниченное количество приборов. Всего один нож, исчезнувший в снегу за окном. Избавление от него было скорее фарсом, но Ребекка оценила легкость, с которой Рауль это сделал. Несмотря на живые ещё воспоминания о попытке убить ее, она стала спокойнее относиться к его появлению в доме после работы во дворе и больше не вздрагивала, как будто в неё летел кулак. Жестокость была частью жизни Ребекки – без неё она бы была счастливее, но не была бы собой.

— Сколько тебе лет, Бекки?

Рауль взял в руки вилку и робко посмотрел на неё, как будто спросил что-то непристойное. Она сдвинула брови.

— Девятнадцать.

— Ого... — Рауль задумался и усмехнулся. — В мои годы втиснется две твои жизни.

— Но тебе же восемнадцать.

Они уставились друг на друга и криво хохотнули – отголоски истерики. Вино, хамон и тёплая беседа были до того, как Ребекка попыталась сбежать, и теперь казались ненастоящими, произошедшими не с ними. «Выглядит он старше своих лет, – мельком подумала Ребекка. – Одинокая жизнь вообще старит рано...» Рауль съел свою половину спагетти и с хрустом потянулся, разминая шею.

— Надо наколоть дров. Скоро приду, не скучай.

— Не буду, — тихо прошептала Ребекка.

Когда Рауль ушёл, она приблизилась к столу и заглянула в сковороду. Спагетти были теми же ненастоящими и противными, но голод превратил их в блюдо, по изысканности сравнимое лишь с высокой кухней. Она взяла вилку и подцепила макароны; они сочились красно-желтым жирным соусом, совсем как кровь и сукровица. Ребекка отправила спагетти в рот, с отвращением на лице пожевала. Мама и ее болоньезе, украшенные зеленью, теперь были дальше, чем звёзды; здесь приходилось мириться с консервированной едой и страхом, от которого все внутри Ребекки вымерло. Она хлюпнула длинной макарониной и утёрла губы рукой. Рауль не домогался до неё, не пытался больше убить, но и не возвращал телефонный аккумулятор. Он был таким добрым, но становился холодным, когда Ребекка смотрела на дверь. Чего же он хотел? Она возвела глаза к потолку. Рауль просил лишь поговорить с ним, побыть рядом... Когда-то давно Ребекка слышала, что требования маньяков и террористов нужно исполнять, если хочешь жить. Возможно ей стоило поменять своё поведение, если она хотела выйти из этого дома весной целой и невредимой. Ребекка скребнула вилкой по пустой сковороде.

Да. Она подарит ему то, что он хочет. А потом, весной, отправится прямиком в полицию. И может даже сама лично будет наблюдать, как Рауля затолкают в машину с мигалками. Нужно лишь немного потерпеть.

— Наконец-то ты поела! — заметил Рауль, входя в дом. На плечах и шапке лежал тонкий слой снежной пудры.

— Да, спасибо тебе. Было неплохо, даже для консервы.

— Это хорошо, что тебе понравилось, — сказал Рауль, и в уголках глаз у него появились смешливые морщинки. — Потому что спагетти в банках у нас хоть завались – почти как супа.

Ребекка медленно расплылась в улыбке. Она взъерошила свалявшиеся волосы и сморщилась – какими же грязными они оказались.

— Э-э-э... Рауль, — начала она, — как там с водой? Я бы хотела ополоснуться.
Рауль задумчиво посмотрел на шкалу водонагревательного котла. Воды оказалось достаточно, поэтому Ребекка отправилась в крошечную и очень темную ванную, которую и ванной-то было сложно назвать - так, каморка. Засиженная мухами лампочка, эмалированный чугунный зверь на ржавых ножках - старинная ванна, квадратик грязного зеркала без рамы. Ребекка взяла предложенные Раулем полотенца и заперлась на защелку. Здесь было неуютно, мрачно и душно, но всё-таки лучше, чем в одной комнате с хозяином дома. Она стащила через голову свитер, стянула слаксы и ботинки, поставила на борты ванны толстую потемневшую доску, сверху водрузила таз. В дверь постучались, и Ребекка вздрогнула.

— Я принёс горячей воды.

— Черт... совсем забыла.

Она нервно хихикнула. На полу стояло ведро с холодной снеговой водой, но о самом главном вспомнил только Рауль. Ребекка осторожно открыла дверь, и в образовавшемся пространстве повисла рука с ведром, над которым вился пар.

— Спасибо.

Ребекка вновь заперлась и проверила защелку. Между дверью и косяком оставалась щель толщиной с мизинец – идеальный наблюдательный пункт. Рауль легко мог следить за ней, и от этого осознания Ребекка чувствовала себя ещё более грязной. Она быстро смешала воду в тазе и, сев в ванную с ковшом, постаралась не думать о паре внимательных глаз за дверью. Сейчас ей как никогда хотелось стать омерзительной и уродливой, чтобы ни один мужчина в мире больше не обратил на неё внимание.

***

Когда она вышла из ванной, Рауль сидел на кухне и пил крепкий растворимый кофе из чашки. Ребекка пытливо заглянула ему в лицо, но не увидела ни намека на то, что он подсматриваю за нею. Успокоившись, она села рядом и слегка коснулась его запястья.

— Я знаю, ты пытаешься быть милым со мной. Спасибо.

Рауль недоуменно поднял взгляд и посмотрел на Ребекку. Она слабо улыбалась, от влажной порозовевшей кожи исходил невесомый пар. Свитер и слаксы остались в ванной комнате, Ребекка облачилась в длинное полотенце, доходящее ей до колен, и теперь ее худые плечи двумя холмами возвышались над махровым краешком материи. Рауль путешествовал взглядом по точеным ключицам, в которые можно было налить воды, словно в чашки, путался в почти черных теперь волосах, а потом заглянул снова в голубые глаза и умер в тысячный раз. Потому что там было то, до чего он никогда не смог бы дотянуться, как бы высоко ни вставал, то, чего он так страстно желал. "Я люблю тебя, - снова подумал он, отводя взгляд. - Люблю так сильно, что ни за что не отпущу. Люблю, поэтому запру в этой клетке, потому что никто тебя не достоин. Я - тоже, но только я знаю, как сберечь тебя первозданную, Бекки". Она прерывисто вздохнула - тонкие пальцы очутились в горсти Рауля, как в медвежьем капкане. Они оба посмотрели на образовавшийся замок - символ их внезапно сложившейся жизни, нежность и хрупкость в грубом плену. Ребекка встала и потянула руку на себя - Рауль разжал хватку, но почувствовал горечь в горле, такую, которую не проглотить.

— Я просила не трогать меня, - сдавленно прошептала Ребекка. - Это единственное, что я прошу у тебя. Я буду рядом с тобой, но... не трожь.

Она заперлась в спальне - как отрезала пуповину. Рауль застыл с протянутой к ней рукой, как будто хотел схватить невидимый шлейф; в глазах предательски защипало. Все, что осталось после ее ухода, - запах мыла и влажный пар, еще не весь улетучившийся. Рауль опустил голову; кто-то хлопнул его по плечу с фамильярной грубостью.

— Так ты ее никогда не добьешься, - заметил Дема, вальяжно развалившись на стуле.

Рауль уставился на него пьяными глазами. Дема не мог быть здесь, это был лишь морок, галлюцинация, но смысл сказанного призраком внезапно стал единственно важной вещью для Рауля. Он позволил ему обвить свою шею одной рукой, как старого друга, и прислушался.

— Единственная нежность для Ребекки - это удар по лицу, - свистящим шепотом сказал Дема и тихо рассмеялся. - Если ты хочешь привязать ее к себе - надень на нее ошейник. Эта тварь издевается, она дразнит тебя, неужели ты не понимаешь?

— Нет...

— Брось, Рауль, - протянул Дема. - Ты для нее - амбарный замок. Девочка ищет ключик... А ты возьми да и превратись в тиски. Зажми ее наглую лапу так, чтобы больше не возникало желания искать.

Рауль встал. Соседний стул был пуст, Дема исчез, но что-то после его слов осело в груди Рауля, как пыль. Был еще какой-то Лесли, который пытался отравить Ребекку... И Дема, который чуть не задушил ее. И теперь он, Рауль. Еще одно звено в бесконечной цепи.

...Яростно завывала метель. Грохотала старенькая крыша, как будто ее вот-вот сорвет ветром, тонко свистело в печи. Ребекка заметно успокоилась и даже нашла себе занятие - целыми днями она перебирала книги на полке, искала, что прочесть, а потом погружалась в бумажную кому. Рауль тайком наблюдал за ней, стараясь сразу же отводить глаза, как только она отвечала на взгляд. Теперь она сдержанно улыбалась ему - таинственная ухмылка Джоконды. Так между ними вновь появился тонкий слой доверия и дружбы. Январь перевалил за середину; теперь снежные вихри были будничным делом.
В один такой беспокойный вечер Ребекка снова подошла к входной двери и застыла возле нее. Синяки на горле сошли целиком, лишь под подбородком остался крошечный синеватый след, который все никак не рассасывался и болел, словно в напоминание. Она вспомнила, как Рауль извинялся в Рождество и печально улыбнулась. "Он первый, кому удается держаться так хорошо, — подумала Ребекка. — Опять-таки, физически мы не близки... И он не прикасается ко мне". Каждое касание к белой кожей превращалось в мягкое скольжение плавника акулы над водной гладью – опасность. Гладящая рука неизменно сжималась на горле или хваталась за нож. Она подумала о Лесли – воспоминания о нем навевали запах больницы...

Это случилось так неожиданно. Он был таким ласковым и учтивым, вот только Ребекка рядом с ним чахла все сильнее и сильнее с каждым днем. Лесли носил ей кофе в перерывах между уроками и сочувствовал, когда она жаловалась на плохое самочувствие. Даже когда Ребекку рвало в туалете школы, когда кровь вдруг хлынула из ее носа на тетрадь с лабораторной работой, она не заподозрила плохого. Лишь когда кофе оказался сильно горчащим... тогда она все поняла, но было уже поздно.

Боль. За Ребеккой всюду тянулся кровавый след, но только кровь это была ее собственная. Никогда она не шла в полицию, просто исчезала из жизни своего несостоявшегося убийцы, зарекалась влюбляться, но снова доверяла, вкладывала себя в чужие руки, а они ломали ей кости, травили кровь, втыкали ножи. Сколько раз Ребекка застывала в школьном кабинете химии, размышляя, пока однажды не спросила учителя:

— У вас здесь есть кислота?

И, пунцовая от стыда, сбежала в коридор, когда ответом стала нервная тишина и взгляд из-за кафедры. Плеснуть себе в лицо, срезать красивую глазурь - стать настоящей, той, какая она внутри. Ребекка готова была терпеть - лучше сильная боль один раз, чем всю жизнь понемногу. Лучше убить внешность, чем умереть самой.

Ребекка рванула дверь на себя. Пороша влетела в дом, запылила снегом тахту и пол, ночь с ревом накрыла тонкую фигурку на пороге. Смотри, девочка, эти горы рассматривают тебя, темный лес ощетинился и готов обглодать твои кости. Бесконечная белизна вокруг, белый и черный... Готова ли ты умереть по пути вниз, к подножию гор, ползти по льду, сделать то, что хотели сделать с тобой все твои мужчины?

Дверь закрылась, поток ночи прервался. Ребекка судорожно вздохнула и вытерла мокрое от слез лицо.

***

— Я люблю тебя.

Она смотрела в потолок, лежа на полу, считала сучки. "Люблю"... Странное слово. Ей говорили его тысячу раз, но всегда без смысла. А теперь вот дикарь, вдвое старше нее и практически не дающий вернуться домой, сказал это на полном серьезе. Ребекка прикрыла глаза. "Я люблю тебя". На столе стоял теплый букет еловых лап - теплый, потому что оттаял спустя сутки пребывания в доме; Рауль принес его откуда-то, встряхнул и подарил Ребекке. Промороженные иголочки больно кололись, от них пахло лесом и праздником, а теперь они согрелись и благоухали еще сильней, чем прежде.

— Я не люблю тебя.

В доме было так пусто без хозяина. Уныло, на одной ноте выла пурга. Ребекка сухо всхлипнула, баюкая свою израненную душу, и подошла к окну, чтобы взглянуть на белую муть за ним. "Прости меня, пожалуйста". Хоть ты и не причинил мне большого вреда, хорошего ты тоже сделал мало. Ребекка вспомнила его вытянувшееся лицо, и ей захотелось, чтобы в тот же миг ее саму поразила молния. Нет ничего хуже, чем разбивать чье-то сердце – было так просто полюбить Рауля, доброго и терпеливого, но ровно до того момента, как он схватил ее за руку.

— Ты...

Ребекку трясло. Пальцы Рауля превратились в щупальца монстра, рвущие, смертоносные. Спасаясь, она бросилась прочь от него, высвободила руку и побежала в спальню, где дверь можно было запереть на щеколду. Он очутился там в считанные секунды и ударился о преграду, как будто был глупым куском мяса, а не человеком. Ребекка громко закричала, но визг испуганной девушки передразнила зима за стенами дома..

— Я люблю тебя, Бекки! Открой мне дверь! Открой, мы все обсудим!

— Убирайся!

— Убирайся... — прошептала Ребекка в настоящем, стоя возле окна. Губа у нее опухла и подплыла кровью - подарок Рауля, когда он наконец-то ворвался в комнату.
Бам! Точный удар, прямо в лицо. Ребекка упала на пол, содрогаясь от ужаса. Рауль навис над ней, всем своим видом обещая превратить хрупкое тело в месиво. Все повторялось, только теперь снег был снаружи, а не вокруг. Сейчас Ребекка хотела не спастись, а выжить. Рауль стиснул ее длинные волосы, игнорируя животный вопль. "Во что же я превратила тебя? — мелькнула мысль в голове Ребекки. — Почему же я не плеснула себе в лицо кислотой раньше, чем мы встретились?"

Смертоносная для нее самой красота Ребекки сводила с ума мужчин, заставляла их желать ее погибели, делала из них чудовищ. Круглоглазый монстр вернулся – жажда убийства во плоти. Ребекка вырвалась из захвата и побежала к комнате, но Рауль нагнал ее ударом – снова со спины. Легкое тело споткнулось, перелетело через тахту и осталось лежать на полу, тяжело дыша. В разбитой губе пульсировала кровь. Страшное лицо убийцы появилось в поле зрения.

— Убей меня, - прошептала Ребекка.

Пожалуйста...

Пусть это сделаешь ты. Теперь ты, правда, не чужой... Но пусть. Разрушь проклятие, как любой любящий принц из сказок. Жаль только, что после того, как оно падет, принцу с принцессой не суждено быть вместе.

Как в замедленной съемке - лицо Рауля прояснилось, исказилось от страха и чувства вины. Он склонился к ней, осторожно провел по ее щекам дрожащей рукой:

— Прости... прости меня...

Ребекка простила его. Ведь проблема не в Рауле, а в ней – химере, пробуждающей все самое худшее в людях. Она приняла это как безнадежный факт.

Зима бесновалась и вертелась, как зверь в западне. Ребекка стиснула столешницу пальцами до боли в костяшках, и беззвучно заплакала. Рауль ушел сразу же после случившегося - исчез в метели, растал. Его призрак безмолвно стоял за спиной, как часовой – напоминание о том, что Ребекка сама была виновата во всем случившемся. "Я не люблю тебя, Рауль. Но я несу ответственность за то, что сделала с тобой".

***

— Я люблю тебя.

Ребекка окоченела от страха, услышав эти слова. Рауль смущенно мялся позади нее, не зная, куда деть себя и что делать теперь с открывшейся правдой; от него исходили волнами тепло и неловкость. Только бы не поворачиваться, не видеть его обмякшего, сентиментального лица, полного надежд. Ребекка зажмурилась и прикусила губу. Все повторяется. Они всегда говорят "люблю", а потом рвут на куски – и в этот раз все будет так же, несмотря на то, что Рауль старался быть другим. Оставался один выход – сказать правду.

— Я не люблю тебя.

В памяти всплыли пальцы, заключенные в его ладонь против ее воли. Так красиво и жестоко – совсем как разбитая губа и запах деревянного пола, к которому на секунду Ребекка прижалась ладонью после удара. Нет, все-таки было легко полюбить его разочарованным, печальным, тем Раулем, который обрабатывал ее раны после Дема... Легко было полюбить его чистым, незамутненным, но разве это была бы любовь?

...В доме тикали часы. Ребекка выпрямилась, последние слезы капнули на листок бумаги под рукой. Январь лениво перекатывал жирное тело через горы, обваливался на дом. Она судорожно вздохнула. Ей нужно спасти его, Рауль не заслуживал участи, уготованной ему. Ребекка решительно открыла дверь и вышла из теплой комнаты в морозную мглу, и ее тут же закружило, понесло, отрезало от сторожки. Мороз обжег лицо; она взглянула слезящимися глазами в небо, но не нашла его из-за мельтешащих белых мух. Как же найти Рауля в таком буране?

— Рауль! - закричала она, сложив руки рупором.

Только жуткий визг ветра, гуляющего в горах. Ребекка обняла себя за плечи и вспорола сугроб ногами в сторону черного пятна - леса. "Зачем я это делаю? — ругала она себя. — Зачем иду на верную смерть, если могу вернуться в сторожку и спокойно ждать весны?" Она мечтала об этом, желала лишь одного – увидеть, как расчищается путь к дороге, пройти сквозь окутанный дымкой ле, а теперь вот заблудилась в метели...

— Рауль!

Она написала ему письмо, прежде чем выйти из дома. Если вдруг Рауль вернется, а она нет, он прочтет эти последние слова, которые следовало бы сказать в один из тех молчаливых зимних вечеров, проведенных рядом. Ведь у них было время, тонны времени, но Ребекка не могла разделить его с Раулем без шрамов. Она зажмурилась, вспоминая содержание письма, но дробный стук зубов заглушал мысли.

"Рауль,
надеюсь, ты простишь меня за то, что твоя любовь оказалась слишком огромной для нас двоих. Я не могу смотреть тебе в глаза, зная, что за ними стоит кто-то еще - не ты, не твои желания, не твои эмоции. Ты чувствовал чужака под своей кожей, только не воспринимал его всерьез".

Ребекка упала на снег и мучительно вдохнула холодный ветер. Сама того не зная, она сменила курс движения, и теперь направлялась вовсе не в лес, а к утесу, располагавшемуся за домом – похожий на челюсть выступ, сглаженный сугробом, обманчивая мягкость. Ребекка встала и из последних сил бросила тело во вьюгу.

"Если ты читаешь это, я не вернулась в дом. Я верю, что без меня ты будешь жить лучше, чем раньше, потому что избавишься от бремени неслучившегося убийства. Сохрани себя добрым, Рауль, сохрани себя первозданным - меня сохранит ледник".

Впереди на краю утеса показалась тень: кто-то лежал в снежной ямке, заметаемый ветром. Ребекка открыла рот, но на крик воздуха не осталось. Рауль... хоть бы это был ты. Ответь.

"Я не люблю тебя, Рауль. Я люблю то, каким ты являешься, потому что ты лучше большинства людей, встречавшихся мне в жизни. Знай об этом."

Человек в сугробе слабо пошевелился, и Ребекка задохнулась. Она вновь позвала его по имени, и он откликнулся, протянув к ней руку. Она сжала заледеневшие пальцы. Вокруг них бесновалась стихия, и в короне горной гряды больше не было никого, кроме двух несчастных, унесенных бурей людей. "Письмо никто не прочтет", — вдруг подумала Ребекка и обняла Рауля.

***
Он посмотрел на нее лишь раз и все понял. В бледном лице ни кровинки, глаза стали еще голубей из-за света вокруг – белый снег, белое небо, белая кожа. Рауль видел это во сне и знал, что должно произойти. Он медленно провел ладонью по ее щеке, коснулся пальцами тени волос на висках. Ребекка молчала, снося его прикосновения, и только слабо улыбалась. Она пришла к нему, несмотря на то, что любовь отвергла; в голове что-то поплыло и искривилось, и снова Рауль почувствовал, как цепенеет душа. Он обнял Ребекку, она не возражала, лишь молчаливо плакала. Если это все тот же сон, с ними ничего не случится, а если реальность – хуже уже не будет. Внутри уже нарастало знакомое чувство. Я так сильно люблю тебя, Ребекка, что умру вместе с тобой.
Рауль поцеловал ее. На мгновение худая фигурка в его руках дрогнула, пытаясь отстраниться, но в страданиях ответила на поцелуй. Бомба в мозгу взорвалась, круглоглазый монстр проснулся –  Рауль сделал уверенный шаг к краю обрыва, Ребекка протестующе шаркнула ногой. Еще ближе – она распахнула глаза и увидела тот самый взгляд, что являлся к ней в ночных кошмарах, в каждом мужском лице.

Рывок, полет. Тонкий визг объял два сцепленных тела, летящих вниз, в чарующее облако снега, под которым скрывалась каменная щетина гор. На утесе остались только смятые следы, которые быстро заметало порошей.

***

— Дема, ты спишь что ли?

Острый девичий локоток ударил его под ребра, и Дема подскочил, еще опьяненный страшным сном. По экрану плыли титры, Рина, симпатичная брюнетка, его девушка, смотрела на него с укоризной.

— Нет, что ты... — Дема потер глаза. — Долго я спал?

— Недолго. Но стонал громко. Приснилась какая-то красотка?

— Ты.

Рина рассмеялась и покачала головой. Какая она все-таки хорошенькая. Не неземная красота, но Дема некоторое время вообще избегал девушек, особенно красивых и бледных. Ему не давало покоя воспоминание о Ребекке – в кошмарах он находил ее мертвой в лесу, вросшей в землю и припорошенной снегом, с синими отметинами на горле. Если бы можно было повернуть время вспять, он бы просто бросил ее, велел бы убираться, а никак не повез бы ее в тот домик.

— Пойду выпью воды. Тебе нужно что-нибудь на кухне?

Рина хихикнула и пожала плечами. Дема вышел из комнаты, и в полумраке коридора его улыбка увяла. Красивая, как ангел, Ребекка. Настолько красивая, что мутит рассудок... "Я верю, что ты спаслась, — подумал Дема. — Верю... потому что больше ни во что не верю. Будь счастлива с другим человеком". Он наполнил стакан и залпом осушил его. За окном катила зеленые волны весна, готовящаяся перерасти в прекрасное лето.