Бесполезная память
Скрип. Холодный, острый, режущий уши скрип. Он перебирал ногами, задевая своими резиновыми башмаками гвоздики, торчащие из ступенек лестницы. Кап. Обернулся: осевшая крыша крыльца размякла и теперь пускала грязные капли, падавшие в лужу у порога. Вздох. Он пошатнулся и наконец вступил на второй этаж. Огонёк. Моргнул, и нет его. Показалось. Шаркая изношенной подошвой, просеменил по темному коридору. Нащупал дверь: такую размякшую, ветхую, как будто мокрую.
Щелк. Он вошёл в комнату, вытер руки о штанину и примкнул к деревянному, тоже хрупкому комоду. Через блеклое, мутное окно проходил тоненький лучик света: солнце ещё таилось за тучами и пасмурное небо жадно царило. Он разглядел замочек в середине первого ящика и трясущимися руками, звонко промахиваясь, тыкал ржавым ключом в скважину. Щёлк. Вытащил стопку помятых бумаг, почти не тронутых гнилью. Много, подумал, почему так много. Снял заполненный доверху рюкзак и принялся нервно выбрасывать вещи: башмак, простынь с детской вышивкой, металлическая, помятая коробка с бижутериями.
Фотография. Намертво приклеенная к толстой рамке с выцарапанными словами: «Нашему сыну». Портрет родителей. Тусклый, полустертый, но как будто ещё живой. Как будто. Запихнул кучу пожелтевших бумаг. Не помещается. Вынул фотографию, поставил на комод, стоявший на еле державшихся тонких ножках. Скрип. Дверь ветхо прикрылась. Ушел. Вздох. Скрип. Дверь ветхо приоткрылась. Вернулся. Взял рамку, втиснул под свитер. Вроде не падает. Он вышел, легонько затворяя шумную дверь.
Огонёк. Моргнул, и нет опять. Да что такое, подумал он. Перекачиваясь, словно умалишённый, он пробрался к лестнице. Дрожащими ногами ступил на ступеньку. Там трещина и звук острый, больной. Перило мокрое, скользкое. Обойдусь без него, решил он. На цыпочках, мелькая между досками как мотылёк, он достиг первого этажа. Тьма, мрак, чернота. А погода подыгрывает: серенеет пуще прежнего небо. Огонёк. Моргнул, а тот остался. Ещё моргнул, он приблизился. Желто-оранжевый, будто тёплый, но резкий свет. Назад ступил, и что-то острое, до дикости колкое, смертельно больное воткнулось в его спину.
Изнуренный крик. И боль опасная, неживая, последняя. Огонёк уже освещал искаженное, уродливое неожиданностью, смертью и ноющей раной лицо.
- Ты переп.... перепута-ал. Это наш... это на-аш сы-ын...,- рывками промычала женщина, уронила свечку и взглянула в глаза мужа.