Прилив
Мы сидели на краю. Не мира — мира как раз было слишком много вокруг: бесконечное, равнодушно-спокойное море, сливающееся на горизонте с таким же бесконечным небом. Мы сидели на краю нашего времени. Песок под ладонями был ещё тёплым от уходящего дня, но тепло это было обманчивым, как воспоминание.
Нас было четверо. Я, Ник, который вместо страха вцепился в свою вечную браваду как в якорь, и две девчонки — Кейт с её длинными рыжими волосами и тихая Сью. Мы не говорили о конце. Мы смотрели, как солнце, огромное и апельсиновое, медленно пьёт воду, окрашивая всё в багровые и золотые тона. Самый красивый закат на свете. Последний.
Мы ждали. Ждали, когда придёт оно — то ли изнутри, то ли с моря, то ли просто тихо щёлкнет какой-то выключатель. Ждали нашего конца, как ждут последней остановки в долгой и утомительной поездке.
И тогда что-то внутри меня дрогнуло. Не боль, а пустота, внезапный холод в самой глубине груди. Я встала. Песок зашуршал под ногами. Я хотела что-то сказать — может, шутку, может, просто «смотрите», но вместо слов из горла вырвался спазм.
Я наклонилась, и на ладонь, подставленную инстинктивно к губам, упали тёплые, алые капли. Они ярко выделялись на фоне бледной кожи. Я смотрела на них с отстранённым любопытством, будто это было не моё тело. Потом подняла голову и повернулась к ним.
Трое пар обездвиженных глаз смотрели на меня. Ник сжал кулаки, Кейт прикрыла рот ладонью. В их взглядах не было ужаса — только глубокая, бездонная печаль и понимание. Протокол начался. С меня.
— Ну вот и всё, — сказала я тихо. Мой голос прозвучал хрипло, но спокойно. В этой фразе не было сожаления. Только констатация. Как «дождь пошёл» или «чай остыл».
А потом мы уже сидели на невысоком бетонном заборчике, всё так же лицом к морю. Солнце почти коснулось воды, растянувшись в длинную огненную дорожку. И тут ко мне вернулось всё сразу. Не абстрактное «умирание», а пронзительное, детское, животное: Я не хочу умирать.
Слёзы хлынули сами, горячие и солёные, смешиваясь с солёным же ветром. Они текли по моему лицу, капали на колени, и я даже не пыталась их смахнуть.
— Я не хочу умирать, — прошептала я уже в полную силу, голос срываясь на высокой, жалобной ноте. — Я ещё ничего не… Я не хочу.
Это было не геройство. Не смирение. Это был чистый, неудержимый протест жизни против небытия.
И тишина вокруг разбилась. Кейт сначала просто смотрела на меня, а потом её собственное лицо исказила гримаса боли. Она всхлипнула, за ней — Сью, тихая Сью, которая до этого лишь сжимала её руку. Они плакали не из-за меня. Они плакали из-за себя. Из-за того, что мои слова вытащили наружу их собственный, задавленный ужас. Мы плакали втроём, а Ник сидел, ссутулившись, глядя в песок, и лишь его плечи слегка вздрагивали.
Мы плакали, глядя на самую красивую в мире картину. Плакали, потому что хотели видеть завтрашний рассвет, хотели мороженого, хотели ругаться из-за ерунды, уставать, скучать, мечтать. Просто жить.
Солнце сделало последний глоток воды и исчезло. Над морем осталась лишь багровая пелена, медленно темнеющая. Наш конец ещё не наступил. Он только приближался, и теперь мы ждали его не молча, а всхлипывая и держась за руки. Это было страшнее. Но в этом был последний, отчаянный шум того, что значит — быть здесь. Пока ещё — быть.