Клюква на асфальте

Ты человек. И это, тем не менье,
Мне не мешает вовсе жизнь в тебе любить.
Так говорить корректно? Извини, я усложняю,
Во многом сомневаюсь и над этим насмехаюсь
Громоздкими словами.
Объяснюсь...

Дела со мною обстоят примерно так:
Я, видишь ли, к пространным размышленьям склонен,
Но холод их, мне кажется, не трогает тебя.
Точнее мысли о тебе...
Не трогает мой холод.
Хотя... Зачем кому-то трогать мысли?
Какая ж глупость! Право, друг,
Всё это чересчур пространно.

Но как иначе чувство уместить в настолько тесный стих?
Чтоб ритмы были, рифма совпадала...
Ну нет. Тематика любви, пожалуй,
В такой проспекции совсем уж неподъёмна.
На тему смерти, полагаю,
Мне будет легче и приятнее писать.

Представим: здесь стихотворение о смерти.
Начнём сначала. Первый акт.
Название ему: «Диванные мышленья
О сущности вещей».
За авторством знакомого вам друга...
Автограф: «Господин Р. А.», –
Эпиграф: «Помните о смерти», –
И начинаться будет стих примерно как-то так:

«Есть после жизни, предположим, тьма...
А может даже свет, распределитель, лимбо
Или, положим, ничего.
Зависит от того, как расписать надгробье
И от того, каким запомнится покойник.
Мы будем помнить бедного, иль будем вспоминать...»

Что думаешь насчёт моих суждений?
Ах значит так?
Смеёшься надо мной?

Я знаю. Не в обиде. Каюсь –
Рановато
Писателю зелёному о вечном помышлять.
Однако странная отсылка к смерти
Была тут попросту необходима:
Мне нужно было (ты прости мне эту хитрость) красиво и изящно подвести к тому,
Что самое простое для меня в стихотвореньи –
Об отстраненном и туманном размышлять.

Ну то есть как? Не то чтобы я прямо размышляю...
Скажу побольше умных слов,
Добавлю пару связок вроде «например», «во-первых», «во-вторых»,
«Таким вот образом» дополню
И вывод чем-то обобщенным подменю...

Но – слава небесам! –
Последний месяц-два
Дышалось всё не тем
И думалось не то.

Спроси-ка: почему?

Отвечу. В сердце мне
Прокралось странное, живое чувство...
Далекое от веры в логистически прекрасный,
Но, всё же, пустословный грех.
И не могу ни описать, ни поделиться...
Такое чувство! Отняло все силы
И наконец-то победило мой язык.

Он онемел и стал совсем холодным...
Я жабу будто проглотил.
Не очень-то живую, но со звуком.
Я жаб таких особенно боюсь.
И очень хочется молчать, чтобы не квакнула она случайно
Какой-нибудь особенно посмертный «квак».

Но мы вернёмся к теме разговора.
Как видишь, всякое живое чувство,
Порочат слишком сложные, чиновничьи слова.

Вот, например, канцелярит.
Прелюбопытный сэр –
Он в сером сюртуке, с моноклем иль с биноклем,
Похож походкою на крысу в мире мысли –
И страсть как любит чувства грызть и разорять.
Знакома с этой крысой канцелярской?
Была б знакома – презирала.
Откуда знаю? Видишь ли,
Я с серым грызуном уже который год в родстве...

Семью не выбирают, ты же знаешь.
Тут нет ничьей вины: среда дурна.
Ты грех отцу-канцеляриту отпусти, не хмурь так сильно брови;
Ей богу, он не виноват.
Он вырос как и я: среди бумажек, справок, документов –
И с мамой говорил на скудно-вводных, деловых словах...
Мы просто (я и папка) не умеем по-живому с словом обращаться –
И люди мы не те, да и среда не та.
Я это говорил? Прости что повторяюсь:
Всё это мёртвый мой, отеческий язык.

Я – гражданин небытия. Приехал на автобусе из ада,
В России только так –
Проездом, иностранцем;
А раз живой язык мне иностранен,
Честнее и вернее будет
По-человечески достойно
В конце строфы стыдливо замолчать.

Но я болею графоманскою болезнью –
Болезненным желаньем приземлять что вижу,
А знаки обращать в слова...
Лечиться надо было. Теперь уж всё – приплыли.
Дошла секира-пустомеля до тебя.

Сижу и думаю: пора бы подступиться,
Пора бы, если начал, как-то так сказать... Чтоб не убить словами ценное мне чувство.
Амур треклятый! Слово подсказал бы,
Раз наповал решил в меня стрелять...

Я должен выразить любви стрелу, я должен рисовать словами...
Но рисовать я и подавно не смогу.
Могу отчёт составить.

Значит так.
Случилось это летом, в 9:20.
Хотя, возможно, даже и весной.
Весна тире зима, примерно так.
Наверное, в то утро было солнце.
А может быть шёл дождь...

Да ну этот отчёт.

Не создан я для чувств: взамен эмоций – камень.
Мне сложно воспевать любовь и видеть красоту...

Поэт я, говоришь?
Приятно. Очень. Правда.
Не буду отрицать.
Пусть буду я поэт...

Но несколько иного толка.

Поэтам лирики милей
Бывают только звуки музыкальной залы.
А я считаюсь странным ответвленьем от поэтов,
Кому меню, инструкция, газета,
Или, порой, состав на пачке макарон,
Написанный особо витьевато:
Е2, Е3, краситель, сода, вата –

(Чего там не найдёшь! Искусство, право!)

И вот какие-нибудь дрожжи, сахар, соль,
По духу мне бывают ближе чем простой
Веселый стих.

О, стих, непревзойдённый в лаконично-светлых свойствах...

Непревзойдённый, как твой смех.
И видишь, я – большой дурак – опять и снова
Пытаюсь говорить большие глупые слова.
Непревзойдённый смех! Как это пошло, право...
Но всё же, дорогой мой человек!
Пускай по-своему, но я люблю тебя.

Давай поговорим о чём-нибудь туманном?
О том, что мне даётся более всего.
О времени, о смысле жизни окаянном...
Я буду говорить пространно, сложно, (в целом, мало),
А ты смеяться над гордынею моей.

Гордыня... Хорошо звучит, пожалуй.
Вот это слово более всего
Описывает склад души моей картонной.
Оно здесь всяческой «прагматики», «логистики» верней.

Гордыня всё это – ухищренье сноба,
Попытка миру полноту души и мыслей показать...
Но только показать.
И это основное в предложеньи слово:
За ширмой сложных фраз мне нечего скрывать.

Вот видишь, взялся я писать тебе посланье –
И вот уже который лист пишу всё про себя.
Плету вот эту пеструю, смешную ширму –
Тяну, тяну...
И слова светлого боюсь сказать.

Ты проще, у тебя душа полнее.
Ты чувствуешь, ты мыслишь, веришь:
Ты – не я.
И страшно жизнь твою, такому гордецу скупому,
Рукой неверной,
Словом глупым,
В бумажке серой
Записать.

Тут нужно фото. Может быть картинка.
Кассета? Пленка? Фильм? Рентген?
Но я же не художник, и не врач – не режиссер, не кинокритик;
Могу в искусстве этом я чего-то не понять...
Есть у меня один-единственный, посредственнейший навык:
Свои бессвязные словечки криво рифмовать.

Чертить картинки я умею только по линейке;
Чужда мне легкость кисти, ручки, чудо-аппарата (того, который фотографии даёт)...
Так вот. Я, видишь ли, стесняюсь
Своею топорной рукой твой образ замарать.

До чёрных пятен затереть художественной клячкой,
Превышенною точностью убить.
Как сохранить мне яркий твой,
Подобный солнцу взгляд...

(Подобный солнцу! Оторвать бы мне язык!)

Его не описать (я, если что, про образ):
Не нужны образу ни строфы, ни слова.
Как времени, судьбе, искусству и пространству
Не нужен мёртвый мой язык и эти имена.

За жизнь людскую было лишь одно достойное произношенья слово...
Ты знаешь, это слово – Бог.
Но я шучу: не люди создали такое.
Творцы, быть может.
Впрочем, это всё не то.

Тебе я подарил бы песню. Да какую!
Что б были звуки, слово, чувство, такт!
Что б слушали её детишки по дороге в школу...
Но петь я не умею – вот напасть.

Ещё я думал раньше, что таланта не бывает.
Есть, мол, наставники, усилье воли, да и всё.
Но только вот, похоже, очень в этом заблуждался:

Талант под небом есть –
Его нет у меня.

Талант у тех, кто предложения слагает в звуки
И видит сочетанья там,
Где сын канцелярита видит только книжку в твердом переплёте.

Ты знаешь, я же сноб – дешёвых не люблю бумаг.

Из книжек я ворую эти сочетанья:
Метафоры, эпитеты, гиперболы, отдельные слова...
Беру хорошее у тех, кто сочетать умеет,
Но не хочу ворованного для тебя.

Ты не достойна копий... Ошибаюсь.
Хотел сказать: подделка – слишком низко для тебя.

Как я уже писал, моё стихосложение – фальшивка,
Поэтому давай сойдёмся, милый друг, на том,

Что ты прекрасна.

Я люблю тебя...

Пожалуй, всё.

Пытаюсь проще быть,
Хоть это очень сложно.
Прости что намудрил!
Я не со зла, поверь.

Словами глупыми бросаться хватит...
Сожги эту тетрадку.
Силь ву пле!

19 марта 2021